2/7

Идентичность объективно определяется как размещение в определенном мире, и она может быть субъективно усвоена лишь наряду с этим миром. Иначе говоря, любые идентификации возможны в пределах горизонтов, открывающихся особым социальным миром. Ребенок учится тому, что он тот, как его зовут. Каждое имя предполагает терминологию (номенклатуру), которая в свою очередь подразумевает определенное социальное размещение8. Иметь данную идентичность — значит занимать особое место в мире, предписываемое определенными правилами. В той мере, в какой эта идентичность субъективно усваивается ребенком (“Я — Джон Смит”), настолько же усваивается и миром, с которым эта идентичность соотносится. Субъективное присвоение идентичности и субъективное присвоение социального мира — лишь различные аспекты того же самого процесса интернализации, который опосредуется теми же самыми значимыми другими.

Благодаря первичной социализации в сознании ребенка происходит абстрагирование от ролей и установок конкретных других до ролей и установок вообще. Например, при интернализации норм возможен прогресс в рассуждении от суждения типа: “Мама сердится на меня сейчас” до такого, как “Мама сердится на меня всякий раз, когда я разливаю суп”. Поскольку такие значимые другие, как отец, бабушка, старшая сестра и тому подобные, также придерживаются негативной установки матери на разливание супа, эта норма приобретает всеобщность и распространяется теперь на остальных субъектов.

Решающий этап наступает, когда ребенок осознает, что все — против разливания супа, и норма обобщается в суждении: “Человек не должен разливать суп”. При этом под “человеком” понимается он сам как часть той общности, которая в принципе включает все общество в той степени, в какой оно оказывается значимым для ребенка. Это абстрагирование от ролей и установок конкретных значимых других называется обобщенным другим.

Его формирование в сознании означает, что индивид теперь идентифицируется не только с конкретными другими, но и со всеобщностью других, то есть с обществом. Лишь благодаря этой обобщенной идентификации его собственная самоидентификация приобретает стабильность и непрерывность. Теперь у него есть идентичность не только по отношению к тому или иному значимому другому, но и идентичность вообще, которая субъективно воспринимается как одна и та же, независимо от того, с какими другими — значимыми или нет — он сталкивается.

Эта новая целостная идентичность объединяет в себе все самые различные интернализированные роли и установки, включающие среди многих других вещей и самоидентификацию в качестве того, кто не проливает суп.
Формирование в сознании обобщенного другого — решающая фаза социализации. Она включает интернализацию общества как такового, а значит, и устанавливаемой объективной реальности, и в то же время она включает субъективное установление целостной идентичности. Общество, идентичность и реальность выкристаллизовываются в сознании субъекта в том же самом процессе интернализации. Эта кристаллизация происходит наряду с интернализацией языка. В самом деле, по причинам, понятным из анализа языка, проведенного выше, язык представляет собой наиболее важную часть и наиболее важный инструмент социализации.

3/7

Родителей не выбирают. Один из недостатков ситуации, в которой оказывается ребенок, состоит в том что, хотя ребенок не вполне пассивен в процессе социализации, но именно взрослые диктуют ему правила игры. Ребенок может играть в игру с энтузиазмом или со скрытым сопротивлением. Но, увы, никакой другой игры нет. И это имеет важное следствие.

Так как у ребенка нет выбора значимых других, его идентификация с ними оказывается квазиавтоматической. По этой же причине его интернализация их особой реальности является квазинеизбежной. Ребенок интернализирует мир своих значимых других не как один из многих возможных миров, а как единственно существующий и единственно мыслимый, как мир tout court.

Именно поэтому мир, интернализируемый в процессе первичной социализации, гораздо прочнее укоренен в сознании, чем миры, интернализируемые в процессе вторичной социализации. Однако, как бы ни было первоначальное ощущение неизбежности ослаблено последующими разочарованиями, воспоминание о неповторимой определенности первых проблесков реальности все еще остается присущим первому миру детства. Так что в результате первичной социализации происходит то, что (в ретроспективе, конечно) может считаться самой большой шуткой, сыгранной обществом с индивидом, — когда создается впечатление необходимости от того, что на самом деле — лишь цепь случайностей, и вместе с тем становится осмысленным сам факт его рождения.

Понятно, что специфическое содержание, интернализируемое в процессе первичной социализации, в разных обществах будет различным. Но везде есть нечто общее. Это язык, который должен быть интернализирован в первую очередь. Вместе с языком и посредством языка различные мотивационные и интерпретационные схемы интернализируются в качестве институционально определенных — например, желание действовать как храбрый маленький мальчик предполагает разделение мальчиков на храбрых и трусливых. Эти схемы снабжают ребенка институционализированными программами для повседневной жизни.

Причем некоторыми он может воспользоваться сразу же, а другие — касающиеся ожидаемого поведения — предназначены для более поздних биографических ступеней. К примеру, храбрость может понадобиться ему, чтобы справиться с повседневными трудностями и невзгодами и подвергнуть испытаниям свою волю, но она может понадобиться ему и позднее, когда его будут посвящать в воины или когда он, возможно, будет призван богом.

Эти программы, которые используются сразу же или впоследствии, способствуют разграничению одной идентичности от идентичности других (скажем, таких, как девочки, мальчики-рабы или мальчики из другого клана). И наконец, по крайней мере в зачаточной форме, происходит интернализация аппарата легитимации; ребенок узнает, “почему” программы таковы, каковы они есть.

4/7

Вторичная социализация представляет собой интернализацию институциональных или институционально обоснованных “подмиров”. Поэтому степень и характер определяются сложностью разделения труда и соответствующего ему социального распределения знания. Конечно, общепризнанное и релевантное для всех знание также может быть социально распределено — например, в форме классовых “версий”. Но особо нам здесь хотелось бы указать на социальное распределение “специального знания”, которое возникает в результате разделения труда и “носители” которого институционально определены.

