МЫШЬ


Вот тетушка Маша и стала похожа на мышку:
слегка заострился, длиннее как будто стал нос,
и волосы собраны сзади в седеющий хвост.
Для пищи незримой, духовной, нужны стали зубы:
грызет все подряд позабытые пыльные книжки,
где смыслы остры и съедобными кажутся буквы,
в слова превращенные выше – на уровне крыши,
засыпанной снегом, висящей в замерзшем окне.
И нам говорит, что она не выходит и нет
желания даже в тот мир заоконный вернуться.
Но мы-то с тобой точно знаем, что есть черный ход,
из дома доходного вниз убегающий – под
пласты городские, идущий потом под рекой
в мышиное царство – амбара зернистый покой.
Вот там-то раздолье, там секта счастливых мышей
о Гофмане, Кафке беседуют и о погоде,
из трав самокрутки варганят, пищат, хороводят.
Уютно и весело юркой пугливой душе.


Анастасия Скорикова

Почти каждая жертва психологического насилия рано или поздно в ходе терапии спрашивает: «Откуда вы знаете, что я сам не токсичный?» Законный вопрос – однако он показывает, насколько глубоки сомнения в себе у жертв абьюза. Что я отвечаю? Любой терапевт, знакомый с такого рода травмами, внимательно слушает все, что рассказывает жертва, и видит токсичные сигналы и в голосовых сообщениях, и в любой переписке между агрессором и жертвой. Терапевту очевидно, кто искажает факты и сеет хаос.

Неуловимая природа психологического насилия заставляет жертв сомневаться в себе, однако в процессе исцеления жертвы становятся увереннее.

На первых этапах процесса исцеления жертва часто рассказывает об агрессоре так, будто это два совершенно разных человека: один хороший, другой токсичный. Главная беда подобного подхода – расщепление реальности. Абьюзер – не добрый, любящий человек, у которого есть злой близнец, подменяющий его время от времени. Он и есть этот злой близнец. У некоторых агрессоров бывают светлые периоды, когда общаться с ними комфортно. Тогда у жертвы возникает соблазн рассматривать токсичное поведение отдельно от всего остального, и с этим соблазном нужно бороться и видеть полную картину – всего человека, причиняющего жертве вред и подрывающего ее благополучие. Приятные моменты зачастую окончательно дезориентируют жертву и задерживают выздоровление.

Я не прошу жертв сосредотачиваться на плохом или постоянно обижаться. Я просто уговариваю их видеть психологического абьюзера как цельную личность. Агрессор – не пазл, который можно разобрать на кусочки и рассматривать каждый отдельно. Жертва должна собрать этот пазл, отступить на шаг и посмотреть на подлинную картину.

На этапе «Отчаяние» жертва в состоянии помочь себе, и для этого ей следует воздержаться от попыток подавить свой гнев. Зачастую жертвы пытаются погасить гнев, раздражение и даже ярость. Почему они так поступают? Из-за распространенного убеждения, будто хороший человек никогда не поддается гневу. Но разумно ли позволить гневу вырваться из-под контроля? Конечно, нет: это лишь усугубит положение. Нужно позволить гневу возникнуть, ведь жертва не может не гневаться на то, как абьюзер обходится с ее жизнью, – и это послужит движущей силой для перемен. Иногда, чтобы осознавать свои чувства, которые стимулируют личностный рост, жертвам нужны зримые напоминания о том, через что им довелось пройти.

Невозможно исцелиться, если нет контакта с реальностью. Фантазии о несбывшемся и несбыточном, мечты об идеальном мире – главная помеха исцелению. А истины, которые трудно разглядеть, – именно то, что должна увидеть измученная душа, чтобы добиться перемен в нынешнем течении жизни.


Шеннон Томас
Невидимые шрамы. Как распознать психологическое насилие и выйти из разрушающих отношений

Мы можем взять на вооружение то определение, которое дает Деннис Ронг: «Власть – это обладание средствами и ресурсами, которые выступают инструментами для удовлетворения желаний и/или достижения целей», или аналогичное определение власти у Мёртона: «Наблюдаемая и предсказуемая способность налагать на социальные действия отпечаток своей собственной воли, даже преодолевая сопротивление тех, кто принимает участие в этом действии».

Ч. Райт Миллс также давал определение власти в таком ключе, который привлекает внимание к процессу принятия решений: "В соответствии с нынешним употреблением в общественных науках слова «власть» оно подразумевает любые решения людей относительно социальных условий их жизни и тех событий, которые составляют историю их времени… Но в той степени, в какой общественно значимые решения принимаются (или могли бы приниматься, но не принимались), проблема того, кто участвует в принятии решений (а кто не участвует), остается фундаментальной проблемой власти".

Власть имплицитно присутствует и в таких аспектах работы по проведению границ, как внешние определения инаковости и приписываемые категории: для возможности успешного навязывания другим определенных категориальных границ требуется обладание властью это делать.

Примеры подобной работы по проведению границ известны из нашей повседневной жизни. Когда я перебралась в Берлин вместе с семьей, мы поселились в преимущественно белом и зажиточном немецком районе. Моя дочь стала ходить в школу. Ученики в ее классе обращали на нее очень мало внимания, и никто из других родителей не разговаривал со мной, когда я приходила забирать дочь из школы. Иногда это выглядело так, как будто болтающие друг с другом матери буквально поворачивались ко мне спиной. Спустя примерно две недели я написала электронное письмо всем родителям из класса моей дочери, где представила нас и объяснила, что мы голландцы и приехали в Берлин в связи с моей профессорской работой. Все сразу же изменилось. Другие родители стали дружелюбно подходить ко мне, а мою дочь приглашали поиграть. Когда я заговорила с одной из матерей в школьном холле, она поприветствовала меня и добавила: «Мы все думали, что вы русские», – как будто извиняясь за те первые две недели, когда меня игнорировали. Именно этот практический пример работы по проведению границ заставил меня гадать, заговорили бы они со мной вообще, если бы я была русской и не была профессором.

