опять человечество справиться не сумело
стоит человечество белое белее мела
стоит, смотрит на разруху, руками разводит,
войск не отвести – глаз не отводит.
стоит и смотрит, как пустой ребенок
прозрачными синими глазами, смотрит с пеленок,
глазами синими – не понимает,
хватает ручонками – и ломает, ломает.
что построено прежде – ломает, ломает,
что написано нарисовано - не понимает,
просит у Бога, сделай как раньше было,
подуй на горячее, чтоб быстрее остыло,
зашей, оживи, почини все что ломали веками
стоит человечество, злится, трясет кулачками.


Людмила Херсонская
2015

Немецкий антрополог Томас Видлок заинтересовался группой племен сан – охотниками и собирателями, которых раньше называли бушменами и которые живут на территории Ботсваны, Намибии и Замбии, – и в 1993 г. отправился на север Намибии, чтобы изучить навигационные способности племени хайлъом (на месте твердого знака в латинской передаче названия племени стоят две вертикальные черты – так передается один из щелкающих звуков, используемых в языках бушменов: в данном случае язык на короткое время прижимается к зубам и резко отводится).

Группа хайлъом численностью около 15 тысяч человек живет в бассейне Калахари, и среди остальных племен сан их способности к навигации овеяны едва ли не легендарной славой. Видлок познакомился с литературой, в которой описывались их навыки. Один из охотников утверждал, что его проводник определял направление точнее, чем портативный прибор GPS. Видлок также знал, что во время пограничной войны между Анголой и Северной Намибией в середине XX в. армия Южной Африки создала целую идеологию вокруг этих навыков и использовала их для преследования противника в буше. Видлок писал, что бушменов изображали как сверхлюдей или скорее как ужасных диких существ, обладавших сверхспособностями. И более того, белые армейские чины, подобно антропологам XIX в., приписывали племенам сан животное начало. Со стороны бушмены казались не «обладателями природного дара – напротив, это природа еще не полностью освободила их от своей хватки».

По своему опыту Видлок знал, что хайлъом могут решать навигационные задачи, которые ему казались неразрешимыми. Например, они с легкостью находили места, в которых никогда не были. Но какую роль в этих навыках играет язык хайлъом? Видлок взял прибор GPS, отправился в национальный парк Мангетти и приступил к исследованию, в котором участвовали шестеро мужчин, три женщины и двенадцатилетний мальчик. Они бродили по саванне: когда пятнадцать километров, когда – почти пятьдесят. Видлок просил их указать направление на двадцать разных мест на расстоянии от двух до двухсот километров. Видимость в буше не превышала двадцати метров, и никаких ориентиров не было видно. «Покажите мне, где находится Х», – просил Видлок, а затем отмечал направление, в котором они указывали, и сравнивал с показаниями прибора GPS. И он раз за разом убеждался, что, по данным статистики, хайлъом владеют навигационным счислением ничуть не хуже, чем группа испытуемых гуугу йимитир.

Данные Видлока выявили кое-что еще. В отличие от Левинсона, он включил в свое исследование женщин. В культуре хайлъом искусными охотниками и следопытами чаще всего становятся именно мужчины, однако Видлок обнаружил, что женщины счисляли путь даже лучше их. Вполне возможно, предположил он, что эти различия нивелируются при большем объеме выборки. Однако есть и другое объяснение. Западные исследователи долгое время считали пол важным фактором в пространственной ориентации и памяти, и исследования показали, что в среднем мужчины лучше женщин справляются с задачами на нахождение пути и пространственное воображение. И действительно, психолог Кэрол Лоутон из Университета Индианы указывала, что эксперименты с пространственным воображением часто использовали как свидетельство гендерных различий в восприятии – в основном потому, что другие различия минимальны. Они приводили пример исследований, в которых мальчики успешнее девочек решали задачи на мысленное вращение объектов – испытуемому требовалось определить, как будет выглядеть объект, если его повернуть, – и другие задачи на ориентацию в пространстве. Девочки превосходили мальчиков только в способности запоминать местоположение объектов.

Для объяснения этих гендерных различий выдвигались разные гипотезы, от гормональных различий и их влияния на гиппокамп до строения больших полушарий нашего мозга и эволюционных причин. Возможно, в древности мужчинам требовалось уходить далеко от дома, чтобы охотиться, искать себе пару или сражаться, тогда как занятия женщин были ограничены сбором еды и защитой потомства. Но, как отметила Лоутон, у нас нет явных свидетельств того, что в доисторические времена обязанности распределялись именно так. Интересно, что разница в навигационных способностях исчезает при тестировании мальчиков и девочек из низших социально-экономических слоев общества. Более того, когда женщинам рассказывают о пространственной визуализации и дают потренироваться, разница в способностях тоже не выявляется. В одном из экспериментов Ариан Берк из Монреальского университета проверяла теорию о разнице в способности охотников и собирателей к ориентированию в пространстве и обнаружила, что мужчины и женщины с одинаковым опытом в равной степени хорошо справляются с навигационными задачами – после учета физических различий.

Результаты исследования языков с абсолютной системой отсчета, похоже, указывают, что гендерные различия определяются скорее культурой, чем полом. Возможно, если женщины говорят на языках с абсолютными пространственными координатами и вынуждены непрерывно ориентироваться, чтобы говорить, они справляются с навигационными задачами не хуже мужчин. Эта гипотеза получила поддержку после того, как в дополнение к экспериментам с племенами гуугу йимитир, цельталь и хайлъом были проведены исследования в Голландии и Японии, призванные оценить способности местных жителей к навигационному счислению. Только в группе голландцев, язык которых опирается исключительно на относительные эгоцентрические термины и которые с трудом понимали абсолютную систему координат, проявилась разница между мужчинами и женщинами.


