*смотрит на подписчиков* вижу, вы стойкие люди 😂

С чем сталкиваются россиянки в тех редких случаях, когда они все же обращаются в суд по поводу дискриминации. Как утверждают эксперты, чаще всего немногочисленные иски по дискриминации наталкиваются на довольно глухую стену непонимания. Что свидетельствует о резком разрыве между российским законодательством в этой сфере и соответствующей правоприменительной практикой.

Показательно, например, что российские судьи в большинстве своем убеждены в том, что дела, связанные с дискриминацией по признаку пола, являются социально незначимыми — неопасными и даже несерьезными. Эти представления российского судебного корпуса сложились под воздействием многих факторов. В их числе — и отношение к женщинам как к гражданам и работникам «второго сорта», все еще бытующее в российском обществе, и отсутствие развитой практики ведения судебных дел в этой сфере, и, наконец, теоретическая неопределенность, невнятность понятия «дискриминация» в российском праве.

Не только средний российский судья, но и юристы-теоретики не слишком вникают в тонкости права в этой сфере. Отсутствие теоретически обоснованных и хорошо проработанных представлений о дискриминации не дает возможности в полной мере доказать конкретный факт дискриминации в случае обращения потерпевшей стороны в суд. Судьи крайне неохотно принимают подобные иски. При этом они настаивают либо на использовании внесудебных практик урегулирования конфликтов, либо на переквалификации искового заявления. То есть на том, чтобы истец обжаловал не факт «дискриминации», а конкретный случай нарушения трудового законодательства.

Откуда возникает сама возможность данных требований? Дело, прежде всего, в том, что в действующих российских законах существует несколько разных толкований понятия «дискриминация». Оно расшифровывается и как «различие», и как «нарушение», и «ограничение». Кроме того, в Конституцию РФ введены термины «отрицание» или «умаление» прав человека (статья 55-я). Под ними также подразумевается нарушение прав человека. В конституционном праве «умаление» предполагает несколько возможных вариантов поведения по отношению к субъекту правоотношения. Первый из них требует создания условий для использования действующего права. В этом плане умаление права есть несоздание условий для использования прав человека и гражданина, или не предоставление возможностей для реализации прав человека и гражданина.
Другой аспект умаления есть непонимание субъектом правоотношений своих возможностей реализовать право. У него это право есть, но его применение осложнено степенью развитости правовой культуры, той или иной социальной позицией и т.д. То есть, сам дискриминируемый в силу особенностей своего правового сознания просто не понимает, что он может быть отнесен к категории лиц, подвергающихся дискриминации. Поскольку в Конституции термин «умаление права» не уточняется, а в других нормативных правовых актах этот термин, как правовая категория, не употребляется, как правило, судьи сами пытаются понять, что это такое.

Подчеркнем еще раз, их представление о гендерной дискриминации во многом предопределено отношением к ней как к явлению социально незначимому. Именно поэтому судьи не склонны связывать проявления дискриминации с уголовно наказуемыми действиями даже в случаях явного пренебрежения нормами Трудового законодательства.


Светлана Айвазова
Возможности использования судебной системы для защиты от дискриминации по признаку пола в сфере труда и занятости в современной России

В какие теории заговора верят люди?
По данным опроса YouGov, наиболее широкой поддержкой пользуется теория о существовании «мирового правительства» – группы лиц, стоящей за официальными властями и тайно управляющей миром: например, в Кении в это верят 72% опрошенных, в Мексике – 47%, в США – 31%, в Великобритании – 18%, в Германии – 23%, в России – 41% (опрос ВЦИОМ в 2023 г. показал, что в существование мирового правительства верят 49% россиян).

Довольно многие верят в то, что от общественности намеренно скрывают вредные последствия прививок (например, так думают 50% опрошенных в Нигерии, 28% в США, 15% в Швеции, 35% в России), а коронавирус никогда не существовал и является мистификацией, за которой стоят «могущественные силы» (30% респондентов в Индии, 23% в ЮАР, 15% в Польше).

Живуча и теория, что высадка американцев на Луну в 1969 г. была инсценировкой: в этом, например, убеждены 36% респондентов в Таиланде, 9% в США и 31% в России (согласно опросу, проведенному ВЦИОМ в 2020 г., – 49%).

В целом среди 24 стран выборки YouGov больше всего теории заговора распространены в Индии, ЮАР, Кении и Нигерии (от 26% до 72% верящих в тот или иной «заговор»), а наименьшая доля приверженных конспирологии – в Дании (от 3% до 10%).

Последствия веры в теории заговоров могут быть даже полезными, если поощряют правительства к большей прозрачности: выявляя несоответствия в официальных версиях события, конспирологические теории могут открыть для обсуждения вопросы, которые в противном случае никогда не стали бы обсуждаться, отмечается в обзоре, сделанном Карен Дуглас, психологом из Университета Кента, с соавторами. Однако чаще всего теории заговора несут опасные социальные, экономические и политические последствия: усиливают дискриминацию и предрассудки по отношению к определенным группам (например, этническим или религиозным), способствуют снижению доверия к общественным институтам, распространению недоверия к научной информации, размыванию социального капитала, могут вести к усилению радикализма и экстремистского поведения.

<...>

Теории заговора часто появляются в качестве логического объяснения событий или ситуаций, которые сложны для понимания. Потребность в нем особенно усиливается в периоды высокой неопределенности, когда у людей возрастает стресс и мотивация находить закономерности в происходящем. Поиск причинно-следственных связей – основная часть процесса построения стабильного, точного и внутренне непротиворечивого понимания мира, и теории заговора могут предложить такие связи, когда люди ощущают неуверенность и нехватку информации. Другими словами, одна из причин возникновения и живучести теорий заговора – потребность в знании и уверенности, поясняла в интервью Американской психологической ассоциации Карен Дуглас, профессор социальной психологии Кентского университета.