Еще один случай произошел, когда я играла в бинго в одном коммунальном доме во время своей полевой работы в Хиллеслёйсе. Группа женщин примерно из одной социальной среды, с которыми я пришла, сидела за большим столом посреди общей комнаты. Вошла темнокожая женщина родом из Суринама. Когда она захотела сесть за наш стол, ей сказали найти себе другое место, потому что это место было «занято». В действительности это было не так – за весь вечер туда никто так и не сел. Еще один такой случай был, когда группа коренных голландских жителей Хиллеслёйса организовала мероприятие по общественной уборке своей улицы в рамках местной инициативы по наведению чистоты в публичных пространствах городских районов. К ним решил присоединиться пожилой мужчина турецкого происхождения. Ему дали метлу и сказали начинать на другом конце улицы, где он подметал совершенно один, тогда как другие работали вместе.


Талья Блокланд
Сообщество как городская практика

Не имея своих детей, Нобель проявил щедрость по отношению к детям своих братьев, особенно к мальчикам, которые унаследовали в два раза больше, чем племянницы. Несмотря на такую внутрисемейную дискриминацию, Нобель никогда не говорил о том, что его премия не должна присуждаться женщинам. Между тем создается впечатление, будто он завещал именно это.

Количество лауреатов Нобелевской премии по физике (207) сопоставимо с числом римских пап в Ватикане (266). Женщин-лауреатов среди них ровно на две больше, чем женщин-пап. Даже легендарную Марию Кюри наградили с огромной неохотой после негодующих протестов члена Нобелевского комитета, шведского математика Магнуса Миттаг-Леффлера, и знаменитого супруга Марии — Пьера Кюри. После этого на 60 лет наступила мужская монополия, пока Мария Гёпперт-Майер из Калифорнийского университета в Сан-Диего не стала второй и последней на сегодняшний день женщиной, награжденной Нобелевской премией по физике. Но даже эта награда была окрашена мужским шовинизмом: местная газета Сан-Диего сообщила о победе Гёпперт-Майер под заголовком: «Домохозяйка из Сан-Диего получает Нобелевскую премию».

В настоящее время доля женщин-ученых на физических факультетах в ведущих исследовательских институтах США не превышает 20 %. Однако даже эта доля в 20 раз превышает долю женщин — лауреатов Нобелевской премии по физике. Во всех остальных областях, включая относительно новую нобелевскую номинацию по экономике, где на одну женщину-лауреата приходится 75 мужчин, женщины имеют более высокое представительство. Возникает серьезный вопрос: как отсутствие гендерного равенства в физике влияет на выбор профессии молодыми женщинами? Даже мужчины-лауреаты, такие как Брайан Шмидт, высказываются против подобной дискриминации женщин.

Нехватка женщин-физиков плохо влияет и на мужчин. В 2017 году опрос, в котором принял участие 121 британский и американский физик, показал, что, по общему мнению, женщины-ученые ведут себя более этично, чем их коллеги-мужчины: «Жесткая конкуренция в науке способствует этически сомнительному поведению, такому как искушение оказывать давление на студентов, сокращать сроки научных исследований или преждевременно публиковать результаты, — все это в попытке опередить конкурентов». То же исследование показало, что женщины менее подвержены негативному влиянию конкуренции, чем их коллеги-мужчины. Это и другие подобные исследования только подтверждают мое утверждение о том, что конкуренция вредит науке.

Отсутствие гендерного равенства среди нобелевских лауреатов по физике посылает четкий негативный сигнал молодым женщинам, отвращая их от профессии. В результате создается порочный круг: девушки не стремятся утвердиться на поприще физических наук, получается эффект Матфея наоборот.

Женщины также имеют несоизмеримо меньше шансов воспользоваться еще одним феноменом: «средний возраст получения Нобелевской премии для ученых, которые в молодые годы сотрудничали с нобелевским лауреатом, составляет около 44 лет, что на 9 лет меньше, чем для тех, кому не так посчастливилось». Пожалуй, наиболее вопиющий пример — история Джоселин Белл, гениальной аспирантки Энтони Хьюиша. Она внесла ключевой вклад в «пионерские исследования в области радиофизики», за которые в 1974 году Хьюиш был награжден Нобелевской премией. Белл не только, по мнению многих, была несправедливо лишена заслуженной ею доли премии, но и не получила бонус в виде «лауреат-порождает-лауреата».


Брайан Китинг
Гонка за Нобелем. История о космологии, амбициях и высшей научной награде

Программа по предотвращению преступлений, которую производит компания PredPol, стартап в области Больших данных, базирующийся в Санта-Крузе, штат Калифорния, обрабатывала данные о правонарушениях и высчитывала по часам, в каких местах с наибольшей вероятностью могут произойти новые преступления. Город был разделен на квадраты, каждый с два футбольных поля размером. Если полицейские Рединга тратили больше времени на инспектирование именно тех квадратов, в которых с наибольшей вероятностью могли произойти преступления, эти преступления было легче предотвратить.

<...>

PredPol не концентрируется на конкретных людях. Вместо этого она изучает географию. Ключевые данные в ней – это тип совершенного преступления, его место и время. Это кажется достаточно справедливым. И если полицейские проводят больше времени в зонах повышенного риска, срывая планы взломщиков и угонщиков автомобилей, есть хорошие причины верить в то, что программа действует на благо общества.

Но большинство правонарушений не столь серьезны, как ограбления и угоны машин, и именно здесь кроется серьезная проблема. Когда полиция начинает пользоваться системой PredPol, у нее есть выбор. Они могут сосредоточиться исключительно на так называемых преступлениях первой степени тяжести. Это жестокие преступления, включающие в себя убийства, поджоги и разбои. Но они также могут расширить зону охвата и включить в нее преступления второй степени: бродяжничество, агрессивное попрошайничество, сбыт и употребление наркотиков в мелких масштабах. Многие из этих правонарушений обычно остаются не замеченными полицией – если не происходят прямо на глазах у патрульных.