Если забыть на время о других ее измерениях, можно сказать, что вторичная социализация есть приобретение специфическо-ролевого знания, когда роли прямо или косвенно связаны с разделением труда. Хотя для такого узкого определения и есть некоторые оправдания, оно никоим образом не является исчерпывающим. Вторичная социализация требует приобретения специфическо-ролевого словаря, что означает прежде всего интернализацию семантических полей, структурирующих обыденные интерпретации и поведение в рамках институциональной сферы. Кроме того, требуются “невыразимое словами понимание”, оценки, эмоциональная окраска этих семантических полей.

"Подмиры”, интернализируемые в процессе вторичной социализации, в основном представляют собой частичные реальности, в отличие от “базисного мира”, приобретенного в процессе первичной социализации. Однако они тоже представляют собой более или менее целостные реальности, характеризующиеся нормативными, эмоциональными и когнитивными компонентами. Более того, они также требуют хотя бы в зачаточной форме аппарата легитимации, зачастую сопровождающегося ритуальными или материальными символами.

Например, может возникнуть дифференциация между пехотой и кавалерией. Кавалерия должна будет пройти специальную подготовку, включающую, скорее всего, исключительно физические умения, необходимые для того, чтобы управляться с военными лошадьми. Язык кавалерии будет совершенно иным, чем язык пехоты. Его терминология будет создаваться на основе его связи с лошадьми, их свойствами, назначением и превратностями кавалерийской жизни — всего того, что не имеет никакого отношения к пехотинцу. Язык кавалерии будет иным не только в инструментальном отношении. Разгневанный пехотинец клянется своими больными ногами, тогда как кавалерист вспоминает спину своей лошади. Иначе говоря, совокупность образов и аллегорий создается на основе кавалерийского языка. Этот специфическо-ролевой язык интернализируется индивидом in toto в процессе его подготовки к конному бою. Он становится кавалеристом, не только приобретая необходимые умения, но и благодаря пониманию и использованию кавалерийского языка. Значит, он может общаться с друзьями-кавалеристами при помощи иносказаний, полных значения для них, но совершенно непонятных пехоте.

Само собой разумеется, что этот процесс интернализации включает субъективную идентификацию с ролью и соответствующими ей нормами типа: “Я — кавалерист”, “Кавалерист никогда не позволит врагу увидеть хвост своей лошади”, “Никогда не давайте женщине забыть ощущение шпор”, “Быстрый всадник на войне быстр и в игре” и т.п. По мере возникновения надобности эта совокупность значений будет поддерживаться легитимациями самого разного уровня, от простых афоризмов, подобных вышеупомянутым, до сложных мифологических конструкций. И наконец, могут возникать самые разные репрезентативные церемонии и физические объекты, скажем, ежегодный праздник божества лошади, когда весь провиант кладется на спину лошади, и новички, которых посвящают в кавалеристы, получают в качестве фетишей конские хвосты, которые с этой поры они должны носить на шее.

5/7

Характер вторичной социализации зависит от статуса связанной с ней системы знания, в рамках символического универсума в целом. Необходима тренировка, чтобы научиться управлять лошадью, запряженной в телегу с навозом, или чтобы верхом сражаться в бою. Однако общество, которое сводит использование лошадей только к перевозке телег с навозом, вряд ли будет заниматья приукрашиванием этой деятельности сложными ритуалами или фетишизмом; персонал, на который возложена эта задача, вряд ли будет глубоко идентифицировать себя с этой ролью; а легитимации как таковые будут, вероятно, компенсаторного характера. Таким образом, существует огромное социально-историческое многообразие представлений, содержащихся во вторичной социализации.

<...>

В процессе вторичной социализации, как правило, усваивается институциональный контекст. Нет нужды говорить, что это необязательно означает глубокое понимание всех проявлений институционального контекста. Однако, если использовать тот же пример, ребенок-южанин воспринимает своего школьного учителя в качестве институционального функционера таким образом, каким никогда не воспринимает своих родителей, и понимает роль учителя как репрезентацию специфических институциональных значений, присущих нации, а не региону, миру национального среднего, а не низшего — как у него самого — класса, городу, а не деревне.

Следовательно, социальное взаимодействие между учителями и учениками может быть формализовано. Учителям не надо быть значимыми другими в любом смысле слова. Они — институциональные функционеры, формальным предназначением которых является передача социального знания. При вторичной социализации роли характеризуются высокой степенью анонимности, то есть они весьма удалены от их индивидуальных исполнителей. То же самое знание, которое дает учитель, может быть передано и другим. Любой функционер подобного типа сможет передавать такого рода знание.

6/7

В первичной социализации реальность интернализируется как нечто неизбежное. Интернализация может считаться успешной, когда большую часть времени присутствует чувство неизбежности — по меньшей мере в индивидуальной деятельности в мире повседневной жизни. Но даже там, где этот мир повседневной жизни сохраняет свою массивность и характер само собой разумеющейся реальности in actu, ему угрожают маргинальные ситуации человеческого опыта. Их невозможно целиком взять в скобки в повседневной активности.

<...>

Все сказанное выше о социализации предполагает возможность того, что субъективная реальность может трансформироваться. Существование в обществе уже включает в себя непрестанный процесс изменения субъективной реальности. Всякий разговор о трансформации в таком случае предполагает обсуждение различных уровней изменения. Мы коснемся здесь крайнего случая, чуть ли не тотальной трансформации, когда индивид “переключается” с одного мира на другой. Вместе с прояснением этого крайнего случая легче будет понять случаи более умеренные.

