Видя, как подавляющее большинство моих знакомых женщин общаются с мужчинами, я понимаю, почему первая же попытка для большинства мужчин спорить с феминистками стремительным домкратом доводит их (мужчин, не феминисток) до истерики и криков: «Да вы просто мужиков ненавидите!»
Женщины, дискутируя с мужчинами, носятся с ними как с писаной торбой, набитой тухлыми яйцами. Нидайбох задеть, нидайбох в формулировках проскользнет обвинение в некомпетентности, и какую бы хуйню мужчина не нес – надо дать ему почувствовать, как беседа с ним важна, даже если мнения расходятся.

Я очень часто вижу, как в ответ на хейтерские и сексистские высказывания знакомых мужчин женщины пускаются в долгие и вежливые объяснения, а на мой вопрос, что, собственно происходит, и почему Васе в ответ на «Бабы – дуры, у них даже мозг меньше» не порекомендовать хайк на хуй, начинают мне объяснять, что Вася, в сущности, хороший человек, просто немного заблуждается, и ему надо открыть глаза, в то время как Вася рядом успевает написать еще пару десятков благоглупостей про дурных баб с маленьким мозгом. То есть даже неприкрытое хамство и сексизм не пресекаются, а уж если мужчина просто несет какую-то чушь с умным видом, избегая оскорблений – ему вообще гарантирован долгий и содержательный разговор, хотя, по большому счету, с ним не беседовать надо, а подарить ему несколько учебников и послать их изучать.

И вот мужчина, который привык к тому, что женщина любое сказанное им слово обольет семью слоями уважения и признания важности иной точки зрения, решает принести немного света своего горячего сердца феминисткам. Новоявленный Данко обычно приходит в дискуссию, ни хуя не зная темы, не прочитав ни одной статьи, ни одной книги, не глянув ни одного статистического исследования, но пребывая в полной уверенности, что вот сейчас, как это обычно бывает, он, чей ум давно и всесторонне признан женщинами, всех феминисток чохом переубедит.

Вместо привычного поцелуя в жопу Данко получает пендаль.
Во-первых, ему тут же сообщают, что его не ждали, и никто не нуждается в его рассказах, как поступать, как думать, как строить отношения и реорганизовывать Рабкрин, и что таких, как он, тут только сегодня уже сотня проходила, и все уже утомились пересказывать одно и то же по стопицот раз. Для человека, который привык слышать, что его мнение крайне ценно, и общаться с ним интересно, это оказывается просто шок-контентом.

Во-вторых, внезапно выясняется, что его аргументы, которые ранее женщинами всегда признавались весомыми, больше не катят. Философские рассуждения из абстрактных слов про семью, необходимость договариваться и компромиссы никого не интересуют, а неумение подтверждать свое мнение статистикой, историческими примерами и корреляциями с экономическими процессами молниеносно вылезают на свет, и относятся к этому как к неумению пользоваться правилами формальной логики и незнанию темы.

В-третьих, феминисток почему-то совершенно не радует, когда он в чем-то выражает с ними согласие, хотя всех нормальных женщин обычно приводило в восторг то, что их точку зрения поддерживает целый живой умный мужчина.

Когнитивный диссонанс от всего происходящего грандиозен, и Данко отступает, аккуратно упаковывая горящий орган обратно в тушку, со словами «Да вы просто ненавидите мужчин, что с вами говорить, оставайтесь со своими сорока кошками». Среднестатистический мужчина настолько привык к тому, что его внимательно и с уважением слушают женщины, какую бы некомпетентную и беспомощную чушь он не нес, что единственное объяснение, которое он может придумать происходящему – это, само собой, жгучая ненависть феминисток к мужчинам в целом и к нему в частности.

Я думаю, все мы нуждаемся во флешмобе #скажимужчинеправду.
Женщина, будь сознательна! Если мужчина рассчитывает ворваться в тему, в которой ничего не смыслит, а ты являешься экспертом, то прямым текстом объясни ему, что он некомпетентен для беседы. Если ты слышала какую-то аргументацию уже тысячу раз, и точно знаешь, как пройдет дискуссия, то тоже об этом скажи, а саму дискуссию просто не начинай. Если предлагаемая к обсуждению тема тебе неинтересна – так и заяви: мол, скучно об этом разговаривать. Если шутка не смешная – не смейся (клянусь, не отвалятся у мужчины от этого яйца, сама проверяла). Если шутка сексистская или расистская – скажи, что неумение шутить без упоминания расы, пола или внешности выглядит глупо и жалко, а не смешно. In hoc signo vinces!

P. S. Я, кстати, считаю, что этот флешмоб в интересах всех нормальных мужчин, с которыми действительно интересно, и у которых реально все прекрасно с чувством юмора. А то непонятно, почему они получают столько же внимания, сколько другим достается просто за первичные половые признаки.