Подобные нарушения порядка в высшей степени распространены во многих бедных кварталах. В некоторых местах полиция называет их асоциальным поведением (ASB). К сожалению, если такое поведение включить в модель, это может испортить анализ. Как только данные о мелких правонарушениях попадают в предиктивную модель, в эти районы подтягиваются дополнительные полицейские силы, и эти полицейские, скорее всего, арестуют там больше людей, чем обычно. В конце концов, даже если цель офицера – препятствовать лишь ограблениям, убийствам и изнасилованиям, у него могут быть спокойные периоды затишья. Такова природа патрулирования. И если в свободную минуту патрульный увидит двух явно несовершеннолетних ребят, которые что-то распивают из бутылки, спрятанной в крафтовый пакет, он их остановит. Такого рода мелкие преступления дают модели все больше точек на карте, и модель отправляет еще больше полицейских в те же самые районы.

Это создает токсичную петлю обратной связи. Сама работа полицейских порождает новые данные, которые оправдывают более усердную работу полицейских. В итоге наши тюрьмы заполняются людьми, осужденных за преступления, в которых нет пострадавших. Большая часть этих преступников происходит из бедных районов, и большинство из них черные или латиноамериканцы. Так что, даже если модель не видит цвета кожи, в результатах ее анализа этот цвет виден прекрасно. В наших сегрегированных городах топография – отличное отражение расовой принадлежности.

Несмотря на то, что полицейские начальники подчеркивают необходимость бороться прежде всего с жестокими преступлениями, нужно очень сильно сдерживаться, чтобы не позволить потоку информации о мелких правонарушениях хлынуть в предиктивные модели. Легко поверить в то, что чем больше информации, тем лучше. И если модели, сосредоточенные только на жестоких преступлениях, выдадут на экране немногочисленные точки, то включение информации о «досаждающих» преступлениях тут же создаст более полную и яркую картину творящегося в городе беззакония.

И к сожалению, в большинстве случаев такая карта преступности будет отслеживать бедные кварталы. Высокий уровень арестов в этих районах только подтвердит широко распространенное убеждение среднего и высшего классов общества: бедные люди сами ответственны за свои недостатки, именно они совершают большинство преступлений.

Но что, если бы полиция поискала преступления другого рода? Возможно, это покажется нелогичным, ведь большинство из нас, в том числе полицейские, воспринимают систему преступлений как пирамиду. Наверху этой пирамиды находятся убийства. Далее идут изнасилования, вооруженные нападения и нанесение телесных повреждений – эти преступления более распространены. Следующий уровень занимают кражи в магазинах, мелкое мошенничество и даже нарушения правил парковки – то, что происходит повсеместно. Придание большего веса преступлениям, находящимся на вершине пирамиды, кажется разумным. Минимизация жестоких преступлений, как согласится большинство, должна быть главной задачей работы полиции.

Но как насчет преступлений, которые находятся на большом удалении от квадратов на картах PredPol, – преступлений, совершаемых богатыми людьми? В 2000-е годы финансовые короли замечательно повеселились. Они лгали, они ставили миллиарды против своих же клиентов, они занимались мошенничеством и подкупали рейтинговые агентства. В этой среде были совершены огромные преступления, которые привели к кризису в мировой экономике на протяжении почти пяти лет. Миллионы людей в результате лишились домов, рабочих мест и доступа к услугам здравоохранения.

У нас есть все основания полагать, что большинство подобных преступлений и сейчас совершается в мире финансов. Если мы чему-то и научились, то это тому, что движущая цель финансового мира – получить огромную прибыть, чем больше, тем лучше, и что даже какое-то подобие саморегулирования здесь немыслимо. Благодаря богатству этой индустрии и мощи ее лоббистов контроль над финансовой сферой совершенно недостаточен.

Представьте только, что полиция применила бы свою стратегию нулевой терпимости в области финансов. Банкиров и брокеров арестовывали бы за малейшие нарушения – будь то обработка потенциальных клиентов пенсионных фондов с предоставлением им лживых данных в ходе консультаций или другое мелкое жульничество. Представим, что полицейский спецназ выдвигается в Гринвич, штат Коннектикут[11], а полицейский агент под прикрытием внедряется в среду завсегдатаев одного из респектабельных баров рядом с Чикагской товарной биржей.

Конечно, это маловероятно. У патрульных полицейских нет ни квалификации, ни опыта для подобной работы. Все в их профессиональной деятельности, от физической подготовки до пуленепробиваемых жилетов, адаптировано под опасные улицы. Борьба с преступлениями «белых воротничков» требует людей с другими инструментами и другими навыками. Небольшие и недостаточно финансируемые команды, которые выполняют эту работу, от ФБР до следователей из Государственной комиссии по ценным бумагам и фондовому рынку, за десятилетия работы убедились в том, что банкиры практически неуязвимы. Они тратят много денег на наших политиков (это всегда помогает), а также считаются необходимыми звеньями нашей экономики (это всегда защищает): мол, если большие банки начнут тонуть, то экономика пойдет ко дну вместе с ними (у бедных нет такой защиты). Поэтому, если не считать пары зловещих исключений вроде основателя финансовой пирамиды Бернарда Медоффа, финансистов не арестовывают. В общем и целом они пережили крах рынка 2008 года практически без единой царапины. Что может повредить им сейчас?

Этими примерами я доказываю, что у полиции есть выбор, на что обратить основное внимание. Сегодня они сосредоточены почти полностью на бедных людях. Это их наследие и их миссия, как они ее понимают. И в наше время специалисты по анализу данных вплетают этот социальный статус-кво в свои модели, подобные PredPol, которые оказывают еще большее влияние на наши жизни.

В результате, несмотря на то, что в принципе PredPol предоставляет собой полезный и даже хорошо продуманный инструмент, он также является оружием математического поражения. И в этом смысле PredPol, пусть и с самыми лучшими намерениями, поощряет полицейских концентрироваться исключительно на бедных людях: чаще их задерживать, больше арестовывать и отправлять в тюрьмы. И начальники полицейских управлений во многих случаях (если не в большинстве) считают, что при этом они предпринимают исключительно разумные шаги в борьбе с преступностью. «Именно здесь она и гнездится», – говорят они вам, указывая на гетто на карте города. И теперь у них на руках есть новейшая технология (усиленная Большими данными), которая подкрепляет эту позицию, добавляя процессу точности и наукообразности.

В результате мы криминализировали бедность, полагая, что инструменты, которые мы при этом использовали, – не только научные, но и справедливые.