Обычно трансформация субъективно воспринимается как тотальная. Конечно, это происходит от недопонимания. Субъективная реальность никогда не бывает тотально социализированной, а потому она и не может претерпеть тотальной трансформации от социальных процессов. Преображенный индивид будет по меньшей мере обладать тем же самым телом и жить в той же физической вселенной. Тем не менее существуют инстанции преображения, которые кажутся тотальными в сравнении с меньшими изменениями. Такие трансформации мы будем называть альтернациями.

Альтернация требует процесса ресоциализации. Такие процессы напоминают первичную социализацию, поскольку они должны радикально по-новому расставить акценты реальности, а потому должны в значительной степени воспроизвести сильную эмоциональную идентификацию с персоналом социализации, которая характерна для раннего детства.

Они отличаются от первичной социализации, так как не начинаются ex nihilo, и в результате этого должны считаться с проблемой демонтажа, разрушения предшествующей номической структуры субъективной реальности. Как это осуществимо?
“Рецепт” успешной альтернации должен включать в себя как социальные, так и концептуальные условия, где социальные служат матрицей для кон­цептуальных. Важнейшим социальным условием является наличие эффективной вероятностной структуры, то есть социального базиса, служащего “лабораторией” для трансформации. Эта вероятностная структура опосредуется для индивида значимыми другими, с которыми он должен установить сильные аффективные идентификации. Без такой идентификации невозможна какая бы то ни было радикальная трансформация субъективной реальности (включая, конечно, идентичность). Она неизбежно копирует детский опыт эмоциональной зависимости от значимых других. Эти значимые другие являются вожатыми по новой реальности. Теми ролями, которые ими играются vis-a-vis к индивиду (ролями, которые эксплицитно определяются в терминах своей функции ресоциализации), они представляют вероятностную структуру и опосредуют для индивида новый мир. В данной вероятностной структуре теперь содержится когнитивный и аффективный фокус индивидуального мира. В социальном отношении это означает интенсивную концентрацию всех значимых взаимодействий в группе, которая воплощает вероятностную структуру, в первую очередь взаимодействий с персоналом ресоциализации.

7/7

Вероятностная структура должна стать миром индивида, отодвигающим все остальные миры, прежде всего тот из них, в котором индивид “обитал” до альтернации. Это предполагает сегрегацию, то есть отделение индивида от “обитателей” иных миров, прежде всего от “сожителей” по только что оставленному им миру. Идеальным тут было бы физическое отделение. Если это по каким-то причинам невозможно, то отделение устанавливается по определению, то есть по определению тех других, которые уничтожают эти миры.

Подвергающийся альтернации индивид разъединяется с прежним миром и поддерживавшей его вероятностной структурой по возможности телесно, а если это невозможно, то ментально. Во всяком случае, он более не должен “быть под игом неверующих”, он защищается от их потенциального влияния, способного подорвать реальность. Такая сегрегация особенно важна на ранних ступенях альтернации (фазе “послушничества”). Как только новая реальность обрела твердость, вновь могут начаться осмотрительные взаимоотношения с посторонними, хотя те из них, кто имел для индивида биографическую значимость, по-прежнему остаются опасными. Это те, кто скажет. “Брось ты все это, Савл”, и бывают времена, когда старая реальность, ими вызванная, обретает форму искушения.

Альтернация включает в себя реорганизацию аппарата общения Меняются партнеры значимого общения, и в общении с немногими новыми значимыми другими трансформируется субъективная реальность. Она поддерживается постоянным с ними общением или в рамках представляемой ими общины. Попросту говоря, это означает, что нужно быть очень разборчивым в собеседниках. Следует систематически избегать тех лиц и идей, которые расходятся с новыми дефинициями реальности. Так как с полным успехом это не всегда достижимо (уже в силу сохранения памяти о прошлой реальности), новая вероятностная структура обычно располагает различными терапевтическими процедурами, которые берут на себя заботы о подобных тенденциях “вероотступничества”. Эти процедуры следуют тому общему терапевтическому образцу, который обсуждался выше.

Наиболее важным концептуальным условием альтернации является наличие аппарата легитимации для всего хода трансформации. Легитимироваться должна не только новая реальность, но и те стадии, с помощью которых она достигается и поддерживается, равно как и стадии покидания или отвержения всех альтернативных реальностей. Отрицающая сторона концептуальных механизмов особенно важна с точки зрения расщепления той проблемы, которая требует решения. Старая реальность, а также коллективы и значимые другие, которые ранее были ее посредниками для индивида, должна быть заново истолкована в рамках аппарата легитимации новой реальности. Эта реинтерпретация приносит с собой разрывы в индивидуальную биографию типа: “до Христа” и “после Христа”, “до Дамаска” и “после Дамаска”. Все, что предшествовало альтернации, теперь видится как ее приуготовление (наподобие “Ветхого завета” или praeparatio evangelii), а все, что за ней следует, проистекает из этой новой реальности.

Это включает в себя перетолкование всей биографии in toto, согласно формуле: “Тогда я думал, теперь я знаю”. Часто это включает в себя перенесение на прошлое нынешних схем интерпретации (по формуле: “Я знал уже тогда, но не вполне отчетливо.”) и тех мотивов, которые отсутствовали в прошлом, но которые теперь необходимы для перетолкования того, что имело тогда место (согласно формуле: “Воистину, я сделал это потому, что.”). Биография до альтернации обычно отрицается in toto, она подводится под категорию того негативного, которое занимает стратегическую позицию в новом аппарате легитимации: “Когда я жил еще во грехе”, “Когда мною еще владело буржуазное сознание”, “Когда мной двигали эти бессознательные невротические потребности”. Биографический разрыв тем самым отождествляется с когнитивным отделением тьмы от света.