Екатерина Попова

Когда родился Коби, я хотела только одного: чтобы Бог меня снова девочкой сделал. Потому что я превратилась в самый настоящий дуршлаг. Вроде того, в котором я кускус делаю. Вся в дырках, сверху донизу. Из дыры, которая снизу, у тебя сначала вода течет. Потом тебе туда руки врачей и медсестер забираются. Потом оттуда ребенок выходит. Потом — кровь и послед. И наконец, тебя зашивают. А сверху у тебя и другие дырки есть. Только они раньше закрытыми были. Однако теперь и из них тоже течь начинает. Раньше я даже и не знала, сколько у меня дырок в груди. Оказалось, три справа и четыре слева. Если ребенок спит слишком долго, молоко начинает течь само по себе. Ничего-то у тебя внутри больше не остается, все наружу выливается. Двадцать лет подряд мама, бабушка и тетки внушают тебе, что ты должна быть все время закрытой. Когда писаешь в туалете, делай это тихонько, а то, не дай Бог, кто услышит, как из тебя струйка вытекает. Твою ежемесячную кровь тоже никто видеть не должен. Рот, когда зеваешь, рукой прикрывай. Всю жизнь только и делают, что закрывают тебя да закрывают. Да! Еще и про ноги не забудь! Когда сидишь, колени вместе держи. Чтобы ты была, как дерево — одноногая. Но после свадьбы тебе начинают всё наоборот говорить. Ночью дорогу мужу открой, а во время родов — сразу всем открывай. Не только мужу, но и ребенку. И любому другому, кто в операционную входит.

Через три дня после родов твои глаза тоже начинают наружу вытекать и даже разрешения у тебя не спрашивают. Даже если тебе и плакать-то не хочется, они все равно на мокром месте. А когда я Коби родила, думала, что облысею. Каждое утро вся подушка в волосах была. Но мать Масуда мне говорит: «Ты разве не знаешь, что ребенок забирает у матери всю красоту? Не плачь, доченька, отрастут твои волосы». И правда: выпали и отросли. И потом, когда рожала, тоже: выпадали — и отрастали. Только после того, как родились близнецы, моя красота больше ко мне так и не вернулась. Но теперь мне это уже все равно. Кто на меня сейчас посмотрит? Масуд, что ли, из могилы своей? Даже Эти и та на меня больше не глядит. Правда, она и на себя-то в зеркало не глядит. Да и Коби в последнее время… Как только меня увидит, глаза отводит. А когда спать ложится, сразу их закрывает и ко мне спиной поворачивается.

Ну а что же все это время видят мужики? Да только одно и видят: что они туда вошли, а оттуда ребеночек вылез. И от гордости раздуваться начинают. Распирает их от этого прямо, мужиков-то. Грудь у них так сильно воздухом наполняется, что они даже выдохнуть не могут. Того и гляди, лопнут. И все только из-за того, что они тебе туда кое-что впрыснули, а из этого «кое-чего» взял да и человечек получился. А вот с ихним собственным телом в это время ничего не происходит. Ни один волосок с места не сдвигается. И какой же вывод они должны из этого сделать? А такой, что жизнь — это игра. Забил гол — и кричи «ура!». Талит на себя накинул, ребеночка на руках во время обрезания подержал, рюмашку за его здоровье опрокинул, посмеялся — и свободен.


Сара Шило
Гномы к нам на помощь не придут

Словно кто-то устроил сафари на облака,
Так они несутся,
Точно спасаются от глобального вымирания,
От исчезновения в полдень.

Больно ли соснам,
Когда ветер хватает их за волосы?

Видит ли белка цвета?
Знает ли, что розовый – цвет смерти
на языке лесника?

Облака хоронятся в горних студеных реках,
Белка прячет лесных младенцев в сырой земле,
Сосны отходят вглубь леса.

Планета такая круглая
Вот-вот выскользнет из Таниных рук.


Катерина Кюне

В период fin de siècle предрассудки о телесной природной неполноценности женского тела стали только острее и, казалось, лишь усиливали страх вырождения, свойственный тому времени. В унижении женского тела участвовали врачи, антропологи и, наконец, психоаналитики, легитимировавшие эти предрассудки, подводя под них якобы научные основания. Невролог Пауль Юлиус Мёбиус в своей книге «Физиологическое слабоумие женщины» писал, что женщину в течение значительного периода ее жизни следует рассматривать как отклонение от нормы. Он считал женщин рабынями своего тела.

<...>

Никогда еще женщина не была так «больна своим полом», никогда ее не воспринимали настолько физически и умственно неполноценной, как в конце XIX века.

Медики сыграли важную роль в «очернении» пролетариата. Даже либералы и социальные реформаторы смотрели на пролетариев сверху вниз с сочувствием, высокомерием, презрением и отвращением. Больной из бедноты был теперь не объектом божественной воли и христианского милосердия, но безнравственным отбросом общества, в котором всякий, если брать пример с буржуазии, способен с прилежанием и усердием самостоятельно выстроить свою жизнь и взойти на вершину социума.

Пролетариат следует воспитать, чтобы они изменили свою жизнь. Буржуазная система ценностей действительна и для рабочего класса. Воспитание осознанного отношения к здоровью, гигиене, к частому мытью, чистоте в доме и в одежде, воспитание трезвости, сдержанности, склонности к порядку, умеренности и заботливому ведению хозяйства — всё это, по представлениям буржуазии, могло и в самых скорбных условиях совершить чудо. А обществу это обойдется дешевле, чем устранение социальной бесхозяйственности и строительство нового жилья. Гигиеническая пропаганда XIX века была адресована в первую очередь женщинам из рабочего класса. Врачи, священники и чиновники постоянно жаловались, что женщины из класса пролетариев не умеют вести хозяйство и тратят не по назначению скудный доход. Нет чтобы приготовить здоровый питательный обед — они ставят на стол только хлеб и картошку! Вместо питательного молока семья пьет жидкий кофе. Вместо того чтобы купить мяса и другой белковой пищи, они тратят деньги на сахар, табак и алкоголь. Пиво — любимое пропитание пролетариата — забирает одну пятую часть всех доходов семьи. Женщин-рабочих следует учить разумно и рачительно хозяйствовать, содержать дом в чистоте, проветривать, избавиться от грязных занавесок и пыли, ведь они — разносчики чахотки.