Кэти О'Нил
Убийственные большие данные. Как математика превратилась в оружие массового поражения

Жестокость в обращении с женщиной имеет мало общего с психологическими проблемами и полностью лежит в области системы ценностей и убеждений. Откуда берется у мальчика стереотип отношений с женщиной? Источников много. Наиболее важные из них — семья, его окружение, телепередачи, книги, шутки и наиболее влиятельные образцы для подражания среди взрослых. Люди, служившие примером, вносили важный вклад не только тем, как вели себя по отношению к мальчику, но и их ценностями и ожиданиями, которые внушали ему. В итоге жизненные ценности мальчика развиваются из всей полноты опыта, полученного им в рамках его культуры.

Процесс социализации каждого мальчика уникален. Даже ценности двух братьев неодинаковы. Так что культура передается в широком диапазоне. Например, в сильно религиозной культуре некоторые дети вырастают фанатиками, другие — атеистами, а большинство попадает в промежуток между этими крайностями, демонстрируя уровень религиозности, средний для их сообщества. В какую точку диапазона попадет ребенок, зависит отчасти от того, насколько сильный посыл он получает от социальной среды, а отчасти — от его предрасположенности. Так, ребенок с протестным поведением может стать атеистом, а ребенок, стремящийся угождать родителям, может стать даже более религиозным, чем они.

Вбирать правила и традиции окружающей культуры дети начинают очень рано — с трех лет, а может, и раньше. Семья обычно оказывает наиболее сильное влияние, по крайней мере, в первые несколько лет жизни, но это лишь один фактор из многих. Детское ощущение правильного и неправильного поведения, моральное восприятие того, что такое «хорошо» и что такое «плохо», убеждения в отношении гендерных ролей корректируются телевидением и видеопродукцией, песнями, книгами и анекдотами. Дети наблюдают за поведением друзей и родственников. Они видят, какое поведение вознаграждается — например, делает людей популярными — и какое порицается. К 4–5 годам дети проявляют любопытство к закону и полиции, и обе эти темы играют важную роль в формировании их нравственного чувства. В юности доступ к культуре в широком смысле становится практически неограниченным, взрослые лишены возможности фильтровать информацию, и мальчики всё больше попадают под влияние сверстников. Даже взрослые люди продолжают читать социальные сообщения, посылаемые им окружающей культурой, и подстраивают свои ценности и убеждения под то, что считается социально приемлемым.

Теперь посмотрим, как общество влияет на развитие отношения мальчика или молодого человека к жестокости. Что-то из того, что я здесь описываю, появилось много сотен лет назад, тогда как другие идеи вышли на социальную сцену относительно недавно. Я привожу примеры из культуры, ориентированной на детей, формируемой детскими книгами и фильмами, а также из взрослой культуры, которая просачивается к детям из примеров взрослого поведения и поучений.

Вплоть до первой половины XIX века в англоговорящих странах законом открыто признавалось право мужчины проявлять физическую жестокость к женщине. Она не имела права обращаться за помощью в полицию или суд, а если решала развестись с ним из-за насилия, он имел законное право на опеку над детьми. В конце XIX века были наконец узаконены некоторые правовые последствия для случаев самых экстремальных избиений женщин, но они редко применялись до 1970-х и стали применяться последовательно только в 1990-х годах!

Сотни, а может, и тысячи лет бытовое насилие в отношении женщин рассматривалось необходимым инструментом мужчины для поддержания порядка и дисциплины в доме, для обеспечения того, чтобы его превосходящий интеллект управлял всем. Только с началом женского движения 1960–1970-х и особенно благодаря его активистам, специализировавшимся на проблемах бытового насилия и сексуального домогательства, подавление женщин в близких отношениях стало считаться преступлением. Потребуется несколько поколений, чтобы преодолеть накопленное сотнями лет деструктивное социальное отношение.

Культура, сформировавшая эти законы и, в свою очередь, формировавшаяся ими, отражается в бесконечной готовности обвинять женщин в «провокации» жестокости, в сочувствии мужчинам, сталкивающимся с правовыми последствиями за проявление насилия в интимных отношениях и в повышенном недоверии к сообщениям женщин о жестокости. Все эти элементы мировосприятия могут быть впитаны детьми из поведения и замечаний окружающих взрослых. Дети также замечают реакцию системы правосудия. Мальчик, выросший в доме, где отец нападал на его мать, мог годами наблюдать, что у его отца, по всей видимости, нет никаких серьезных неприятностей, и это говорило ему, что общество не рассматривает поведение его отца как неправильное. Такое историческое освобождение от ответственности за физическую жестокость по отношению к женщинам играет также критическую роль в том, что так чрезвычайно трудно обратить внимание общества на жестокость в эмоциональной сфере и преодолеть ее, поскольку оно создает атмосферу безнаказанности вокруг поведения мужчины в его отношениях с партнершей.


Ланди Бэнкрофт
Почему он делает это? Как распознать и блокировать его атаки

Прабабушка с материнской стороны
Переваривает повидло с маслом
В огромном тазу, угловатом и медном,
В форточку заглядывает каштан,
Дышит как большая собака,
Может быть, дело было на даче -
И тогда со внешней веранды
Наблюдает сирень,
Довоенная, отдающая сепией,
Деликатно, вполглаза:
Дело семейное.
Плотная масса из фильма ужасов,
Лиловая или рыже-коричневая,
Выползет из таза, остынет
и поедет под Воркуту –
Брата прабабушки арестовали
В январе тридцать шестого,
Самое время быть историком.
Так что повидло – хороший выбор:
Те, кому положено,
Не увидят лишних жиров, лишних калорий,
Те, кому позволено,
Не соблазнятся странным и липким
В плотной промасленной бумаге,
Не заметят ни дачи, ни лета,
Ни лошадиной сливы за верандой.
Все это достанется адресату.
Тридцать седьмой. Тридцать восьмой.
Забудь о нем, опасно, говорят друзья.
В доме вечно заканчивается
Сливочное масло.
Он выйдет в тридцать девятом,
А в сорок первом, в ссылке,
Подделает документ
Или уговорит кого-то
И уйдет на фронт, рядовым красноармейцем,
Уроженцем Стерлитамака.
В июле сорок второго, где-то под Воронежем,
При неизвестных обстоятельствах.
Шесть лет жизни –
неплохо для начинающей сливы
Или абрикоса.