Бергер П., Лукман Т.
Социальное конструирование реальности

1/2

Все легитимации — начиная с простейших, дотеоретических легитимации разрозненных институциональных значений до космических установлении символических универсумов — могут в свою очредь считаться механизмами поддержания универсума. Как мы уже видели, для них с самого начала требуется немало концептуальной изощренности.

Очевидно, в конкретных случаях возникают трудности, связанные с четким разграничением на “наивные” и “сложные” легитимации. Но даже в таких случаях аналитическое различение полезно, так как привлекается внимание к вопросу о том, до какой степени символический универсум считается само собой разумеющимся. В этом отношении данная аналитическая проблема сходна с той, которую мы рассматривали, обсуждая легитимацию. Подобно тому как существуют различные уровни легитимации институтов, есть различные уровни легитимации символических универсумов, за исключением того, что последние не могут быть сведены на дотеоретический уровень по вполне понятной причине, поскольку символический универсум сам по себе теоретический феномен и остается таковым даже в случае наивной веры в него.

Как и в случае с институтами, возникает вопрос относительно обстоятельств, при которых становится необходимой легитимация символических универсумов посредством специальных кон­цептуальных механизмов поддержания универсума. И опять возникает вопрос, сходный с тем, который поднимался в случае с институтами. Необходимость в специальных процедурах поддержания универсума появляется, когда символический универсум становится проблемой.

До тех пор, пока это не так, символический универсум является самоподдерживающимся, то есть самолегитимирующимся благодаря прозрачной фактичности его объективного существования в данном обществе. Если представить общество, в котором это было бы возможно, то оно было бы гармоничной, замкнутой, сложно функционирующей системой. На самом деле такого общества не быва­ет. Вследствие напряженности, неизбежной в процессе институционализации, и благодаря тому факту, что все социальные феномены — конструкции, созданные человеком в ходе исторического развития, ни одно общество и a fortion, ни один символический универсум не являются абсолютно само собой разумеющимися.

Каждый символический универсум вначале проблемати­чен. Вопрос, следовательно, заключается в степени, до которой он становится проблематичным. Настоящая проблема, сходная с только что обсуждавшейся в связи с традицией вообще, возникает также в процессе передачи символического универсума от одного поколения другому Социализация никогда не бывает полностью успешной. И некоторые индивиды “населяют” универсум, который нужно передать последующим поколениям, более определенно, чем другие. Даже у тех, кто считается в большей или меньшей степени полномочным “представителем” этого универсума, всегда бывают идиосинкразические различия в восприятии этого универсума. Именно потому, что символический универсум не может быть воспринят в качестве такового в повседневной жизни, так как по самой своей природе выходит за ее пределы, невозможно “научить” его значениям так же непоредственно, как значениям повседневной жизни. На детские вопросы о символическом универсуме гораздо сложнее ответить, чем на вопросы об институциональных реальностях повседневной жизни.

2/2

Возникает большая проблема, когда девиантных версий символического универсума придерживаются целые группы “населяющих” этот уни­версум. В таком случае — по причинам, очевидным в силу природы объективации, — девиантная версия по праву становится реальностью, которая самим существованием в обществе бросает вызов первоначальному статусу реальности символического универсума. Группа, объективировавшая эту девиантную реальность, становится носителем альтернативного определения реальности.

Вряд ли нужно объяснять, что такие еретические группы представляют собой не только теоретическую угрозу символическому универсуму, но и практическую угрозу институциональному порядку, который легитимирован данным символическим унивесумом. Репрессивные меры, которые обычно применяются к таким группам хранителями “официальных” определений реальности, в данном контексте нас не интересуют. То, что для нас сейчас важно, — так это то, что легитимируется потребность в таких мерах, которые, конечно, означают приведение в движение различных концептуальных механизмов, предназначенных для поддержания “официальной” версии против еретического вызова символическому универсуму.

<...>

С появлением альтернативного символического универсума возникает угроза, так как одним своим существованием он наглядно демонстрирует, что наш собственный универсум не столь уж неизбежен; что можно жить в этом мире без института двоюродного родства; что можно отвергать и даже насмехаться над божествами двоюродного родства — и небеса не обрушатся на нас.


Бергер П., Лукман Т.
Социальное конструирование реальности

Известное высказывание Бенедикта Андерсона о том, что нации представляют собой воображаемые сообщества, следует понимать таким образом, что из нашего прямого жизненного опыта не вытекает, что совершенно чужие нам люди могут разделять с нами этническую или национальную идентичность. Такое странное представление создается идеологическими средствами, потому что оно в значительной степени выходит за пределы нашего опыта. Нужна причинно-следственная теория, объясняющая, в каких особых обстоятельствах и с использованием каких механизмов культура/идеология способствует созданию этнической идентичности, замешанной на ненависти. Что такого немцы действительно знали о евреях, из-за чего рассматривали их как угрозу своему коллективному выживанию? Каким образом исполнители чисток переходят к убийствам, преодолевая моральный запрет «не убий»? Каким образом некоторые лидеры и активисты подчиняются ценностнорациональным мотивациям вопреки всем прагматическим соображениям?

Идеологии передаются через коммуникационные сети, некоторые из которых располагают большими ресурсами знаний и возможностями убеждения, чем другие. Они мобилизуют общественные движения и средства массовой информации – массовые марши и митинги, печатное слово и электронные средства коммуникации, которые все могут осуществлять власть над людьми. Но люди не всеядны. Они принимают только идеологии, имеющие какой-то смысл в их мире, и активно их переистолковывают. Идеологии, оправдывающие этнические чистки, укоренены в реальных, развивающихся исторических конфликтах, хотя должны конкурировать с альтернативными идеологиями (либеральными, социалистическими и т. д.), обычно также предлагающими правдоподобные объяснения.