Задача воспитать пролетариат была возложена на женщин из буржуазного сословия, что сделало их сознательными помощницами медиков. Так называемые женские союзы и «дамы-благотворительницы» во второй половине XIX века с миссионерским жаром начали передавать свои гигиенические и хозяйственные ценности и понятия женщинам из пролетариата. Из 38 берлинских благотворительных обществ в 1894 году 24 были женскими.

Воспитание пролетариата представлялось необходимым и срочным делом, поскольку пролетарские кварталы были рассадниками разной заразы, а кроме того, буржуазия боялась стремительно растущего нового класса, чуждого и похожего на социальную болезнь. Оздоровление и гигиенизация призваны были обезвредить этот «социально больной материал» и политически удовлетворить «опасный класс».


Ульрике Мозер
Чахотка. Другая история немецкого общества

...и как-то же живут
Пытаются добиться справедливости
В государстве
Которое захвачено питерской ОПГ
Говорят
Ну сейчас же не девяностые
А что сейчас?
Людей расстреливают на улицах
Убивают, пытают в ментовках
Просите ввести смертную казнь?
Вас же первых и посадят на электрический
В неправовом государстве каждый бесправен
А вы - особенно
Глупые грязные
Работающие за копейки
Еле сводящие концы с концами
Вас всех пустят в расход
Сядете за репосты лайки
Я сяду за это стихотворение
Людям декриминализовавшим побои в семье
Ничего не стоит выкосить половину нации
Нас планомерно убивают
А вы говорите
Не лезь в политику
Политика это грязно
Политика убивает женщин и детей
Политика одобряет домогательства
Политика политика
Везде политика
В моих трусах запрещает мне делать аборт
В моей голове запрещает хулу на путина
В моих ушах в моих ногах в моих пальцах

В моей крови, которая будет пролита
В моей душе
На площадях и улицах
Моей Родины.


некондиция
2018

Идея о том, что бедные и непривилегированные своим поведением и взглядами на жизнь сами способствуют своему плачевному положению, возникла довольно давно. Наиболее влиятельная попытка укоренить бедственное экономическое положение в верованиях и обусловленных ими особенностях характера и способах ведения жизни людей связана с понятием «культуры бедности» (в более ранней версии, «субкультуры бедности»), развитым в работах Оскара Льюиса 1950-х и 1960-х годов.

Дискуссия о культуре бедности, вызванная интригующими выводами Льюиса, выглядела ново и оригинально на фоне современных им теорий социально-экономических достижений, например, модели Блау и Дункана, ограничивавшейся показателями формального образования и положения на рынке труда, или более продвинутой Висконсинской модели, оперирующей сложными, но ясно и предсказуемо связанными с мобильностью социальными и психологическими факторами. Эта дискуссия оказала существенное влияние на социальную политику в Соединенных Штатах и прежде всего на национальную программу президента Линдона Джонсона «Война с бедностью» и в какой-то степени на инициативу «Великое общество», частью которой эта программа была.

Ведь если богатство и бедность имеют, помимо чисто экономических, и иные причины и основания, значит, и бороться с неравенством можно не только путем перераспределения. Прямое же перераспределение, помимо того что оно не может снискать социального одобрения, особенно в такой стране, как США, еще и многократно обнаруживало свою неэффективность. История социальной политики, да и просто мировая история недвусмысленно свидетельствуют о том, что невозможно сделать из бедных богатых, просто «дав им денег». Поэтому в США в середине 1960-х в ход пошли более сбалансированные экономические инструменты при поддержке карьерного, образовательного и юридического консультирования, образования и повышения его инклюзивности, мер по повышению социального участия, расширения медицинской и социальной помощи, инфраструктурные и культурные проекты и пр.

Историю «Войны с бедностью» нельзя назвать историей успеха, хотя программа имеет очевидные достижения в снижении бедности, особенно среди расово дискриминируемых групп. Тем не менее программа подвергалась перекрестной критике с самых разных и часто противоположных позиций и в репутационном отношении была существенно подорвана вой­ной во Вьетнаме. Ключевую роль в истории «Войны с бедностью» сыграло то, что неравенство — крайне дискурсивно-чувствительная проблема. Это базовый факт жизни современного человека, не поддающийся, однако, прямому наблюдению и однозначной интерпретации, и потому фундаментально зависящий от способов рассуждения и выбора дискурсивных средств. Дэвид Зарефски показал, что уже сама метафора «войны» способствовала одновременно риторическому успеху в короткой перспективе, позволившему получить одобрение, необходимое для запуска проекта, и итоговому дискурсивному провалу: ведь неравенство — это война, которую невозможно выиграть Похожие коллизии претерпели и академические основания этой политики.

В социальных науках «культура бедности» на короткое время стала флагманом культурноориентированного подхода к неравенству, но это сыграло с теорией культуры весьма скверную шутку, ведь критика подхода «культуры бедности» не только эмпирически обнажила серьезные уязвимости прямолинейного объявления бедности вопросом ценностей, но и воздвигла куда более действенное возражение этического рода: обвинение в «blaming the victim» — лицемерном перекладывании ответственности на пострадавшую сторону.