Дуглас и ее коллеги систематизировали психологические факторы, которые обуславливают популярность теорий заговора. Помимо потребности в понимании окружающего мира, за верой в конспирологию могут стоять также экзистенциальные мотивы: конспирология может привлекать людей, когда возникает ощущение, что окружение перестало быть безопасным, а возможности контроля над ним ограничены или утрачены. Исследования подтверждают, что люди склонны прибегать к конспирологии, когда встревожены или ощущают собственное бессилие, отсутствие психологического или социально-политического контроля. Обращение к теориям заговора может дать в таких ситуациях некоторое компенсирующее чувство, позволяя объяснить происходящее с точки зрения, альтернативной официальным версиям, или по крайней мере объяснить причину невозможности контроля над ситуацией.

У распространения теорий заговора могут быть и социальные мотивы. Человеку важно ощущать принадлежность к определенной группе и поддерживать ее и собственный положительный образ. Теории заговора позволяют перекладывать вину и ответственность за негативные результаты на других и таким образом поддерживать образ себя и своей группы («мы») как компетентных и нравственных, но игнорируемых влиятельными и беспринципными другими («они»).


Ирина Рябова
«Всей правды мы все равно не узнаем»: почему люди верят в теории заговора

Бабушка просила: «Поедешь в лес, привези калины.
После морозов этой ягоды нет слаще.
Помню, мы в детстве лакомились ею».

Я ехала в лес в громадном жёлтом «Икарусе».
Я шла в лес мимо цыганского поселка,
мимо пёстрых индюков, улюлюкающих, как индейцы.
Я рвала калину, набивала ею карманы.
Ягоды лопались, кровь их была густа.

Руки мои были в крови калины,
рот полон хинной горечи,
сквозь которую едва пробивалась слабая кислинка.
«Это потому, что ещё нет морозов», – говорила бабушка.

Когда её хоронили, морозов не было.
Калина стояла, покрытая белыми цветами.

С тех пор я рвала калину каждую зиму,
в каждом лесу, в который могла поехать:
на скрипучем ПАЗике, воняющем дизелем,
бодрой «десятке» с кубиками на лобовухе,
красивой электричке с голосом районной методистки,
внедорожнике с заваленным мусором пассажирским сиденьем.

Калина всегда была горькая,
даже если стояли морозы под тридцать.
Ягоды замерзали, как пластиковые бусины,
я раскусывала их, зубы немели и ныли.
Я не понимала, что у меня во рту –
кровь из прокушенной десны или ягодный сок.

Сладости не было.

Сегодня я снова сорвала коричневую ветку
с целым зонтиком нетронутых птицами ягод
и поняла: они просто не умеют быть сладкими.

Так хочет память маленькой девочки, говорящая ртом старухи,
память о нищем беззаботном детстве,
которое не знает о себе
ни что оно беззаботное, ни что нищее.
Есть только чудо мороза, узоры его на стёклах,
и заиндевелый куст, усыпанный красными ягодами.

И нет белее этого снега.
Нет сильнее этого холода.
Нет слаще этой калины.

Принеси мне алую ветку с мороза.
Я буду ждать, когда калина станет сладкой.



Любовь Колесник

Ситуация супружеского насилия изменяет и распределение нагрузки, связанной с ведением домашнего хозяйства. В то время как среди женщин, не подвергающихся насилию, те, кто выполняет в одиночку всю или большую часть работы по дому составляют ровно половину, среди женщин, подвергающихся насилию, доля таких женщин колеблется от 81% (группа экономического насилия) до 70% (группа физического насилия). Тут тоже выигрыш мужей, практикующих разные виды насилия, очевиден.

В основе такого перераспределения власти в пользу мужчин - насильников лежит, по-видимому, страх, который они внушают своим женам. Тут данные также крайне выразительны: среди женщин, свободных от любого вида насилия испытывают страх перед мужем 4%; среди женщин из группы психологического насилия - 50%; из группы экономического насилия - 44%; среди жертв физического и сексуального насилия - 35% и 34% соответственно.

Таким образом, по данным женской выборки оказывается:

- Супружеское насилие и распределение власти в семье действительно очень тесно связаны. В семьях с любым видом насилия происходит перераспределение власти в пользу мужчины - насильника. Следует, правда, оговориться, что исходя только из данных исследования, нельзя однозначно говорить о том, что именно является первичным - насилие или мужская власть. Можно предположить и то, что вероятность проявления супружеского насилия выше в семьях, где муж или оба супруга исходят из идеи мужского главенства, и то, что, наоборот, применяя насилие, муж "завоевывает" власть.
- Наиболее "эффективными" инструментами для "захвата власти" мужчинами являются психологическое и экономическое насилие, а наименее "эффективным" - физическое. Физическому насилию женщины подвергаются, вероятнее всего, в тех случаях, когда психологические и экономическое насилие оказывается неэффективным или у мужа не достаточно ресурсов, чтобы их применять. И именно это и заставляет мужчину утверждать свои властные полномочия при помощи физической силы. Напомним, что, больше всего женщин, боящихся своих мужей среди жертв психологического насилия - если женщина и так боится мужа, то у него нет необходимости дополнительно запугивать ее физической расправой.