Я подчеркиваю интенсивный характер их конкуренции в большинстве случаев, по меньшей мере на ранней стадии эскалации. На более позднем этапе контроль над средствами коммуникации может дать большую идеологическую власть этнонационалистам. Но эта часть процесса требует объяснения.

Экономическая власть тоже имеет значение. Во всех случаях чистки замешаны материальные интересы. Обычно члены этнической группы начинают верить, что у них есть общие экономические интересы, направленные против «чужаков». Этничность может перекрывать класс. Классовые чувства смещаются на отношения между этническими группами. Угнетенная группа считает другую имперской эксплуататорской нацией, а себя – нацией эксплуатируемой пролетарской (как хуту в Руанде). Эксплуататоры рассматривают свою имперскую власть как несущую цивилизацию низшим этническим группам. Защиту этой власти от революционной угрозы снизу я называю имперским, ревизионизмом. Он очевиден у нацистов, сербов и тутси.


Майкл Манн
Темная сторона демократии [Объяснение этнических чисток]

ОТРИЦАНИЕ

войны не будет говорили они
мои друзья и знакомые
которые понимают в политике экономике и социальных процессах
хотя война уже шла семь лет
семь?
война о которой мы постепенно забыли
мы высасывали новости о ней
как тело терпеливо высасывает гематому
(жаждая залечить и выжить любой ценой)

войны не будет
они всегда это повторяли
вцепившись в перила своей реальности
зазубривая как таблицу умножения
неостановимо
как тяжёлая дверь советского поезда

война была бы неразумна россия не может себе такого позволить
нато этого не допустит
и самый сильный из аргументов — это просто не может быть

задолго до того как всё началось
я читала
смотрела фильмы спектакли война была везде
растекалась сочилась хлестала ливмя
чудовищное сердце войны колотилось
как жуткие неудержимые железные часы

моё мировосприятие всегда было крайне эклектичным
я могу в тот же самый день
читать Анну Политковскую и смотреть новый сезон Полового воспитания
думать что то и другое одинаково важно
то и другое заслуживает критики
в мелких деталях
возможно граница между западом и востоком
которые конечно сами по себе выдуманные конструкты
впиталась в моё тело
где-то между тканями костями и клетками

я читала объяснение
вы все вероятно тоже его читали
что жертв геноцида нужно помнить и поминать для того
чтобы ничего подобного больше не повторилось
но я давно подозревала что эта идея
чисто теоретической природы


Катрина Рудзите
Перевод с латышского Дмитрий Кузьмин

*смотрит на подписчиков* вижу, вы стойкие люди 😂

С чем сталкиваются россиянки в тех редких случаях, когда они все же обращаются в суд по поводу дискриминации. Как утверждают эксперты, чаще всего немногочисленные иски по дискриминации наталкиваются на довольно глухую стену непонимания. Что свидетельствует о резком разрыве между российским законодательством в этой сфере и соответствующей правоприменительной практикой.

Показательно, например, что российские судьи в большинстве своем убеждены в том, что дела, связанные с дискриминацией по признаку пола, являются социально незначимыми — неопасными и даже несерьезными. Эти представления российского судебного корпуса сложились под воздействием многих факторов. В их числе — и отношение к женщинам как к гражданам и работникам «второго сорта», все еще бытующее в российском обществе, и отсутствие развитой практики ведения судебных дел в этой сфере, и, наконец, теоретическая неопределенность, невнятность понятия «дискриминация» в российском праве.

Не только средний российский судья, но и юристы-теоретики не слишком вникают в тонкости права в этой сфере. Отсутствие теоретически обоснованных и хорошо проработанных представлений о дискриминации не дает возможности в полной мере доказать конкретный факт дискриминации в случае обращения потерпевшей стороны в суд. Судьи крайне неохотно принимают подобные иски. При этом они настаивают либо на использовании внесудебных практик урегулирования конфликтов, либо на переквалификации искового заявления. То есть на том, чтобы истец обжаловал не факт «дискриминации», а конкретный случай нарушения трудового законодательства.

Откуда возникает сама возможность данных требований? Дело, прежде всего, в том, что в действующих российских законах существует несколько разных толкований понятия «дискриминация». Оно расшифровывается и как «различие», и как «нарушение», и «ограничение». Кроме того, в Конституцию РФ введены термины «отрицание» или «умаление» прав человека (статья 55-я). Под ними также подразумевается нарушение прав человека. В конституционном праве «умаление» предполагает несколько возможных вариантов поведения по отношению к субъекту правоотношения. Первый из них требует создания условий для использования действующего права. В этом плане умаление права есть несоздание условий для использования прав человека и гражданина, или не предоставление возможностей для реализации прав человека и гражданина.
Другой аспект умаления есть непонимание субъектом правоотношений своих возможностей реализовать право. У него это право есть, но его применение осложнено степенью развитости правовой культуры, той или иной социальной позицией и т.д. То есть, сам дискриминируемый в силу особенностей своего правового сознания просто не понимает, что он может быть отнесен к категории лиц, подвергающихся дискриминации. Поскольку в Конституции термин «умаление права» не уточняется, а в других нормативных правовых актах этот термин, как правовая категория, не употребляется, как правило, судьи сами пытаются понять, что это такое.

Подчеркнем еще раз, их представление о гендерной дискриминации во многом предопределено отношением к ней как к явлению социально незначимому. Именно поэтому судьи не склонны связывать проявления дискриминации с уголовно наказуемыми действиями даже в случаях явного пренебрежения нормами Трудового законодательства.