Это серьезно и надолго подорвало потенциал культурных подходов к анализу неравенства, ведь любая попытка изучить культурную сторону неравенства и мобильности мгновенно становилась уязвимой для «асимметричной» критики.

<...>
Мишель Ламон и ее соавторы подчеркивают, что описанная мною выше историческая случайность, в силу которой культурноориентированные объяснения были искусственно изъяты из исследований неравенства, причем как раз в преддверии «культурного поворота», не делает культуру избыточной или слабо применимой к изучению неравенства перспективой. Ровно наоборот, характер этой историко-социологической интриги является убедительным аргументом в пользу того, что именно культурное объяснение несет в себе применительно к неравенству нерастраченный потенциал, и уже как минимум поэтому обещает стать ключевым на данном этапе его изучения — хотя для обоснования этого утверждения есть и содержательные аргументы.

Ламон и ее соавторы отмечают, что неудача упрощенных попыток объяснить бедность ценностными ориентациями — равно как и концептуальную неоднозначность самого понятия «ценности» в социологии — лишь указывают на необходимость построения более сложных объяснительных схем. Они иллюстрируют это утверждение результатами недавних эмпирических исследований. Например,
Сандра Смит показала, что «индивидуализм» и «личная ответственность» — установки, которые большинство американцев считают прогрессивными и позитивными — иногда ведут к негативным эффектам, например, при поиске работы для тех небогатых черных, которые, руководствуясь этими ценностями, не полагаются на доступные им социальные связи внутри своих сообществ.

Таким образом, вместо того чтобы атрибутировать положение людей на статусной лестнице «правильным» или «неправильным» верованиям и убеждениям, нужно соотносить эти убеждения, культурные паттерны и стратегии действий с конкретными культурными, структурными и институциональными контекстами, в которые они оказываются помещены; причем ряд авторов исследований, ставших классическими, — от Пола Уиллиса до Энн Свидлер — преуспели, следуя именно такой, чувствительной к контексту стратегии.


Дмитрий Куракин
Трагедия неравенства: расчеловечивая «тотального человека»

За месяц до выхода первого издания этой книги Роджер Айлз, основатель и генеральный директор Fox News, ушел в отставку из-за многочисленных обвинений в сексуальных домогательствах, которые продолжались в течение всей его карьеры. Месяц спустя Дональд Трамп – в чьей предвыборной кампании г-н Айлз был доверенным советником – засветился на видеоленте, где хвастался, как домогается женщин, целует их без согласия и «хватает за киски».

В тот день у меня, как и у многих других американок и американцев, просто отвалилась челюсть. Возможно, наивно, но я уже готовилась отпраздновать избрание первой женщины-президента – и вдруг мы оказались тут, в мире, где в новостях фигурируют двое мужчин, хищно и непрестанно домогающихся женщин. И пусть многие и осудили их поведение, в конечном счете им это ничего не стоило. Мистер Айлз покинул Fox с 40 миллионами долларов компенсации в кармане. Господин Трамп, соответственно, стал нашим президентом.

Я написала целую книгу о тонком сексизме и предвзятости, которые влияют на распределение власти в нашей стране. Но эти люди словно сошли с ретрокарикатуры, такой же откровенной, мультяшной, преувеличенной и безжалостной, как и они сами. И тем не менее эти тонкие, едва заметные предрассудки тоже остаются. Именно они и позволили двум таким мужчинам прийти к власти.

Именно они привели к постоянным сомнениям в компетентности кандидатуры Хиллари Клинтон и тщательному изучению ее квалификации – ее, но не Дональда Трампа. Их существования подтверждают исследования, демонстрирующие, что женщинам приходится быть в два раза более квалифицированными, чем мужчинам, чтобы считаться просто «хорошими специалистами», особенно если это чернокожие женщины.

Именно из-за этого «тонкого» сексизма мы называли Хиллари «истеричной» – термин, который в два раза чаще используется применительно к женщинам, чем к мужчинам, – или заявляли, вторя журналистам, что ей следовало бы побольше улыбаться. (Кто-нибудь когда-нибудь советовал Дональду Трампу побольше улыбаться?)

Тонкий сексизм заключается в том, что в карьере Дональда Трампа полно ошибок и провалов, и все же мы прощаем его – потому что мужчинам позволительно совершать ошибки. Зато на женских ошибках мы зацикливаемся, судим их строже и дольше помним. Он также в том, что на дебатах г-н Трамп прервал свою оппонентку 43 раза, слишком близко наклонялся к ней и называл ее «мерзкой». И все же именно ей нужно было выдерживать почти невозможный баланс между вежливостью и авторитетностью – проблеск слабости, и вот уже ей не хватает «выдержки»; побольше жесткости, и вот она уже «холодная», «отчужденная», «похожа на робота», и ее отчитывает за нехватку терпения человек, у которого едва ли пена не идет изо рта.

Корни тонкого сексизма, конечно, не в Дональде Трампе или ком-то еще. Эти установки глубоко, очень глубоко укоренились в нашей культуре, где на протяжении сотен лет главными были именно мужчины. Они брали на себя руководство и чувствовали себя вправе высказывать мнения. И у этого исторического явления есть особое свойство – просачиваться в нашу психику.