Данные мужского массива не так однозначны. Наиболее эгалитарными семьями по всем показателям, как и в случае с женщинами, оказываются семьи, чистые от проявлений насилия. К насилию же в семье склонны или мужчины, уверенные в том, что власть принадлежит именно им или (в меньшей степени) те, кто считает, что большей властью обладает жена.

Так, среди мужчин- не насильников те, кому никогда не приходится делать что-то или, наоборот, отказываться от чего-то из-за требований жены составляют 36%, то среди мужчин-насильников их доля колеблется (в зависимости от вида насилия) от 12% до 18%. В то же время, среди мужчин из всех групп насилия повышена доля тех, кто считает, что жене приходится уступать его требованиям чаще, чем ему - требованиям жены (от 8% в группе без насилия до 20-24% в группах различных видов насилия). Однако, доля тех, кто считает, что уступать чаще приходится ему, а не жене среди насильников также больше (соответственно, от 7% в группе без насилия до 12-16% в группах насилия.).

Таким образом, для мужчин насилие - это способ либо проявить свою власть над женой, либо (в меньшей степени) бороться за эту власть. При этом различия между разными видами насилия у мужчин выражены далеко не так сильно, как у женщин. Можно предположить, что для мужчин-насильников все виды насилия примерно равнозначны и равновозможны - это просто набор инструментов для того, чтобы подтвердить или установить свое главенство.

То, что это действительно так, подтверждается следующими данными. Мужчины, практикующие другие виды насилия, кроме физического, с очень большой степенью вероятности допускают, что могут ударить жену. Если среди мужчин из группы "не насилия" такую возможность допускает 22%, то среди мужчин из группы психологического насилия - 64%; из группы экономического насилия - 78%, а из группы насилия сексуального - 89%.

Ирина Горшкова, Ирина Шурыгина
Насилие против жен как проблема социологического анализа

Все реже хочется говорить,
все чаще -- готовить салат.
Хочется повторять действия,
в результате которых нет боли.

Собственно, повторять действия,
в результате которых что-то божественное:
например, салат, или печенье,
или аккуратно застеленная постель.


Сабрина Брило
2020

Является ли сексизм наличной реальностью или это артефакт, присущий ранним обществам Третьего мира? Мне кажется, что этот вопрос имеет прямое отношение к пищевым табу, направленным на женщин. Если мы обратимся к проблеме недоедания среди женщин, которое усугубляется пищевыми запретами, половой дискриминацией, религиозным статусом и другими преградами для честного распределения энергии, то обнаружим, что всё это — факты сегодняшней действительности, фиксируемой в Африке, Индии, Северной Африке и др. До сих пор эти явления служат инструментами гендерной сегрегации. Когда одно проявление несправедливости — недоедание среди женщин, заложено в другой несправедливости — неравном доступе среди людей к продовольствию, должно ли это изменить нашу реакцию на женское угнетение? Каким образом мы должны чувствовать себя как феминистки, если аргументы в пользу освобождения женщин в этих обществах имеют место в контексте экономического развития и необходимости увеличения рабочей силы для социальных преобразований?

Одни женщины вынуждены работать со знанием того, что перестроенная экономика повлечет за собой усиление полового неравенства — в рамках которого существует ограниченный доступ к еде, орудиям труда, образованию. Другие хотят уничтожить сексизм, через установление феминистской идеологии. Мы можем определить стратегию по преодолению сексизма только когда точно сойдемся в вопросе о его источниках. Но нужен ли нам точный ответ для того, чтобы начать действовать?

Нам необходимо сосредоточить свою активность на самом массовом уровне, чтобы не повторить ошибок белого американского феминизма. Если мы возьмем на себя обязательство объединить универсалистскую борьбу за экономическую справедливость и феминистскую борьбу по освобождению от последствий сексизма, то как мы переведем эту борьбу на действия по достижению всеобщей выгоды? Одним из таких направлений будет сосредоточение внимания на женщинах-фермерах, маркетологах, производительниц, поварок и на проблемах ограничения питания женщин. В бедных странах фиксируют очень высокий процент женщин с анемией. Если мы знаем, что беременность требует увеличения количества потребления калорий на 80 000, а каждые 6 месяцев лактации — на 135 000, становится очевидно, что один пол платит за существование человечества (или конкретного общества) намного больше, чем другой. И этот пол должен получать справедливое количество пищи.


Перевод: Лана Узарашвили
Быть женщиной – доедать крошки: пищевые табу против женщин
Из журнала Heresies: Food is a Feminist Issue (vol. 6, №1, Issue 21, 1987)

Притом что крестьянки трудились на полях и зачастую делали ту же работу, что и мужчины, дома их ожидал свой, уже чисто женский фронт работ, напрямую связанный с домоводством и воспитанием детей. Уже упоминавшееся «Письмо о святой девственности» призывало женщин жить в целомудрии и вере, однако замужним крестьянкам для достижения этой цели приходилось много и изнурительно трудиться. «Письмо» вопрошало читательниц:

На какое положение обрекает себя женщина, если, войдя в дом, она слышит, как надрывается ее ребенок, видит, как кошка тащит со стола еду, как собака вертится возле припасов, как ее хлеб подгорает в печи, как теленок жует губами, ища вымя, как в котелке над очагом булькает вода, — и слышит, как ворчит ее муженек. Пускай это звучит нелепо, однако тебя, девица, должно еще наипаче отвратить [от брака], ибо поверь, что женщине, попытайся она совладать со всеми делами, будет совсем не до шуток.