Светлана Айвазова
Возможности использования судебной системы для защиты от дискриминации по признаку пола в сфере труда и занятости в современной России

В какие теории заговора верят люди?
По данным опроса YouGov, наиболее широкой поддержкой пользуется теория о существовании «мирового правительства» – группы лиц, стоящей за официальными властями и тайно управляющей миром: например, в Кении в это верят 72% опрошенных, в Мексике – 47%, в США – 31%, в Великобритании – 18%, в Германии – 23%, в России – 41% (опрос ВЦИОМ в 2023 г. показал, что в существование мирового правительства верят 49% россиян).

Довольно многие верят в то, что от общественности намеренно скрывают вредные последствия прививок (например, так думают 50% опрошенных в Нигерии, 28% в США, 15% в Швеции, 35% в России), а коронавирус никогда не существовал и является мистификацией, за которой стоят «могущественные силы» (30% респондентов в Индии, 23% в ЮАР, 15% в Польше).

Живуча и теория, что высадка американцев на Луну в 1969 г. была инсценировкой: в этом, например, убеждены 36% респондентов в Таиланде, 9% в США и 31% в России (согласно опросу, проведенному ВЦИОМ в 2020 г., – 49%).

В целом среди 24 стран выборки YouGov больше всего теории заговора распространены в Индии, ЮАР, Кении и Нигерии (от 26% до 72% верящих в тот или иной «заговор»), а наименьшая доля приверженных конспирологии – в Дании (от 3% до 10%).

Последствия веры в теории заговоров могут быть даже полезными, если поощряют правительства к большей прозрачности: выявляя несоответствия в официальных версиях события, конспирологические теории могут открыть для обсуждения вопросы, которые в противном случае никогда не стали бы обсуждаться, отмечается в обзоре, сделанном Карен Дуглас, психологом из Университета Кента, с соавторами. Однако чаще всего теории заговора несут опасные социальные, экономические и политические последствия: усиливают дискриминацию и предрассудки по отношению к определенным группам (например, этническим или религиозным), способствуют снижению доверия к общественным институтам, распространению недоверия к научной информации, размыванию социального капитала, могут вести к усилению радикализма и экстремистского поведения.

<...>

Теории заговора часто появляются в качестве логического объяснения событий или ситуаций, которые сложны для понимания. Потребность в нем особенно усиливается в периоды высокой неопределенности, когда у людей возрастает стресс и мотивация находить закономерности в происходящем. Поиск причинно-следственных связей – основная часть процесса построения стабильного, точного и внутренне непротиворечивого понимания мира, и теории заговора могут предложить такие связи, когда люди ощущают неуверенность и нехватку информации. Другими словами, одна из причин возникновения и живучести теорий заговора – потребность в знании и уверенности, поясняла в интервью Американской психологической ассоциации Карен Дуглас, профессор социальной психологии Кентского университета.

Дуглас и ее коллеги систематизировали психологические факторы, которые обуславливают популярность теорий заговора. Помимо потребности в понимании окружающего мира, за верой в конспирологию могут стоять также экзистенциальные мотивы: конспирология может привлекать людей, когда возникает ощущение, что окружение перестало быть безопасным, а возможности контроля над ним ограничены или утрачены. Исследования подтверждают, что люди склонны прибегать к конспирологии, когда встревожены или ощущают собственное бессилие, отсутствие психологического или социально-политического контроля. Обращение к теориям заговора может дать в таких ситуациях некоторое компенсирующее чувство, позволяя объяснить происходящее с точки зрения, альтернативной официальным версиям, или по крайней мере объяснить причину невозможности контроля над ситуацией.

У распространения теорий заговора могут быть и социальные мотивы. Человеку важно ощущать принадлежность к определенной группе и поддерживать ее и собственный положительный образ. Теории заговора позволяют перекладывать вину и ответственность за негативные результаты на других и таким образом поддерживать образ себя и своей группы («мы») как компетентных и нравственных, но игнорируемых влиятельными и беспринципными другими («они»).


Ирина Рябова
«Всей правды мы все равно не узнаем»: почему люди верят в теории заговора

Бабушка просила: «Поедешь в лес, привези калины.
После морозов этой ягоды нет слаще.
Помню, мы в детстве лакомились ею».

Я ехала в лес в громадном жёлтом «Икарусе».
Я шла в лес мимо цыганского поселка,
мимо пёстрых индюков, улюлюкающих, как индейцы.
Я рвала калину, набивала ею карманы.
Ягоды лопались, кровь их была густа.

Руки мои были в крови калины,
рот полон хинной горечи,
сквозь которую едва пробивалась слабая кислинка.
«Это потому, что ещё нет морозов», – говорила бабушка.

Когда её хоронили, морозов не было.
Калина стояла, покрытая белыми цветами.

С тех пор я рвала калину каждую зиму,
в каждом лесу, в который могла поехать:
на скрипучем ПАЗике, воняющем дизелем,
бодрой «десятке» с кубиками на лобовухе,
красивой электричке с голосом районной методистки,
внедорожнике с заваленным мусором пассажирским сиденьем.

Калина всегда была горькая,
даже если стояли морозы под тридцать.
Ягоды замерзали, как пластиковые бусины,
я раскусывала их, зубы немели и ныли.
Я не понимала, что у меня во рту –
кровь из прокушенной десны или ягодный сок.

Сладости не было.

Сегодня я снова сорвала коричневую ветку
с целым зонтиком нетронутых птицами ягод
и поняла: они просто не умеют быть сладкими.

Так хочет память маленькой девочки, говорящая ртом старухи,
память о нищем беззаботном детстве,
которое не знает о себе
ни что оно беззаботное, ни что нищее.
Есть только чудо мороза, узоры его на стёклах,
и заиндевелый куст, усыпанный красными ягодами.

И нет белее этого снега.
Нет сильнее этого холода.
Нет слаще этой калины.