Все начинается еще в детстве. Уже в средней школе мальчики в восемь раз чаще, чем девочки, выкрикивают ответы в ходе обсуждения в классе, в то время как девочки поднимают руки и ждут своей очереди. Даже в кино и на телевидении именно мужские персонажи чаще перебивают в разговорах и именно их речь занимает в два раза больше экранного времени, чем речь их сверстниц (а еще роль ученого, юриста или политика намного вероятнее будет исполнять именно мужчина). Так что неудивительно, что среднестатистический человек логически объединяет такие должности, как «президент» и «директор» с мужскими именами и фотографиями, в то время как «секретарь» и «помощник» инстинктивно наводят нас на мысль о женщинах – ведь именно этому нас всю жизнь и учили.


Джессика Беннетт
Feminist fight club: руководство по выживанию в сексистской среде

пожалуйста будьте во времени
пожалуйста будьте на времени
пожалуйста приходите по времени
пожалуйста походите
пожалуйста не расходитесь
пожалуйста отойдите
пожалуйста не лезьте
пожалуйста отсядьте
пожалуйста выдавайте себя за невидимку
пожалуйста скруглитесь
выпрямитесь пожалуйста
выпрямите пожалуйста
отпрямитесь
отъебитесь
отгребите
отвозите
отвесьте
открутите
откройте
от катитесь
от кроите
от крестите
от кал
от кос
от к


Ирина Краснопер

Про нарциссизм и М/ЖГС.

Так как я сейчас буду говорить много странных слов, то сначала скажу, что под нарциссизмом я понимаю некоторый паттерн поведения, а не расстройство личности (а именно - дефицит эмпатии, поверхностность, корысть, "мне все должны" и так далее).

Во-первых, то, как воспитывают мальчиков - в некоторой мере есть воспитание нарциссических черт. Вот это boys will be boys как оправдание для неприемлемого поведения. Неучастие в домашнем труде, потому что это работа для девочек. Идея, что любая девочка хочет захомутать и лишить свободы. Идея, что вообще создавая семью, мужчина женщину одаривает самим этим фактом, ведь семья в первую очередь нужна ей. Идея, что любое недовольство партнёрши и попытки его обсудить - это "пилеж" и "вынос мозга". И так далее.

Но, что не менее важно, девочек и женщин тоже учат поддерживать нарциссические проявления в мужчинах. Например:
- запрет на критику: мужское эго такое хрупкое, а ты разрушаешь его мужественность своим недовольством
- ложь во имя поднятия самооценки партнёра (сделай вид, что всё хорошо, а то он расстроится и демотивируется, и вообще ничего делать не станет)
- не показывай свою компетентность, не говори прямо, что ты знаешь лучше, а вместо этого так хитро преподнеси своё решение мужчине, чтобы он думал, что это его решение
- если ему неинтересны дети, то нужно подождать момента, когда они будут интересны, а скучную работу делай сама
- в ситуации измены нужно не проявлять ярости или горя, а показать, насколько ты лучше соперницы
- верности от мужчины ждать вообще бесполезно, мало ли, что он там обещал, у него же потребности/желания, нужно проявить понимание

В общем, это всё очень уродливо и в итоге мы имеем перегруженную и озлобленную женщину и инфантильного, незрелого мужчину, который объективно не способен в рамках семьи практически ни к чему, потому что он настолько не способен столкнуться с реальностью, например, своих косяков, что просто ливает при малейшем дискомфорте или же превращает жизнь домашних в ад, если ливать некуда или невыгодно.


Ольга Шихова

сижу на веточке своего рассудка
улыбаюсь
нежная косточка торчит из памяти
прямо над ухом
приходит олень с мягкими рогами
говорит что-то важное
не слушаю его
устала от смерти


Мария Лобанова

«Похожа на старую проститутку». «Старушечьи руки». «Скелетина». «Обвислый зад». «На бабку смотреть страшно». «Вагина в паутине». Разговоры такого рода крутятся в последнее время вокруг Мадонны, королевы поп-музыки и самой богатой певицы в мире, чья прибыль от мирового турне в 2015 году составила более 300 миллионов долларов. На протяжении всей тридцатилетней карьеры реакция на нее варьировалась от обожания до резкой антипатии, а по мере приближения ее шестидесятилетия и вовсе обрела особый характер. Может, песня Like A Virgin и книга Sex и казались непристойными, но современная Мадонна воспринимается и того хуже: как отталкивающая, неуместная и самое неприятное – унылая.

Проблема с телом Мадонны заключается не в том, что оно состарилось, а в том, что оно оставалось сексуальным, сильным и выставленным на обозрение в том возрасте, в каком обычно у женщин принято его прятать.

<...>

Мадонну судят так строго из-за того, что она женщина: стремление омолодить свое тело, лицо и повадки коренится в одной из гендерных норм поведения женщины в современном обществе. В прежнем (читайте: аграрном) обществе значение имел не столько вид, сколько трудоспособность. Именно от физических возможностей (и пола), а не от того, сколько лет вы прожили на свете, зависел и ваш труд, и его оплата, и положение в обществе. Развитие современного общества и отделение определенного класса мужчин и женщин от постоянного физического труда, а также развивающийся культ индивидуальности сделали точный возраст более значимым.