Этот фрагмент дает нам отличный пример домашних забот, возложенных на плечи замужней женщины, причем из него явствует, что ворчливые мужья не испытывают ни малейшего желания помогать женам. На крестьянскую женщину возлагалась обязанность ходить за мелкой домашней живностью, так что вороватые кошки и собаки, как и голодные сиротствующие телята, находились на ее попечении. (Крестьяне зачастую держали скотину в том же помещении, в каком жили сами, чтобы всем было тепло и можно было обойтись без лишних затрат на крупные надворные постройки, правда, отдельно стоящие коровники и хлева тоже не были редкостью.) К тому же в сельской местности хлеб выпекали дома, и делать это должна была хозяйка. Как и готовить пищу — вот откуда в «Письме» появился булькающий над огнем котелок. Прибавим к этому, что в такой напряженной обстановке женщина еще растила своих детей. И, как можно предположить, плачущий малыш, по мнению главы семейства, просто не заслуживал внимания отца.

Вдобавок на плечи женщин ложилось еще множество других забот, особенно в сельской местности. Женщины таскали воду для бытовых нужд. На Британских островах и в долинных местностях, где было более влажно, с этим было проще, но таскать воду все равно было тяжело. Ее женщины брали в колодцах, родниках, речках или в других ближайших источниках. Зато в более засушливых районах Южной Европы, чтобы найти и принести воду, иногда требовалось больше времени, и такие походы за водой иногда даже оказывали влияние на городскую архитектуру. Так, в Кастилии мосты над речками и ручьями, служившие для входа и выхода из городских ворот, приходилось проектировать достаточной ширины, чтобы по ним могли пройти женщины с кувшинами воды. Хотя эта повседневная обязанность была не столь трудоемкой, как стирка, она обременяла и без того полную хлопот жизнь женщин скромного достатка, как сельских, так и городских, и представляла собой по-настоящему тяжелый, отнимающий много сил физический труд.

Точно так же средневековое общество считало исключительно женским занятием стирку, как ни тяжела была эта работа. Мир Средневековья, как и огромная часть современного мира, не располагал таким удобством, как водопровод. Так что воду нужно было с трудом натаскать не только для купания, но и для стирки, а потом еще и нагреть. Делать эту тяжелую физическую работу общество предоставляло женщинам. Стирка считалась занятием настолько сугубо женским, что в написанных мужчинами исторических трудах, где объясняется, как была поставлена стирка, авторы нередко осуждают женщин за сплетни, которым, что не удивительно, женщины вовсю предаются во время работы. Так, в Бретани места, куда женщины собирались для стирки, приобрели название «женских судов». И там-то, пока женщины стирали, полоскали, отжимали и выколачивали белье, «языками работали не менее рьяно, чем своими колотушками; это здесь вершится женское правосудие, не знающее малейшей пощады к мужскому полу». Стирка одежды занимала несколько дней. Сначала грязное белье замачивали, чаще всего на ночь. Затем белье слоями выкладывали в корыто, причем самые грязные вещи клали на дно, накрывали сверху куском ткани, а на нем размещали разные вещества для более эффективного замачивания — например, слой древесной золы, иногда в смеси с крапивой, яичной скорлупой и мыльным корнем2. Поверх всего этого наливали кипяток, а что переливалось за края, собирали, снова доводили до кипения и опять заливали в корыто — и так раз за разом на протяжении от десяти до двадцати часов. На следующий день замоченное белье тащили к источнику проточной воды — в баню или на берег местной реки. Белье взмыливали, отстирывали, отбивали колотушками, выполаскивали и как следует отжимали, прежде чем развесить для просушки на ветвях деревьев или на веревках.


Элеанор Янега
Как выжить женщине в Средневековье. Проклятие Евы, грех выщипывания бровей и спасительное воздержание

Между 1975 и 2015 годами реальный ВВП США – объем экономики с поправкой на инфляцию – вырос примерно втрое, с 5,49 трлн до 16,58 трлн долларов. Производительность в течение этого периода выросла более чем на 60 %.

Однако начиная с 1979 года реальная почасовая оплата труда огромного большинства американских рабочих стагнировала или даже падала. Иными словами, на протяжении почти четырех десятилетий небольшая элита присваивала почти все выгоды от растущей экономики. Увидеть, кто входит в эту элиту, не составит особого труда. Марк Цукерберг бросил Гарвард в возрасте 19 лет, чтобы запустить Facebook. Сейчас ему немного за тридцать, и, по данным Forbes, за год до середины 2016 года состояние Цукерберга выросло на 18 млрд долларов, подобравшись к общей сумме, оцениваемой в 70,8 млрд долларов. Он является четвертым из богатейших людей в США и пятым – во всем мире.

Господствующие представления о том, что рост неравенства в американской и многих других экономиках происходит благодаря неким очень умным индивидам, достигающим особенных успехов в инновационных секторах, противоречат здравому смыслу. Несмотря на то что богатство создается посредством коллективных усилий, масштабный дисбаланс в распределении выгод от экономического роста чаще был результатом изъятия богатства, потенциальный размах которого чрезвычайно усилила глобализация.

В конце II квартала 2016 года у Facebook имелось 1,71 млрд активных пользователей в месяц – почти каждый четвертый житель планеты. Дисбаланс в распределении выгод от экономического роста является первопричиной увеличения социального неравенства во многих развитых экономиках, что, в свою очередь, имеет глубокие политические последствия – в их числе можно рассматривать, например, и британский референдум по вопросу выхода из Евросоюза. Многие из тех, кто ощущает, что глобализация сделала их аутсайдерами, предпочли голосовать за брекзит.