Я люблю повидло с маслом,
оно означает дом,
Хотя дома меня не кормили ничем похожим.
В сильном гневе или горе, или напряжении моя речь –
На любом языке -
Обрастает броней грамматических конструкций,
Шипами этикета, щупальцами преуменьшений:
«Месяц боев с фашистскими захватчиками
Показал целый ряд безобразных явлений» -
Это не брат прабабушки,
Это двоюродный дед с отцовской стороны,
Батальонный комиссар,
В письме члену военного совета Хрущеву,
В июле сорок первого,
Ничем не рисковал –
Несколько дней спустя за ним и его артполком
Захлопнулась Зеленая брама,
Мне нечем его помнить.
По его подписи
На этом издевательском рапорте
Моя кредитная карточка
Выдаст деньги, не задумываясь.

Сумма чужих привычек, интонаций,
Случайно подхваченных слов,
Каким-то образом встречается в эфире,
Конденсируется, выпадает осадками.
Хотя, скорее всего, дело в сирени,
Сливе или абрикосе,
Или яблоне, там, на глинистом склоне,
Давным-давно осыпавшемся в море –
Их попросили о помощи
И они до сих пор помогают –
Как умеют.


Елена Михайлик

В полезности использования онлайн‑курсов как современных технологий обучения по различным направлениям, в том числе по формированию личных жизненных целей, уверена почти половина (47%) опрошенных девушек‑студенток и 31% юношей‑студентов, то есть наблюдается гендерный разрыв в понимании значимости обучения на онлайн‑курсах между девушками и юношами: среди последних 62,3% не проявляют интерес к таким курсам, считают их бесполезной тратой времени. В случае, если студентам требуется помощь при постановке и достижении жизненных целей, юноши чаще, чем девушки просят помощи у других, и реже, чем девушки, действуют самостоятельно по ситуации.

Результаты исследования показали, что для 67,8% юношей‑студентов приоритетны цели, связанные с финансами и удовлетворением материальных потребностей. Для девушек‑студенток эти цели тоже находятся на первом месте, однако среди девушек почти в два раза больше, чем юношей, тех, кто нацелен на развитие личности - 34%. При этом, даже если студенты ставят перед собой жизненные цели, в том числе, в сфере финансов, то учёт достижения целей не ведут или пытаются всё держать в голове почти три четверти студентов: 74% девушек и 71% юношей.

Некоторые гендерные различия выявлены в отношении студентов к семье и семейным ценностям: для 40% юношей‑студентов семья и семейные ценности являются вторым по важности приоритетом жизнедеятельности. Среди опрошенных девушек только 14% нацелены на семейные ценности.

<...>

Определены существенные гендерные различия в культуре финансового поведения студентов:
1) почти четверть юношей‑студентов (23,5%), а это в 1,7 раза больше, чем у девушек‑студенток, не ведут учёта своих финансов, не знают своих доходов и расходов;
2) юноши в четыре раза чаще берут потребительские кредиты в банке (12,8% юношей против 3,4% девушек) и в два раза чаще пользуются услугами микрокредитных организаций (7,4% юношей против 3,1% девушек);
3) среди девушек‑студенток почти в полтора раза больше, чем среди юношей, тех, кто пытается что‑то откладывать на крупные покупки (29,4% д‑вушек против 16,9% юношей);
4) 46,7% студентов вообще не откладывают на будущее денежные средства, среди них юношей в четыре раза больше чем, девушек (83,1% юношей против 19,5% девушек)


Резник, С. Д., Черниковская, М. В., & Сазыкина, О. А.
Гендерные особенности формирования финансовой грамотности студентов университетов России

Зимними месяцами 1932 года и мучительной весной 1933-го на стол руководящих партработников ложились тысячи свидетельств одной из самых масштабных трагедий в советской истории, да и в истории XX века в целом – массового голода 1929–1933 годов: рассказы о голодных смертях, официальные запросы об инструкциях, мольбы о помощи, предсмертные записки и молитвы, написанные от руки на засаленных листочках.

Возможно, мы никогда не узнаем точного количества погибших от голода и его последствий, не узнаем, сколько жизней унесло предшествовавшее голоду раскулачивание. Если смерти среди взрослого населения подсчитать еще возможно – взрослые люди оставили после себя имена и биографии, зафиксированные в официальных документах, – то смерти младенцев учету не поддаются: зачастую дети гибли еще до того, как получали имена. Демографы продолжают спорить о последствиях этой катастрофы. Самые убедительные оценки потерь среди населения, предложенные специалистами, дают цифры в диапазоне между пятью и семью миллионами человек.

До 1932 года история не знала других примеров столь массового и столь длительного голода. Во многом свидетельства очевидцев, переживших голод в Поволжье в 1921–1922 годах, голод 1929–1933 годов, а также послевоенный голод 1946–1947 годов, схожи. Уцелевшие описывают постепенную утрату чувствительности, онемение, полуобморочное, сумеречное состояние сознания, зачастую на определенной стадии у погружающихся в голодное оцепенение “живых мертвецов” пропадало даже чувство голода. Все одинаково рассказывают об отчаянных поисках хотя бы чего-то съедобного среди отходов и употреблении в пищу листьев липы, коры и падали. Неизбежно всплывают и истории о людоедстве, убийстве младенцев, человечине в пирожках с начинкой или в мясных консервах. Однако эпоха раскулачивания, коллективизации и голода 1929–1933 годов даже на этом фоне кажется беспрецедентной катастрофой по масштабу страданий и количеству жертв. Целые деревни исчезали с лица земли. “Нам не хватало амбарных книг, чтобы записывать массовые смерти от голода. Нашей главной задачей было обеспечить захоронение трупов”, – докладывал своему начальству один из сотрудников ЗАГСа в 1933 году.