Развитие среднего класса, доступность свидетельства о рождении, точно установленные возрастные границы для разных возможностей (водительские права, употребление спиртного, курение, порнография, возраст согласия, школа) – все это ведет к фетишизации возраста. Прежде жизнь делилась на три стадии: ребенок, родитель, слишком старый, чтобы иметь детей. Последнее, с учетом уровня здравоохранения, длилось каких-нибудь лет десять. Теперь продолжительность жизни (на Западе) не только выросла, но и стала делиться на большее количество сегментов: малыши, дети среднего школьного возраста, подростки, студенты колледжа, взрослые, зрелые, пенсионеры – и для каждого периода существуют сложившиеся физические и социальные стандарты.

Эти разграничения и нормы особенно важны для женщин, отчасти потому, что наша ценность долгое время зависела от красоты, в первую очередь лица; в нынешнем обществе за внешностью приходится ухаживать, как за драгоценным садом. Как пишет Сьюзен Зонтаг в «Двойных стандартах старения», лицо женщины воспринимается отдельно от тела, оно становится «холстом, на котором женщина пишет свой портрет». Лицо становится эмблемой, символом, знаменем. Прическа, стиль макияжа, тип лица – все это не проявления ее истинной сущности, а показатели того, как к ней будут относиться окружающие, особенно мужчины. Они определяют ее статус. Главная роль здесь отводится макияжу: накрасившаяся девушка заявляет о себе как об объекте сексуального влечения, взрослая женщина без мейкапа выводит себя из игры, дама в летах, переборщив с косметикой, проявляет безвкусие в своих попытках привлекать к себе интерес.

«Создание лица» – это многомиллиардная индустрия, потому что создавать, в сущности, стоит только одно лицо – девичье. Личико девушки всегда остается свежим, чистым, глаза ее блестят, а лоб не бороздят морщины. В последние годы эти требования стали предъявлять и к женским телам: наиболее желанным становится облик, как у четырнадцатилетней девочки, с острыми грудками, тонкими руками и стройными гладкими ногами. «Женственные» бедра тоже подойдут, но при условии, что все остальное будет девчачьим.

С возрастом девушкам приходится заботиться о сохранении своего облика: существует единственный признанный стандарт красоты, и внешность должна оставаться девичьей, пусть даже сама эта пора давно миновала. С мужчинами дело обстоит иначе. Некоторые из них бреются, чтобы сберечь мальчишеский вид, но все-таки им дозволено с возрастом «поменять один тип привлекательности на другой».

Мальчишка превратится в мужчину, но его все равно сочтут красивым, более того, когда он состарится, его благородные седины будут вызывать уважение и восхищение. Вот почему Кэри Грант, Джордж Клуни и Шон Коннери с их морщинами, квадратными подбородками и серебристыми волосами по сей день считаются самыми сексуальными мужчинами мира. А женщины бьются над попытками сохранить ускользающий девичий облик, а потом подолгу мучаются от стыда, когда их старания не приносят успеха.


Энн Питерсон
Слишком толстая, слишком пошлая, слишком громкая

все мы стоим
все-то стоим на окне и ждем а улица все совершенно пуста
даже еще больше: она пуще чем пуста, пустее, такое
яркий день все глубже ночь
мы выходим к трансформаторной будке
все мы стоим у будки и ждем
крышу на крышу кидаю небо на небо кладу
светятся гнилые овощи от жары и тени
все то мы ждем
небо шуршит как стекловата
на хуй на хуй больше ни шагу в это
лучше ступай в нет дома
в нет ничего
в нечего ждать


Ксения Букша

Рост ВВП в развивающихся странах в течение 2000-х годов, а также головокружительный подъем в странах БРИК (Бразилия, Россия, Индия и Китай) и в несколько меньшей мере в странах с формирующимися рынками таил в себе угрозу, воспитав у биржи гордыню. Тут и там гласили о «новой парадигме» экономического роста, будто бы возникшей благодаря технологиям и росту производительности. День ото дня на прилавках книжных магазинов появлялись книги вроде «Индекс Доу – 36 000» или «Иррациональный оптимизм» (термин, изобретенный Аланом Гринспеном).

Некоторые экономисты поспешили предостеречь: если пузырь лопнет, катастрофы избежать не удастся. Но большинству было спокойнее верить, что финансовые рынки как-нибудь выплывут, чем пророчествовать о катаклизмах, рискуя навлечь на себя гнев. Идти в разрез с мнением остальных и делать резкие и неприятные прогнозы решались только самые смелые. Кроме того, были веские основания полагать, что даже если рынки покатятся вниз, американская ФРС найдет выход из ситуации, поскольку после 1987 г. в период председательства Гринспена такой сценарий повторялся неоднократно. На монетарную политику смотрели как на надежное средство стимулирования экономики, способное спасти биржу, если ей потребуется помощь. По сути дела, сам председатель ФРС был одним из наиболее горячих приверженцев «новой парадигмы».

Теперь мы хорошо знаем то, чего не знали до 2008 г.: финансовые рынки порождают не только иррациональный оптимизм, но и массовое мошенничество, обман (включая самообман) и манипулирование рынком. Не говоря уже о полной потере нравственных ориентиров, которая затронула и финансовый, и корпоративный мир, вызвав отвратительные проявления алчности. Даже теперь большинство представителей финансовой и деловой элиты искренне не понимают, насколько дико выглядят их нравственные стандарты. Многие недоумевают, почему их так несправедливо третируют, обвиняя в финансовом и экономическом кризисе. Этот ход мысли – что есть только несколько «гнилых яблок», а в целом система управления финансовой отраслью и большими компаниями исправна, – тоже не лишен заносчивости.