Значительную долю вины за плачевные результаты получившего всеобщее признание дискурса о ценности должны взять на себя экономисты. Мы перестали обсуждать категорию ценности и, как результат, позволили одной истории о «создании богатства» и «создателях богатства» господствовать почти бесспорно.

<...>

Чтобы предложить подлинные изменения, мы должны выйти за рамки решения изолированных проблем и разработать общие принципы, которые позволят сформировать новый тип экономики – экономику, которая будет работать на общее благо. Это изменение должно быть глубоким. Недостаточно дать новое определение ВВП, с тем чтобы этот показатель включал индикаторы качества жизни, в том числе измерения счастья, условно начисляемую ценность неоплачиваемого труда по «уходу» и бесплатной информации, образования и коммуникаций в Интернете.

Недостаточно и облагать налогами богатых. Хотя подобные меры важны сами по себе, они не соответствуют самому значительному вызову – такому определению и измерению коллективного вклада в создание богатства, чтобы у изъятия ценности было меньше возможностей выдавать себя за создание ценности. Как мы видели, идея, что цена предопределяет ценность, а лучшим механизмом определения цены являются рынки, имела всевозможные вредоносные последствия. В качестве резюме выделим четыре из них.

Подобный нарратив придает смелости тем, кто занимается изъятием ценности в финансах и других секторах экономики. В данном случае никогда не задаются главные вопросы: какие виды деятельности создают добавленную ценность в экономике, а какие просто изымают ее в пользу продавцов? В рамках сегодняшнего образа мысли финансовый трейдинг, грабительское кредитование, вложения в ценовые пузыри на рынке недвижимости – все это по определению деятельность, добавляющая ценность, поскольку ценность определяется ценой: если предполагается некая сделка, то в ней есть и ценность.

Если фармацевтическая компания с тем же успехом продает лекарство по цене в 100 или 1000 раз дороже себестоимости, в этом нет проблемы: ценность предопределена рынком. То же самое – главы компаний, которые зарабатывают в 340 раз больше рабочего средней квалификации (фактическое соотношение 2015 года для компаний из списка S&P 500). Ценность их услуг предрешил рынок – и всё тут. Экономисты осознают, что некоторые рынки несправедливы – например, когда Google обладает чем-то вроде монополии на поисковую рекламу. Однако экономисты слишком часто находятся в плену у нарратива рыночной эффективности, чтобы задаваться вопросом, являются ли эти доходы действительно справедливо заработанными прибылями или же попросту рентами. Различие между прибылями и рентами в самом деле не проводится.

Представление о том, что цена эквивалентна ценности, стимулирует компании ставить на первое место финансовые рынки и акционеров, предлагая другим заинтересованным сторонам как можно меньше. Такой подход игнорирует реалии создания ценности как коллективного процесса. В действительности все связанное с бизнесом той или иной компании – особенно лежащие в его основе инновации и технологическое развитие, – тесно связано с решениями, принимаемыми избранными правительствами, с инвестициями, которые осуществляют школы, университеты, государственные структуры и даже с действиями некоммерческих институтов. Лидеры корпораций говорят не всю правду, утверждая, что только акционеры берут на себя реальные риски и, следовательно, заслуживают львиной доли прибылей от функционирования бизнеса.


Мариана Маццукато
Ценность всех вещей. Создание и изъятие в мировой экономике

Значимой проблемой является образ женщины в СМИ. Он накладывает отпечаток на имидж женщин в целом, что в дальнейшем может стать препятствием на пути их политической карьеры, так как в общественном мнении женщины будут выглядеть слабыми, менее значительными и важными, чем мужчины, а значит, не способными эффективно представлять общественные интересы, формировать справедливую социально- политическую повестку и отстаивать интересы различных групп населения.

Ученые из Италии представили интересное исследование, посвященное виктимизации женщин в СМИ. Они провели контент- анализ итальянских газет и выявили наиболее часто встречающиеся сюжеты, содержащие факты, направленные на дестабилизацию социального положения женщин в обществе, а также описания ситуаций насилия, в которые часто попадают женщины. Одним из значимых выводов являлся тезис, что в СМИ «оправдывается» поведение мужчин, которые проявили агрессию — то есть журналисты практически в каждом подобном сюжете приводят факты, которые могут сгладить факт произошедшего насилия над женщинами.

Так, среди наиболее часто встречающихся, в СМИ приводились следующие доводы: «влюбленные ссорятся — только тешатся»; такая огромная любовь не может считаться преступлением; «любовь не прекрасна и не весела, если она не остра и не сопровождается разбирательствами (судебными)». Мужчины, совершившие преступление или насилие над женщинами, никогда не описываются и не оцениваются журналистами однозначно как преступники; их никогда не обвиняют напрямую за насильственные действия. С другой стороны, пострадавшие женщины описываются в СМИ с позиции присутствия их вины (хотя бы частичной) в том событии, которое произошло, даже если было совершено убийство.

Еще одно наблюдение, которые сделали итальянские спикеры, касается репрезентации социальных ролей женщин в СМИ. Так, исследователи отмечают, что часто в газетных заголовках указываются только имена женщин, но опускается информация об их профессии или сфере деятельности, даже если они являются представителями таких социально значимых профессий, как врач или учитель. В то же время, когда речь идет о мужчинах, обычно указывается их род деятельности, а также иная позитивная социальная характеристика. Это дает основание говорить о том, что СМИ, подавая такой материал, изначально занижают социальный статус женщин, представляют их менее сильными, значительными и не-зависимыми, а также не включают значимую социальную информацию, характеризующую героинь с позитивной стороны.