В некоторых деревнях смертность достигала 70–75 процентов. “Нередко встречаются деревни, в которых в конце улицы поднят черный флаг в знак того, что здесь не осталось никого из жителей – люди или погибли от голода, или бежали”, – сообщалось в докладе, подготовленном британским министерством иностранных дел. Другой чиновник отмечал, что у голодающих “опухают лица и конечности”, они “являют собой ужасную карикатуру на человеческий облик, постепенно превращаясь в ходячие скелеты, пока, наконец, не падают замертво там, где застает их смерть… Особенно сокрушителен голод для детей и пожилых… Среди сельских жителей зафиксировано множество случаев самоубийства (главным образом через повешение) и умопомешательства”.

Те, кому удалось покинуть охваченные голодом районы СССР, эмигранты, попавшие в Западную Европу после 1943 года вместе с отступавшей с Украины немецкой армией, будут помнить голод до конца своих дней. Профессиональные историки из числа переживших события 1929–1933 годов едва ли могли писать о чем-либо еще, кроме тех страшных лет. Так как самая высокая смертность была зафиксирована на Украине, где голод совпал с новым витком нападок на украинскую интеллигенцию и церковь, на украинский язык и различные местные институты, украинцы воспринимают Голодомор как этнический геноцид. После обретения Украиной независимости Голодомор превратился в национальный символ, ему посвящены многочисленные исследовательские проекты по сбору устных свидетельств и коллекции документов. Голодомор стал той точкой, в которой сходятся воедино патриотические чувства и чрезвычайно сильные антироссийские настроения. Однако во времена описываемых событий все, что киевляне знали о происходившем в украинской глубинке, было почерпнуто ими не из газет или официальных источников информации: советская пресса хранила молчание о массовых голодных смертях.

Некоторые регионы на территории РСФСР пострадали от голода ничуть не меньше, однако в России до сих пор нет ничего похожего на ту структурированную память о голоде, которую можно наблюдать на Украине. Нет ее и в Казахстане, где в 1929 году городские чиновники разработали программу создания огороженного и оседлого сельского хозяйства, в ходе которой у традиционных кочевников-скотоводов реквизировали скот и имущество и насильственно направляли его в “точки оседания”, обрекая на голод миллионы людей. Уцелевшие разъехались, поменяли место жительства и идентичность, оставив позади странную в своей пустоте степь и полупустынные пастбища, на которых нет никаких видимых шрамов, никаких следов произошедшего. Дарья Хубова, собиравшая устные свидетельства о голоде в другом регионе, на Кубани, пишет, что не обнаружила там никаких примет коллективной памяти о голоде.


Кэтрин Мерридейл
Каменная ночь. Смерть и память в России XX века

Нам всю жизнь говорили
Что счастье -
Это только если мужчина рядом
Ну помните
Все эти фильмы
Книги про любовь
И прочую хуету
А на самом деле мужчина рядом
Это страшно
Он сейчас кричит
Он сейчас орёт этажом выше
За то что его жена куда-то опоздала на час
Он и на меня мог бы орать так же
Он - собирательный образ
Я бы пометила его буквами X и Y и наказала бы не приближаться
Сделала бы из него чучело и поставила бы на дороге
На шею повесив табличку:
Сестры, дальше пути нет
Не ходите, пожалуйста


некондиция

Особенность Индии заключается в том, что она зависит от наличности гораздо больше, чем ее международные конкуренты, такие как Китай и США. Это не обязательно плохо; некоторые утверждают, что именно это защитило Индию от полномасштабных негативных последствий мирового финансового кризиса 2008 года. В других странах банки, выдававшие клиентам слишком много невозвратных кредитов, нанесли значительный ущерб экономике. В Индии с ее недоразвитой банковской системой подобный тип кредитования был распространен в гораздо меньшей степени.

Индийская привязанность к наличным частично объясняется существованием большого числа низкооплачиваемых сельских работников, у которых нет доступа к банковским услугам. Частично она объясняется тактикой тех, кто зарабатывает больше, но стремится избежать пристального внимания налоговых органов. Вследствие этого до трех четвертей индийской экономики «летает ниже радаров». Это черная экономика; ее не существует. Она может включать в себя теневые сделки, в том числе взятки, с которых налоги не платят.

Каким образом власти могут прижать нелегальную деятельность и гарантировать, что экономика работает на свету и платит все полагающиеся налоги? Премьер-министр Моди решил, что пришла пора использовать тактику «страха и трепета».

В своем внеочередном обращении к нации 8 ноября 2016 года он предупредил народ, что в ближайшее время банкноты в 500 и 1000 рупий (эквивалент примерно 7,5 и 15 долларов соответственно) будут выведены из легального обращения и утратят всякую ценность. Всем держателям этих банкнот предоставляется срок около 2 месяцев, чтобы положить их в банк. При наличии документов, доказывающих легальное происхождение денег, сумму в пределах 4000 рупий можно обменять на купюры меньшего достоинства. Будут выпущены новые банкноты достоинством 500 и 2000 рупий. Этот шаг привел к тому, что четыре пятых денежных банкнот, обращавшихся в Индии, потеряли платежеспособность; их общая стоимость составила около 220 млрд долларов. Это была невероятная мера.

Подобное решение привело к тому, что народ ломанулся в банки. По утверждению индийского министра финансов, за первые четыре дня в банки страны поступило более 40 млрд долларов. Перед отделениями банков выстраивались огромные очереди, в которых периодически вспыхивали драки. Правительство не успевало печатать и распространять новые банкноты. Финансовая деятельность по всей Индии «застряла в пробке». Для борьбы с нехваткой наличности правительство ввело ограничения на снятие денег со счета, а затем без конца меняло условия этих ограничений. В стране воцарились смятение и хаос.

Множились трагические события – от горя родителей, у которых не хватило денег на лечение ребенка, что порой кончалось трагическим исходом, до отчаяния семей, лишившихся средств к пропитанию. Замерли заводские конвейеры – владельцам предприятий стало не на что закупать сырье для производства и не из чего платить зарплату рабочим. Правительственная инициатива совпала с пиком сезона свадеб, а эта церемония традиционно требует от родителей новобрачных огромных расходов. Многие свадьбы оказались под угрозой срыва, что вызвало бурю недовольства по всей стране. Индийскому правительству пришлось отменить свое решение об ограничении на снятие со счетов средств для оплаты свадебных расходов. Новый лимит составил 250 тысяч рупий, что примерно равно 3600 долларов.