Ну и как в классической трагедии, за гордыней последовало безумие. Приступов безумия хватало. Бонусы в миллионы долларов и фунтов стерлингов, которые элита выплачивала сама себе (ведь комитеты по вознаграждениям, в свою очередь, состояли из тех же самых людей). Токсичные финансовые инструменты, наплодившие риски и ставшие источником заражения. Успокоительный самообман и бездействие регулирующих органов, слишком близко сросшихся с представителями делового мира, которых они должны были опекать. Но прежде всего, утрата целеполагания – чему должен служить бизнес? Максимизации краткосрочной прибыли или даже акционерной стоимости своих инвесторов? Или же все-таки производству товаров и оказанию услуг потребителям на взаимно выгодной основе, пусть и неведомым для самих потребителей образом? Ведь увеличение прибыли и стоимости акций – это побочный эффект, а не самоцель.


Дайана Койл
ВВП. Краткая история, рассказанная с пиететом

Всё что меня не убило
Расплющило
И продолжает плющить

А помните вы меня
Смеющуюся
Любящую

Такую
Красивую
Не знающую
О завтра
Ничего
Ничего

Присмотритесь
Это
Я
Это
Я


Алёна Максакова

Легко пошутить над наивным желанием найти работу, которая несет в себе особый смысл, вдохновляет и даже вызывает небольшую зависть у окружающих. Но настолько ли это безумно, учитывая, что традиционные награды за упорный труд становятся все более иллюзорными?

Конечно, не стоит все упрощать и говорить, что до глобального финансового кризиса каждый выходил из средней школы на стабильную работу с одобренной ипотекой. Но путь к «хорошей жизни», несомненно, был короче. Большинство моих знакомых признают, что многие прелести идиллического существования среднего класса нам недоступны. Мы не мечтаем о домах с задним двором, свободном времени или стабильных пенсионных накоплениях, как у наших родителей. Но нам нужно что-то взамен этих традиционных вознаграждений. Тем более что на самой работе появляется все больше конкуренции, и она отнимает все больше сил. Просыпаться посреди ночи и читать электронные письма особенно грустно, когда ты понимаешь, что просто пытаешься обогнать столь же перегруженных и недосыпающих коллег, чтобы возвыситься в глазах босса, который вряд ли заметит (или оценит) эту жертву. Но когда ты говоришь себе, что делаешь это ради значимой работы, все обретает особый смысл, ты становишься более ценным, и все уже не так страшно.

На примере собственной жизни я начала наблюдать, как фантазия об особом смысле работы позволяла мне фетишизировать переработки и истощение. Сверхурочная занятость, низкая зарплата и невероятная способность, как я это называю, «жрать дерьмо» превратились из удручающих элементов реальности в странный повод для гордости. Способность существовать в деморализующих условиях, жестких экономических рамках, выполняя задачи, высасывающие последние силы, стала маркером моей мощи, сосредоточенности и уникальности. Завершение текущих задач и стресс стали особой наградой и валютой, способом продемонстрировать свою ценность окружающим: раз я испытываю такой стресс, значит, я делаю что-то действительно важное.

Эта странная путаница, связанная со «значимой работой», занятостью и производительностью, просочилась во все сферы моей жизни. Само время превратилось в особую валюту, которую всегда нужно было вкладывать в достижения – самосовершенствование, просвещение, заработок, эффективность, оптимизацию, – чтобы, в свою очередь, оно также получило статус «значимого».

В парадигме, в которой стресс и занятость определяют ценность, а ничем не занятые минуты кажутся впустую потраченным временем, ты можешь гордиться собой, только когда продуктивен.

Дженни Оделл исследовала этот феномен в своей книге «Как ничего не делать: сопротивление экономике внимания». Она пришла к выводу, что «в мире, где наша ценность определяется нашей продуктивностью, каждая минута регистрируется, оптимизируется или рассчитывается как финансовый ресурс с помощью всех доступных технологий». Именно в эту ловушку я с радостью угодила и стала верным последователем того, что Оделл называет «капиталистической производительностью».

Даже сейчас я распределяю наперед большую часть своего времени, отводя отдельные часы не только на собрания и встречи, но и на действия, которые можно и не планировать, например, «прочитать новости» или «сказать кому-нибудь что-нибудь приятное». Я машинально заношу все свои задачи в приложения, которые следят за мной и определяют, насколько активно мое тело, что я покупаю, ем и смотрю в интернете. Чтобы точно ничего не упустить, я купила умные часы. Они измеряют мой пульс, количество шагов, время, проведенное стоя, и нечто под названием «движение» (вероятно, сумму сожженных калорий). Это ужасно, но при этом парадоксально захватывающе – знать о себе так много. Переводить тайны своего тела и разума в цифры и видеть их в форме графиков и целей. Приятно наблюдать, как смысл и цель, когда-то столь неуловимые и неясные, трансформируются во что-то ощутимое, например, в жужжащий аксессуар, который советует мне встать или выпить стакан воды. Путь к счастью и здоровью кажется не таким уж сложным, когда тебе помогают пуш-уведомления.