Марина Милованова, Елена Ирсетская
Гендерный баланс и социальная справедливость как основа здорового общества

В понедельник Маша ущемила трёх мужиков, а ее партнёрка Люба на двух больше, и так всю неделю. Сколько всего мужиков повесилось из-за хрупкой маскулинности к пятнице?

(Из задачника фемрейха)

Фем-литература делает достоянием культуры огромную часть жизни. Многие предпочли бы ее не видеть. Поэтому тексты, рассказывающие о подлинных, а не описанных по лекалам мужской культуры женских переживаниях, у многих вызывают резко негативную реакцию, как что-то низкое или некачественное.

Для меня фем-литература — это в первую очередь произведения, на которые я реагирую как читательница, узнавая собственные проблемы в историях героинь. Найти это в книгах, которые написаны мужчинами или женщинами с патриархальной оптикой, практически невозможно. В первую очередь это касается русского литературного канона. Жизнь женщин описывается у наших классиков исключительно как эмоциональное и бытовое обслуживание мужчин. Хотя женщины, как и вообще люди, много думают о смысле существования, хотят получить профессию и построить карьеру, добиться значимых для себя и общества результатов. Все особенности фем-литературы связаны одновременно и с ее маргинальным положением, и с остросоциальным, гражданским смыслом этих произведений.


Анна Голубкова

Пинкер способствует распространению мифов об изнасиловании, используя давно укоренившиеся предрассудки о распространенности ложных обвинений. Убеждение, что "женщины лгут" о сексуальном насилии, глубоко укоренилось в нашем обществе, особенно в полиции и системе уголовного правосудия. Например, в ходе проведенного в 2008 году опроса 891 сотрудника полиции на юго-востоке США выяснилось, что более 50% считают, что половина женщин, жалующихся на изнасилование, лгут, а 10% - что лгут большинство заявительниц. Полиция "не находит" (США) или "не возбуждает" (Великобритания) большое количество заявлений об изнасиловании, не проводя расследования.

Согласно недавнему исследованию, проведенному экспертом в области права Кори Рейберн Юнг, американские полицейские департаменты "существенно занижали количество зарегистрированных изнасилований". Полицейские департаменты добивались "бумажного снижения преступности" тремя способами: они определяли инцидент как "необоснованный", не проводя никакого (или сколько-нибудь тщательного) расследования, квалифицировали зарегистрированный инцидент как менее тяжкое преступление и не "составляли письменный отчет о том, что жертва подала заявление об изнасиловании". Юнг пришел к выводу, что число полицейских юрисдикций, где имел место недоучет, увеличилось более чем на 61% в период с 1995 по 2012 год.

Пинкер, по-видимому, разделяет скептическое отношение полицейских к правдивости жалобщиц на изнасилование и к тому, какой вес следует придавать рассказам женщин о нападении. Он сообщает читателям, что об изнасилованиях "как известно, не сообщается, и в то же время часто сообщается слишком много (как в случае с получившим широкую огласку, но в конечном итоге опровергнутым обвинением 2006 г. против трех игроков в лакросс Университета Дьюка)".

Такая моральная эквивалентность не просто опасна, она ошибочна. Масштабы ложных обвинений породили огромное количество научных исследований. Так, например, в 2000-3 годах Министерство внутренних дел Великобритании заказало комплексное исследование этой проблемы. Первоначально исследователи пришли к выводу, что 9% заявлений об изнасиловании являются ложными. Однако при более тщательном анализе этот показатель резко снизился. Было установлено, что во многих случаях "отсутствие доказательств нападения" объясняется тем, что обвинение было сделано не жертвой, а кем-то другим. Иными словами, полицейский или прохожий мог увидеть женщину в состоянии алкогольного опьянения, с разорванной одеждой и заявить о подозрении на изнасилование. Однако когда женщина смогла рассказать о случившемся, она заявила, что никакого изнасилования не было. В других случаях женщина приходит в сознание в общественном месте или дома и, не помня, что произошло, беспокоится о том, не было ли на нее совершено нападение. Женщина могла обратиться в милицию не для того, чтобы заявить об изнасиловании, а для того, чтобы проверить, не было ли совершено преступление. После исключения таких случаев из исследования только 3% заявлений должны были быть отнесены к категории ложных. Эта статистика согласуется с данными других исследований. Вопреки мнению о том, что мужчины подвержены риску быть ложно обвиненными, реальным насильникам значительно чаще удается избежать наказания.

Таким образом, утверждение Пинкера о том, что об изнасилованиях "слишком много сообщают", не только искажает известные факты, но и имеет реальные последствия: оно подкрепляет мнение о том, что женщины склонны лгать о том, что их изнасиловали, влияет на то, как судебная система рассматривает дела об изнасиловании, и формирует предвзятое отношение к жертвам с момента их заявления об изнасиловании до момента дачи показаний в суде.

Одна из причин, по которой Пинкер может недооценивать влияние повторения мифов об изнасиловании, заключается в том, что, по его мнению, к женщинам, сообщившим о сексуальном насилии, теперь относятся с вниманием и уважением. "Сегодня, - пишет он, - все уровни системы уголовного правосудия обязаны серьезно относиться к сексуальному насилию". Это классический случай смешения регулирования и реализации. Возможно, правоохранительным органам и системе правосудия и было "предписано" серьезно относиться к изнасилованию, но на практике это мало что значит.