Принеси мне алую ветку с мороза.
Я буду ждать, когда калина станет сладкой.



Любовь Колесник

Ситуация супружеского насилия изменяет и распределение нагрузки, связанной с ведением домашнего хозяйства. В то время как среди женщин, не подвергающихся насилию, те, кто выполняет в одиночку всю или большую часть работы по дому составляют ровно половину, среди женщин, подвергающихся насилию, доля таких женщин колеблется от 81% (группа экономического насилия) до 70% (группа физического насилия). Тут тоже выигрыш мужей, практикующих разные виды насилия, очевиден.

В основе такого перераспределения власти в пользу мужчин - насильников лежит, по-видимому, страх, который они внушают своим женам. Тут данные также крайне выразительны: среди женщин, свободных от любого вида насилия испытывают страх перед мужем 4%; среди женщин из группы психологического насилия - 50%; из группы экономического насилия - 44%; среди жертв физического и сексуального насилия - 35% и 34% соответственно.

Таким образом, по данным женской выборки оказывается:

- Супружеское насилие и распределение власти в семье действительно очень тесно связаны. В семьях с любым видом насилия происходит перераспределение власти в пользу мужчины - насильника. Следует, правда, оговориться, что исходя только из данных исследования, нельзя однозначно говорить о том, что именно является первичным - насилие или мужская власть. Можно предположить и то, что вероятность проявления супружеского насилия выше в семьях, где муж или оба супруга исходят из идеи мужского главенства, и то, что, наоборот, применяя насилие, муж "завоевывает" власть.
- Наиболее "эффективными" инструментами для "захвата власти" мужчинами являются психологическое и экономическое насилие, а наименее "эффективным" - физическое. Физическому насилию женщины подвергаются, вероятнее всего, в тех случаях, когда психологические и экономическое насилие оказывается неэффективным или у мужа не достаточно ресурсов, чтобы их применять. И именно это и заставляет мужчину утверждать свои властные полномочия при помощи физической силы. Напомним, что, больше всего женщин, боящихся своих мужей среди жертв психологического насилия - если женщина и так боится мужа, то у него нет необходимости дополнительно запугивать ее физической расправой.

Данные мужского массива не так однозначны. Наиболее эгалитарными семьями по всем показателям, как и в случае с женщинами, оказываются семьи, чистые от проявлений насилия. К насилию же в семье склонны или мужчины, уверенные в том, что власть принадлежит именно им или (в меньшей степени) те, кто считает, что большей властью обладает жена.

Так, среди мужчин- не насильников те, кому никогда не приходится делать что-то или, наоборот, отказываться от чего-то из-за требований жены составляют 36%, то среди мужчин-насильников их доля колеблется (в зависимости от вида насилия) от 12% до 18%. В то же время, среди мужчин из всех групп насилия повышена доля тех, кто считает, что жене приходится уступать его требованиям чаще, чем ему - требованиям жены (от 8% в группе без насилия до 20-24% в группах различных видов насилия). Однако, доля тех, кто считает, что уступать чаще приходится ему, а не жене среди насильников также больше (соответственно, от 7% в группе без насилия до 12-16% в группах насилия.).

Таким образом, для мужчин насилие - это способ либо проявить свою власть над женой, либо (в меньшей степени) бороться за эту власть. При этом различия между разными видами насилия у мужчин выражены далеко не так сильно, как у женщин. Можно предположить, что для мужчин-насильников все виды насилия примерно равнозначны и равновозможны - это просто набор инструментов для того, чтобы подтвердить или установить свое главенство.

То, что это действительно так, подтверждается следующими данными. Мужчины, практикующие другие виды насилия, кроме физического, с очень большой степенью вероятности допускают, что могут ударить жену. Если среди мужчин из группы "не насилия" такую возможность допускает 22%, то среди мужчин из группы психологического насилия - 64%; из группы экономического насилия - 78%, а из группы насилия сексуального - 89%.

Ирина Горшкова, Ирина Шурыгина
Насилие против жен как проблема социологического анализа

Все реже хочется говорить,
все чаще -- готовить салат.
Хочется повторять действия,
в результате которых нет боли.

Собственно, повторять действия,
в результате которых что-то божественное:
например, салат, или печенье,
или аккуратно застеленная постель.


Сабрина Брило
2020

Является ли сексизм наличной реальностью или это артефакт, присущий ранним обществам Третьего мира? Мне кажется, что этот вопрос имеет прямое отношение к пищевым табу, направленным на женщин. Если мы обратимся к проблеме недоедания среди женщин, которое усугубляется пищевыми запретами, половой дискриминацией, религиозным статусом и другими преградами для честного распределения энергии, то обнаружим, что всё это — факты сегодняшней действительности, фиксируемой в Африке, Индии, Северной Африке и др. До сих пор эти явления служат инструментами гендерной сегрегации. Когда одно проявление несправедливости — недоедание среди женщин, заложено в другой несправедливости — неравном доступе среди людей к продовольствию, должно ли это изменить нашу реакцию на женское угнетение? Каким образом мы должны чувствовать себя как феминистки, если аргументы в пользу освобождения женщин в этих обществах имеют место в контексте экономического развития и необходимости увеличения рабочей силы для социальных преобразований?

Одни женщины вынуждены работать со знанием того, что перестроенная экономика повлечет за собой усиление полового неравенства — в рамках которого существует ограниченный доступ к еде, орудиям труда, образованию. Другие хотят уничтожить сексизм, через установление феминистской идеологии. Мы можем определить стратегию по преодолению сексизма только когда точно сойдемся в вопросе о его источниках. Но нужен ли нам точный ответ для того, чтобы начать действовать?