Не могу сказать точно, чего я добиваюсь, когда разбиваю свои воскресенья на тридцатиминутные интервалы или окружаю себя технологиями, которые собирают данные о моем теле и ставят под угрозу мою личную неприкосновенность. Но чувство контроля дает мне ощущение комфорта. Применяя к своему скудному досугу тот же жесткий подход, что и к работе, я чувствую, что использую свою жизнь правильно, не теряя ни минуты. Даже во время стирки я могу обмануть свой мозг и заставить его подумать, что в этом деле есть особый смысл, ведь я учитываю его при планировании дня.

Это несколько утопическое желание превратиться в идеальных, эффективных и не нуждающихся в отдыхе сотрудников имеет двойной эффект: мы также становимся идеальными потребителями (эти умные часы стоят 300 долларов). Даже сейчас, после увольнения с напряженной работы, мне трудно спокойно проспать всю ночь, о чем эти часы постоянно напоминают, хотя и ничего не могут с этим поделать. Недостаток сна – побочный эффект всей этой бесконечной оптимизации, который бизнес умело использует себе во благо.


Венди Сайфрет
Солнечный нигилизм. Как отказ от поиска смысла может сделать нас по-настоящему счастливыми

уход за безнадежным больным
напоминает
тихие семейные торжества
немногословная суета
очень теплая атмосфера
давно друг с другом не виделись
а тут съехались все
под окнами
выстроились автомобили
с номерами разных регионов
Тула Рязань Курск
Иллинойс
Макондо
долина Нила

собрались также
все фотографии
из семейных альбомов
качают головами
дают советы

юные абортированные родственники
тоже присутствуют
у них отдельная тусовка
где-то под потолком
и у них напрочь отшиблены
стадии отрицания или торга

моя главная роль
на таком банкете
подавать виновнику торжества
маленькую тарелочку
с теплой овсяной кашей
ну и другие обязанности
которые мало кому доверишь

и меня приглашают
все чаще


Полина Синёва

Почти половина женщин-респондентов, участвовавших в опросе Американской экономической ассоциации (АЭА) в 2019 году, заявили, что они подвергались дискриминации по гендерному признаку, тогда как среди мужчин-респондентов это показатель составил только 3 процента, при этом численность студентов мужского пола, обучающихся в аспирантуре по экономике в США, превосходит численность учащихся женщин в два раза. Эти статистические данные рисуют унылую картину для «унылых ученых». В книге Энн Мари Мэй «Гендерные вопросы и унылая наука» представлена увлекательная и основанная на глубоком исследовании история о давно сложившихся причинах такого гендерного неравенства.

Опираясь на архивы Американской экономической ассоциации и широкий спектр эмпирических данных, Мэй прослеживает эволюцию социальных норм и институциональных барьеров, а также обнаруживает открытую изоляцию и дискриминацию при найме и продвижении по службе, публикации работ и участии в профессиональных ассоциациях. Повествуя об историях женщин-первопроходцев — или, как она их называет, «несгибаемых бойцов» — Мэй также включает в них личные суждения и рассказы об победах.

Охватывая временной отрезок с конца XIX века вплоть до окончания периода после Второй мировой войны в США, Мэй углубляется в основы и эволюцию гендерной дискриминации. Поскольку во время Гражданской войны в США число обучающихся в колледжах и университетах мужчин сократилось, а среди выпускников общеобразовательных школ преобладали девочки, давление в пользу того, чтобы позволить женщинам поступать в вузы, нарастало. Тем не менее многие университеты неохотно принимали женщин, рассматривая их присутствие как «опасный эксперимент» или как прямой вызов средствам к существованию мужчин. Первым студенткам, обучающимся экономике, приходилось сталкиваться с такими проблемами, как сегрегация в классе, неравный доступ к библиотекам и лабораториям и сомнения в их врожденных способностях завершить интенсивный курс обучения.

После получения диплома женщины, искавшие работу в области экономики, по-прежнему сталкивались с препятствиями и изоляцией. Проведенное Мэй изучение данных о членстве в АЭА начиная с 1886 года, вскрывает колоссальное неравенство в представительстве женщин в профессии. Так, в течение первых шести десятилетий существования ассоциации на их долю приходилось лишь 5 процентов членов AЭА. Социальные нормы и взгляды на несовместимость брака и научной карьеры еще больше осложняли попытки женщин внести полноценный вклад в экономику.

Женщины также испытывали трудности с публикациями своих работ в научных журналах. В ходе эмпирического анализа публикаций в изданиях «American Economic Review» и «Quarterly Journal of Economics» Мэй изучила важность личных связей, чего женщинам, безусловно, не хватало. На протяжении всех глав Мэй подробно рассуждает о важности интерсекциональности, приводя отрезвляющие статистические данные о том, как женщины — представители небелого населения подвергались маргинализации и до сих пор крайне мало представлены в экономике.

К концу книги Мэй удается подвести читателя к мысли о наличии разрыва между профессией, которая долгое время изучает пагубные последствия монополий и дискриминации, и реальностью, в которой сама профессия изобилует примерами и того, и другого. Истории о защитниках, сторонниках и «несгибаемых бойцах» должны подтолкнуть всех экономистов, независимо от пола, к разрушению стеклянных стен и стеклянных потолков и к стремлению диверсифицировать слишком однородную профессию.


Лиза Колович
Гендерная дискриминация в экономике