Исследование, проведенное Кимберли А. Лонсуэй, Сьюзан Уэлч и Луизой Ф. Фитцджеральд, показало, что тренинги по повышению чувствительности к изнасилованию улучшили поверхностное поведение сотрудников полиции, но не их отношение к жертвам изнасилования. Действительно, утверждает Джеймс Ходжскин, изменения в полицейских процедурах часто являются просто формой "управления впечатлением", в то время как "внутренние операции, по большей части, остаются неизменными и неоспоримыми". Жалобы на обращение в полицию и в суды - обычное дело.

Как уже отмечалось, даже сегодня значительная часть полицейских и женщин не воспринимает сообщения заявителей всерьез. В некоторых юрисдикциях США заявительниц на изнасилование регулярно проверяют на полиграфе - процедура, немыслимая для любой другой жертвы преступления. В последние годы женщины, сообщившие в полицию о сексуальном нападении или изнасиловании, рискуют оказаться обвиненными в "извращении хода правосудия". В 2017 году появились данные о том, что образцы, взятые у десятков тысяч жертв изнасилования, даже не были отправлены на экспертизу.

Число обвинительных приговоров остается низким и снижается. В Великобритании в 1977 году каждый третий случай изнасилования заканчивался вынесением обвинительного приговора. К 1985 году этот показатель составил 24%, или одно из пяти, а к 1996 году - только одно из десяти. Сегодня этот показатель составляет одно из двадцати. Если сегодня люди испытывают более сильное отвращение к сексуальному насилию, чем в прошлом, то почему стремительно снижается количество обвинительных приговоров?


Джоанна Бурке
Глава "Возникновение и рост сексуального насилия" из сборника "Темные ангелы нашей природы. Опровержение пинкерской теории истории и насилия "

Для политической карьеры женщине нужна не только храбрость. Должны сложиться звездочки, должен быть элемент удачи. У меня удачи были. Я оказалась в нужное время рядом с нужными людьми. Теперь время изменилось. Сейчас эфэсбэшная система настолько строгая, она все так утоптала, что удачи не будет, можно побеждать только системно.

Или принадлежать к породе солдаток. Единственный допускаемый во власть тип женщин – это женщины-солдаты. У них нет личных амбиций. Они не сомневаются. Они пашут на износ. На них валят самую неприятную работу. Замечали? Самые скандальные заседания Госдумы вел не Селезнев, а Слиска. Селезнев испарялся. То заболел, то в командировке. Верная примета: кресло председателя заняла Любовь Константиновна – сегодня в парламенте обсуждается что-то конфликтное и скучно не будет. Мужчины заранее отстегивали часы, женщины рефлекторно поправляли прически, телевизионщики занимали снайперские позиции: на мушке держалось пространство перед сценой – традиционное место парламентских рукопашных. Их с упоением снимали и гнали по всем каналам: народные избранники опять подрались! Кто виноват? Виновата Слиска, которая опять не справилась с ситуацией.

Один раз во мне взыграла женская солидарность. Я сидела в зале, когда накалилась обстановка и к сцене начали подтягиваться депутаты уже без пиджаков. Все мужчины из президиума куда-то пропали. Пустые стулья, в центре Слиска, внизу клубится кодла. Я влетела на трибуну и шепнула: быстро объявляй перерыв, вставай и уходи. Объявила, встала, ушла. Свет отключили, микрофоны отключили, все потянулись из зала. После перерыва кураж пропал.

Тоже самое с Валентиной Матвиенко. Она становится губернатором в дни празднования трехсотлетия Петербурга. Ничего не реконструировано, все безобразно. Наприглашали гостей, а в доме разгром. Ей пришлось и решать проблемы подготовки к празднику, и одновременно выбираться губернатором. А выборы губернатора несравнимы с выборами в парламент. В парламент идут идеологи. Губернатор – это деньги. Это бюджет. Сто групп, сто кланов, все шантажируют. Даже если тебя двигает власть, это не ковровая дорожка. Она все вытащила.

Есть один старый анекдот, он мне нравится и, на мой взгляд, он не утратил своей актуальности.

Крепко датый мужик спрашивает своего собутыльника:

– Слышь, Вась, а ты коня на скаку мог бы остановить?
– Тыче, Вань?!
– А в горящую избу войти?
– Тыче, Вань?!
– Вот за это я тебя и уважаю.
– За че, Вань?
– За то, Вась, что ты – не баба.

Итак, женщине в политике приходится по-суворовски воевать не числом, а умением.


Ирина Хакамада

Воспоминания о тех ранних годах материнства в моем районе, находящемся в разгаре джентрификации, не навевают ощущения легкости. На самом деле они вызывают глубоко физическое чувство огромной усталости. Само собой, большинство молодых родителей сталкиваются с нехваткой сна. Я же говорю о физическом напряжении, вызванном интенсивным родительством в городе. Я вспоминаю, как толкала коляску с пластиковыми колесиками по тротуарам и улицам, закованным в снег и лед. Как несколько раз в неделю загружала коляску доверху продуктами, потому что у нас не было машины. Обратите внимание: предполагается, что это один из «удобных» аспектов городской жизни. Как полувезла-полунесла коляску домой, потому что одно из колесиков практически стерлось из-за ям и выбоин на тротуарах. Многочисленные ежедневные походы в парк, на дополнительные занятия или на игровую площадку в общественный центр, которые реализовывали «потребность» моей дочери увлекательно и познавательно проводить время с другими детьми. Вечерние поездки на уроки плавания в центр города с пересадками. Постоянные поездки туда-сюда между детским садом, университетом, делами, уроками и визитами к родственникам и друзьям. Я хочу вернуться в прошлое и сказать себе: останься дома. Приляг. Не нужно делать так много.