Сжатие денежной массы больно ударило не только по тем, кто уклонялся от налогов, и по преступным элементам. Последствия правительственной инициативы сплотили все население Индии – от населяющей Бангалор элиты до фермеров, таких как Арджун Кумар или, что проявилось еще более ярко, его жена. Миллионы индийских женщин привыкли откладывать хотя бы немного денег, пряча их «под матрасом». Индия – это страна, в которой экономическая независимость женщин в последние годы совершила откат назад: по данным ООН, 10 лет назад треть женщин работали; сегодня их доля сократилась до четверти. Восемь из десяти индийских женщин не имеют счета в банке. Своими действиями Моди отнял у женщин даже тот небольшой контроль над своим финансовым благополучием, которым они обладали раньше; он сделал их накопления бесполезными и вверг их в состояние отчаяния, поскольку далеко не все из них могли отнести свои сбережения в банк или в указанные сроки обменять на новые купюры – для этого от них требовалось предоставить документальное подтверждение происхождения денег.

Стоила ли инициатива правительства той цены, которую за нее пришлось заплатить миллионам индийцев? Действительно ли она помогла вывести из тени на свет наихудших нарушителей законов и правил? Пресса сообщала, что спустя всего несколько часов после выступления премьера у ювелиров начался бешеный всплеск активности: все, кто уклонялся от уплаты налогов, бросились конвертировать свои деньги в золото. Цена на него взлетела. В целом организованная преступность так и осталась организованной, поскольку ее представители и без того хранили свои богатства в драгоценностях и недвижимости. Кое-кто утверждал, что коррупционеры подкупали банковских служащих, которые открывали им липовые банковские счета. В отличие от деревенских домохозяек у них было гораздо больше возможностей спокойно пережить введенные ограничения на владение наличными.

По прикидкам индийского правительства, одна пятая старых банкнот не должна была пройти проверку на законность и не подлежала обмену или переводу на банковский счет, что означало бы удар по коррупции в объеме 45 млрд долларов. В реальности эта сумма оказалась значительно ниже.


Даршини Дэвид
Доллар всемогущий. Как работает экономика глобализованного мира

Не доверяй женщине с невыщипанными бровями.
Возможно, она задумалась и забыла про них.
Это значит, что она умеет думать
О боже какой ужас

Не доверяй женщине без маникюра
Возможно, она понимает тщету и бренность этого мира,
И оттого ей наплевать на ногти
Не может быть, какой кошмар

Без педикюра женщине тем более не доверяй
Даже если во всём остальном она на твой взгляд совершенна
Потому что она не видит этих своих пальчиков у тебя во рту
О нет, прекрати, я не могу себе такого представить.


Зоя Фалькова

Нужно признать, что пока в науке все еще часто принято считать, что с позиций женского опыта нельзя (по крайней мере нетеоретично») подвергать сомнению психоанализ, экзистенциализм или марксизм, что, наоборот, марксизм, экзистенциализм или психоанализ может ставить «женщину» как проблему внутри своих возможностей. Результат такого подхода к делу давно известен и традиционен — это «женский вопрос» в марксизме, «женщина как темный континент» в психоанализе, «женщина загадка» и т.п. В итоге появляется известный вопрос: «А женщина вообще-то существует?». Изначальная причина такого положения дел — в предположении, что теоретический каркас философии «гендерно нейтрален».

В сложившейся ситауции очень важно прежде всего определиться в отношении самого «места» тех проблем, с которыми столкнулись феминистские исследовательницы. В процессе обсуждения в 70-80-х годах они пришли к выводу о том, что вхождение «женской проблематики» в теорию и философию проблематезирует не просто содержание или даже метод, но и сами основания существующих теоретических построений. Речь идет о вопросах, связанных с легитимацей. Было бы неправильно сказать, что эти темы вообще не поднимались ранее, однако под теоретической легитимностью обычно понимали некоторые особенности «теоретического стиля» размышления такие как универсальность, абстрактная рациональность, логическая упорядоченность, аргументированность. Предполагалось, что схвачено может быть только то, что универсально, но из этого следовало, что особое, «иное», связанное с живым опытом имеет статус случайности.

Такие критерии публичной легитимности теории выводили многие феминистские исследования за границы теории как таковой. Поэтому (особенно в первое время) многие феминистки и пытались сохранить правила социальных и философских теорий, чтобы «дополнить» науку новым содержанием.

Нужно признать (как уже упоминалось), что и в настоящее время выполняется много научных работ, где традиционная теория и философия всерьез берется как метод, а феминизм и женщина — как объект изучения. Однако постепенно вызревает и иная позиция, которая утверждает феминистскую перспективу как начальную точку рассмотрения (что проблематизирует, например, философскую парадигму, ставит вопрос, почему она рассматривается как философски легитимная). Был сделан вывод о том, что ряд возможных сфер исследования был вообще упущен из-за использования конвенциональных моделей, которые очерчивают поля исследований в строго определенном ключе.

Подчеркнем, что все это происходит, благодаря присутствию в философском поле феминистского дискурса, без которого подобного рода вопросы оставались в стороне. Сама возможность ставить под сомнение легитимность теории (которая приводит к переструктурации каркаса теоретических подходов) все более осознается как непременное условие для того, чтобы сделать эти проблемы «видимыми».

Так появляются работы, в которых «критика науки» осуществляется на феминистский манер. В процессе этой критики феминизм вырабатывает свое отношение к науке и теории, получает выводы, которые иногда более или менее совпадают с оценками, полученными в иных видах теорий. Так, феминизм поддержал мнение о том, что существующий образ науки не единственно возможный, но существовали иные его варианты.

Например, проект Универсальной науки не вечен, а имеет свое начало (он создавался усилиями Декарта и его последователей), другой научный проект, где онтология и метафизика оказались подчиненными гносеологии, был предложен в XVII веке. Современный образ науки, как известно, во многом несет на себе печать влияния предшествующих. Для нас и по сей день отдельно выступают онтология, эпистемология, этика, и политика — мы привыкли видеть все это как разные дисциплины. До тех пор, пока будет так, мы не сможем увидеть их политической природы, политической подоплеки. С феминистской точки зрения, такого рода стратегии всегда помечены силовыми факторами и отсылают к структурам, которые определены, скорее, давлением вектора власти, чем логикой рациональных рассуждений.