Нам необходимо сосредоточить свою активность на самом массовом уровне, чтобы не повторить ошибок белого американского феминизма. Если мы возьмем на себя обязательство объединить универсалистскую борьбу за экономическую справедливость и феминистскую борьбу по освобождению от последствий сексизма, то как мы переведем эту борьбу на действия по достижению всеобщей выгоды? Одним из таких направлений будет сосредоточение внимания на женщинах-фермерах, маркетологах, производительниц, поварок и на проблемах ограничения питания женщин. В бедных странах фиксируют очень высокий процент женщин с анемией. Если мы знаем, что беременность требует увеличения количества потребления калорий на 80 000, а каждые 6 месяцев лактации — на 135 000, становится очевидно, что один пол платит за существование человечества (или конкретного общества) намного больше, чем другой. И этот пол должен получать справедливое количество пищи.


Перевод: Лана Узарашвили
Быть женщиной – доедать крошки: пищевые табу против женщин
Из журнала Heresies: Food is a Feminist Issue (vol. 6, №1, Issue 21, 1987)

Притом что крестьянки трудились на полях и зачастую делали ту же работу, что и мужчины, дома их ожидал свой, уже чисто женский фронт работ, напрямую связанный с домоводством и воспитанием детей. Уже упоминавшееся «Письмо о святой девственности» призывало женщин жить в целомудрии и вере, однако замужним крестьянкам для достижения этой цели приходилось много и изнурительно трудиться. «Письмо» вопрошало читательниц:

На какое положение обрекает себя женщина, если, войдя в дом, она слышит, как надрывается ее ребенок, видит, как кошка тащит со стола еду, как собака вертится возле припасов, как ее хлеб подгорает в печи, как теленок жует губами, ища вымя, как в котелке над очагом булькает вода, — и слышит, как ворчит ее муженек. Пускай это звучит нелепо, однако тебя, девица, должно еще наипаче отвратить [от брака], ибо поверь, что женщине, попытайся она совладать со всеми делами, будет совсем не до шуток.

Этот фрагмент дает нам отличный пример домашних забот, возложенных на плечи замужней женщины, причем из него явствует, что ворчливые мужья не испытывают ни малейшего желания помогать женам. На крестьянскую женщину возлагалась обязанность ходить за мелкой домашней живностью, так что вороватые кошки и собаки, как и голодные сиротствующие телята, находились на ее попечении. (Крестьяне зачастую держали скотину в том же помещении, в каком жили сами, чтобы всем было тепло и можно было обойтись без лишних затрат на крупные надворные постройки, правда, отдельно стоящие коровники и хлева тоже не были редкостью.) К тому же в сельской местности хлеб выпекали дома, и делать это должна была хозяйка. Как и готовить пищу — вот откуда в «Письме» появился булькающий над огнем котелок. Прибавим к этому, что в такой напряженной обстановке женщина еще растила своих детей. И, как можно предположить, плачущий малыш, по мнению главы семейства, просто не заслуживал внимания отца.

Вдобавок на плечи женщин ложилось еще множество других забот, особенно в сельской местности. Женщины таскали воду для бытовых нужд. На Британских островах и в долинных местностях, где было более влажно, с этим было проще, но таскать воду все равно было тяжело. Ее женщины брали в колодцах, родниках, речках или в других ближайших источниках. Зато в более засушливых районах Южной Европы, чтобы найти и принести воду, иногда требовалось больше времени, и такие походы за водой иногда даже оказывали влияние на городскую архитектуру. Так, в Кастилии мосты над речками и ручьями, служившие для входа и выхода из городских ворот, приходилось проектировать достаточной ширины, чтобы по ним могли пройти женщины с кувшинами воды. Хотя эта повседневная обязанность была не столь трудоемкой, как стирка, она обременяла и без того полную хлопот жизнь женщин скромного достатка, как сельских, так и городских, и представляла собой по-настоящему тяжелый, отнимающий много сил физический труд.

Точно так же средневековое общество считало исключительно женским занятием стирку, как ни тяжела была эта работа. Мир Средневековья, как и огромная часть современного мира, не располагал таким удобством, как водопровод. Так что воду нужно было с трудом натаскать не только для купания, но и для стирки, а потом еще и нагреть. Делать эту тяжелую физическую работу общество предоставляло женщинам. Стирка считалась занятием настолько сугубо женским, что в написанных мужчинами исторических трудах, где объясняется, как была поставлена стирка, авторы нередко осуждают женщин за сплетни, которым, что не удивительно, женщины вовсю предаются во время работы. Так, в Бретани места, куда женщины собирались для стирки, приобрели название «женских судов». И там-то, пока женщины стирали, полоскали, отжимали и выколачивали белье, «языками работали не менее рьяно, чем своими колотушками; это здесь вершится женское правосудие, не знающее малейшей пощады к мужскому полу». Стирка одежды занимала несколько дней. Сначала грязное белье замачивали, чаще всего на ночь. Затем белье слоями выкладывали в корыто, причем самые грязные вещи клали на дно, накрывали сверху куском ткани, а на нем размещали разные вещества для более эффективного замачивания — например, слой древесной золы, иногда в смеси с крапивой, яичной скорлупой и мыльным корнем2. Поверх всего этого наливали кипяток, а что переливалось за края, собирали, снова доводили до кипения и опять заливали в корыто — и так раз за разом на протяжении от десяти до двадцати часов. На следующий день замоченное белье тащили к источнику проточной воды — в баню или на берег местной реки. Белье взмыливали, отстирывали, отбивали колотушками, выполаскивали и как следует отжимали, прежде чем развесить для просушки на ветвях деревьев или на веревках.


Элеанор Янега
Как выжить женщине в Средневековье. Проклятие Евы, грех выщипывания бровей и спасительное воздержание