В то время я не рассматривала вариант «делать меньше», хотя многие мамы-домохозяйки в моем районе считали поразительным, что я учусь в аспирантуре на очном отделении. Они не знали одного: университет был самой простой частью моего дня. Возможность побыть наедине со своими мыслями в течение нескольких часов без необходимости немедленно реагировать на малейшую потребность другого человека и при этом волноваться за ее умственное и эмоциональное развитие... это давало мне ощущение такого спокойствия. Даже от архетипической мамы из субурбии 1950-х не ожидали, что она будет круглосуточно развлекать своих детей. Однако, казалось бы, эмансипированная городская мама конца XX — начала XXI века должна исполнять длинный перечень обязанностей по дому, параллельно заниматься развитием ребенка, обычно при этом работая вне дома. И она делает всё это в пространствах, определенно не рассчитанных на то, чтобы поддержать ее усилия.

Раньше я думала, что городское детство Мэдди — и мое городское родительство — сильно отличалось от пригородного детства, которое было у меня в 1980-х. Казалось, что у нее было гораздо больше занятий, ориентированных на ее интересы, и гораздо меньше сидения в машине в ожидании, когда родители доделают свои дела. Это, скорее всего, правда, но в 1980-х интенсивное родительство уже вовсю развивалось. Я помню, что мои выходные были забиты визитами в синагогу, уроками танцев, бейсбольными тренировками, плаванием, катанием на коньках и уроками в еврейской школе, а также домашними обязанностями и мотанием по Миссиссоге по бесконечным бытовым поручениям. Мои родители как могли старались совместить домашние обязанности, работу и уход за детьми во всё расширяющемся городском пространстве, при этом имея на двоих всего одну машину и одно водительское удостоверение.

Прежде чем моя мама научилась водить, она часто проходила пешком от сорока пяти минут до часа, чтобы выполнить какое-нибудь несложное дело. Возможно, ей просто хотелось иметь повод побыть вне дома, провести немного времени в магазине наедине с собой без ноющих детей. Оглядываясь назад, я вижу, что, будучи матерями, мы достаточно похожим образом пытались везде успеть. Несмотря на то что проживание в городе позволяло мне активнее пользоваться транспортом и различными услугами, они едва ли волшебным образом решали многочисленные задачи, отнимавшие мое время.


Лесли Керн
Феминистский город. Полевое руководство для горожанок

Советский культ науки часто связывают с эпохой хрущевской оттепели, однако на самом деле он был почти целиком инициирован сталинизмом, остро нуждавшимся в миллионах специалистов для решения военно-промышленных задач: Всесоюзное общество «Знание» с тысячами лекторов, просвещавших население, создано в 1947 году, многие известные научно-популярные журналы начали выходить задолго до 1953 года («Знание – сила» выходит с 1926 года, «Техника – молодежи» с 1933-го, «Наука и жизнь» перезапущена в 1934-м, «Вокруг света» – в 1927-м).

Ирония в том, что чем дальше, тем чаще эта мощная государственная машина просвещения соединяла проверенное знание с непроверенным и невероятным, а научное – с паранаучным и квазирелигиозным; шедший уже в сороковые и пятидесятые, процесс этот значительно ускорился в шестидесятых, когда на лекциях по астрономии можно было услышать вопросы про летающие тарелки, занятия по антирелигиозной пропаганде завершались разговорами о природе телепатии, а в научно-популярных журналах непринужденно соседствовали строгие статьи ученых, восторженные очерки журналистов, визионерские видения писателей-фантастов и смелые гипотезы рядовых читателей.

Однако сама эта склонность к смелым гипотезам (а что, если Тунгусский метеорит состоял из антивещества? а что, если снежный человек был инопланетянином?) тоже была результатом широкой пропаганды просвещения и упорно пестуемых идей о всесилии науки, была проявлением совершенно особого, нового типа самости, подразумевающего активное, пытливое, заинтересованное и исследовательское отношение к окружающей реальности. Дискурс о «невероятном» успешно функционировал и распространялся потому, что в его основании лежал ряд совершенно конкретных «эпистемических добродетелей» (то есть добродетелей, которые «проповедуются и практикуются для того, чтобы познать мир, а не себя») – добродетелей, глубоко усвоенных населением СССР и связанных именно с наукой, с признанием ценности экспериментального исследования и научного метода в целом.

Дело, таким образом, заключалось вовсе не в недостатке («вакууме»), но в избытке – избытке научного оптимизма; и наиболее проницательные критики «невероятного» уже отмечали этот момент: «Как ни парадоксально, безоглядная вера в чудо была подготовлена и бытовавшей в прошлом массовой небрежной популяризацией достижений советской науки под лозунгами “Мы рождены, чтоб сказку сделать былью” и “Нам нет преград”». Вот почему даже в самых обскурантистских проявлениях «советского невероятного» всегда обнаруживается вполне рациональная подоплека. Так, например, популярность «зарядки воды», проводимой экстрасенсом Алланом Чумаком, отнюдь не обязательно свидетельствует о невежестве зрителей, в 1989 году выставлявших банки перед экранами телевизоров. В этой необычной практике советских граждан можно с равными основаниями увидеть и галилеевскую пытливость (интересно, сумеет ли Чумак действительно «зарядить» воду?), и своего рода паскалевское пари (в случае, если вода «зарядится», станет целебной, возможные выгоды окажутся гораздо больше понесенных издержек), и даже ироничный прагматизм в духе Нильса Бора («подкова приносит удачу независимо от того, верите вы в это или нет»).