Именно на факторах власти, по мнению феминисток, замешаны «широкоформатные» основания научных парадигм, именно здесь возникают возможности говорить «из ниоткуда». Когда мы даем себе труд эти возможности связать, получаем совершенно другую картину. «Появляется» не только то, что исключено из философского контекста, но возникает и вопрос, почему это исключение является решающим для самого существования науки как дисциплины. Понятно, что это связано с рассмотрением «тишины», того, что не сказано, потому что и «не может быть» сказано. Повторяем, такое рассмотрение стало возможным только после того, как было осознано, что есть проблемы, которые чисто рациональными путями не могут быть вычленены в принципе — тут не обойтись без учета того, что находится «на глубине» легитимации, определяемой силовыми векторами взаимодействия различных культурных групп.

Здесь рано или поздно становится понятно, что существует возможность некоей специфической власти, которая может выступать в виде «Рациональности», «Трансценденции», «Производительного труда» и т.д., и именно отношение мужчины к этой власти, к своей собственной роли в ее выполнении выступает для него как решающий фактор формирования субъективности. Возможно, что власть вообще обязана своим появлением именно такой гендерной конфигурации «мужского», которая укоренена в его «теоретических» запросах, результатом которых оказываются абстрактные понятия типа Человеческий субъект, Общечеловеческие ценности и т.п.

Что здесь могут предложить феминистские исследовательницы?

Они стремятся исходить из женского опыта и, отправляясь от него, анализировать традиционные каркасы теорий так, чтобы женщина оказалась не “объектом”, а “субъектом” познания со своей собственной перспективой. Нужно сказать, что эту точку зрения нельзя рассматривать как просто “субъективную” в смысле наличия только индивидуального персонального суждения. Субъективность здесь понимается шире — как то, что лежит на пересечении с процедурами познания (как и у мужчин, где их способ создания теоретической продукции обнаруживает печать функции их жизненной позиции в мире).


Татьяна Клименкова
Читая феминистских теоретиков

когда я была мала,
не было у нас
ни двора ни кола
ни машины
ни машиноместа
кадушка была
а в кадушке тесто

как налепит мать
коробок пирожков
да пойдёт с коробком
по лесу пешком
то в посёлок
то в пригород
налетай-покупай
пироги народ

к ночи вернётся
по лесу попетляв
а за пазухой
меди на три рубля
за плечами
муки мешок
да мне
на палочке
петушок

так сама я
себе говорю
тесто мешаю
капусту варю
картошку толку
пироги леплю
да короб
чистым платком
стелю

хороши пироги
покупай народ
в электричке
голодных невпроворот
а вернусь назад
за плечами
муки мешок
да себе
на палочке
петушок


Элина Сухова

домашнее насилие не воспринимается судами как системное нарушение прав человека. А также не учитывается то, что эта форма насилия имеет свою специфику и серьезные последствия.

В приговорах используются такие формулировки как «личные неприязненные отношения», «ссора, возникшая из личных неприязненных отношений», «конфликт», «драка» и т.д. Но домашнее насилие — это не просто конфликт, а системное нарушение прав человека и форма дискриминации в отношении женщин. Оно наносит жертве физический, сексуальный, психологический и/или экономический ущерб.

Более того, формулировки в некоторых приговорах нормализуют случаи домашнего насилия. В них говорится о «привычности» ситуации насилия над подсудимой. Этот стереотип игнорирует теорию о цикличности домашнего насилия.

Согласно ей, проявления актов насилия подчинены определенным закономерностям. А точнее циклу: нарастание напряжения – насильственный инцидент – примирение – «медовый месяц». Со временем насилие приобретает все более жестокий характер, период «медового месяца» укорачиваются, а сам цикл учащается.

Восприятие случаев домашнего насилия как привычных и предсказуемых для женщины фактически лишает ее права заявлять в суде о необходимой обороне. Происходит искусственное снижение опасности насилия.

От жертвы ожидают, что она будет вести себя разумно и рационально, постарается предугадать эскалацию насилия, а не начнет защищаться.

Сюда можно отнести целый ряд стереотипов и предрассудков, которые формируют жесткие требования к женщине как жертве насилия и лишают ее права на самозащиту. Из-за этих ложных установок женщина попадает в ситуацию, в которой столкновение с осуждением и непониманием неизбежно.

Например, что если партнерша оставалась в отношениях, значит ее все устраивало или же насилие не было достаточно серьезным. Иначе она бы обратилась в полицию. А также: что женщина «должна терпеть насилие ради сохранения семьи», «не должна выносить сор из избы», «должна быть терпеливой и прощать».

Все эти стереотипы возлагают женщин ответственность за происходящее с ними насилие. А это в корне неверно. Эксперты утверждают, что женщины не уходят из насильственных отношений в силу множества различных причин.

Среди них: незнание собственных прав и возможностей, страх уйти, экономические проблемы, жилищные проблемы, ложные социальные установки.

Под влиянием стереотипов судьи обесценивают тяжесть вреда, который переживает жертва домашнего насилия, и недооценивают степень опасности посягательства.

Об этом свидетельствует то, что обвинительные приговоры выносились даже в тех случаях, женщину партнер душил, и/или угрожал убийством, и/или демонстрировал/применял нож.

На вынесение обвинительных приговоров в отношении жертв домашнего насилия с одной стороны, влияет нормализация домашнего насилия. А с другой то, что суды оценивают опасность посягательства по фактически наступившим последствиям.

«То есть в тех случаях, когда судебно-медицинская экспертиза устанавливает, что повреждения, нанесенные женщине, не причинили вреда ее здоровью или причинили легкий вред, суды делают вывод, что посягательство не было опасным для ее жизни», — отмечает автор доклада.


Дарьяна Грязнова
«Идеальная жертва»: как стереотипы влияют на решения судей в делах о домашнем насилии