Маура О’Коннор
Как мы ориентируемся. Пространство и время без карт и GPS

если это игра, то я не выбирал такой стиль:
кроме графики, довольно мрачной, но реалистичной, тут авторы постарались,
здесь все как будто из прошлого века:
неинтуитивный интерфейс, неясно, куда бежать и чего делать...
но, в общем, мы упрямые геймеры, мы разобрались.
уровень сложности вот еще резко поменялся с "I Can Win" (это легкий, если кто не в курсе)
на "Hurt Me Plenty",
потом на "Hardcore".
ничего.
и не такое видали.

если это фильм, то все, как водится, сложно:
хотелось бы, чтобы были Кэмерон или Вачовски,
с инопланетными аватарами, slow-motion и спецэффектами, йоу!
но выходят все больше Тарковский и Линч.
(ничего, зато, может, потом -
внезапный cut-out,
надпись "Directed by Robert B. Weide",
саундтрек - Frolic by Luciano Michelini,
потому что сколько же можно на серьезных щах.)

если это книга, то хотя бы тут можно не думать про жанр:
никаких мэрисьюшных попаданок в магическую академию,
хотя попадания - есть,
и в институты, и в школы, и в прочие заведения.
а с магией... не знаю.
это к Роулинг
(она бы написала лучше)
или к Профессору
(он бы точно написал лучше, он знал об этом не понаслышке)
но когда тебе везет успеть до воздушной тревоги на пять минут,
до отключения света на десять секунд,
до отключения связи на три главных слова -
это ли не магия?

мой счетчик страниц давно сбился,
мой перечень серий зациклен на восемнадцатом сезоне,
мое игровое время зашкаливает.
но у меня с детства была глупая привычка:
дочитывать, досматривать, доигрывать
до конца.

ради редкой ачивки,
эпилога,
дурацкой сцены после титров,
в которой, может быть, окажется, что я внезапно жив,
что все живы,
все хорошо,
а на дворе июнь и одуванчики.


Анастасия Шакирова

Чтобы меры поддержки женщин были по-настоящему действенными, они должны быть направлены на преодоление барьеров, возникающих на всех трех уровнях: на уровне страны или вуза, на уровне общества и культуры и, наконец, на уровне индивида. Всеобъемлющие меры национального уровня, непосредственно направленные на снижение гендерного неравенства, могут способствовать культурным и структурным изменениям.

Институциональные меры нужны для обеспечения справедливости на уровне регламента: речь может идти, например, о правилах, касающихся отпуска по уходу за ребенком, о распре-делении рабочей нагрузки, о правилах привлечения, подбора, найма и продвижения кадров. Вузы и страны должны вести статистику с разбивкой по полу, чтобы принимать адекватные решения о мерах поддержки женщин на каждом из вышеперечисленных уровней.Если спуститься на уровень отдельного индивида, то в некоторых странах уже действуют специализированные программы развития лидерских качеств и навыков и различные наставнические программы.

Еще одним высокоэффективным механизмом поддержки женщин на руководящих позициях в сфере высшего образования являются профессиональные сетевые сообщества, складывающиеся внутри или вне институциональных или национальных структур и предлагающие раз-личные программы подготовки и наставничества для женщин, занятых в высшем образовании. Однако индивидуальной поддержки отдельным женщинам, пытающимся сориентироваться в тех структурах, где они оказались, может быть недостаточно. Со структурно обусловленной несправедливостью нужно бороться путем обеспечения процедурной справедливости на национальном и институциональном уровне.

Культурные изменения могут начаться прямо с вузов, являющихся в каком-то смысле пространством контркультуры, как показывает Ренн в своей статье об управлении колледжами для женщин в International Brief for Higher Education Leaders. Справедливости как таковой можно добиться путем культурной трансформации нашего подхода к женщинам-руководителям, например путем активно поддерживаемых текущим руководством изменений на уровне институциональной политики.Поддержка отдельных женщин на их карьерном пути может приносить хорошие плоды, но наибольшую пользу она приносит только в сочетании с выработкой соответствующей политики и программ поддержки женщин на институциональном и национальном уровне. Как утверждает Регульска в своей статье в последнем выпуске International Brief for Higher Education Leaders, обеспечение гендерного равенства требует индивидуальных и коллективных действий.


Тесса ДеЛакуил
Не до конца реализованный потенциал женщин в управлении высшим образованием

Королева глядит на речной разлив, на волну и ее курсив,
Она бы этой сырости предпочла свой теплый голландский дом,
Ее муж нечасто пишет с фронта, но пишет, а значит – жив,
И это все, что ей нужно знать о противнике и о нём.

Ее семья за нее решила – в тяжелые времена
Откупилась принцессой от дракона, и не нашелся рыцарь или герой…
А дракон не ест, что ему не мило, и ему не нужна жена,
А нужен – надежный зампотылу, товарищ, равный, второй.

Теперь они правят в ее дому, и утром, глядя на тень свою,
Королева видит острые крылья, ламеллярную чешую.
Еще столетие до порога, столько работы, города, законы и корабли,
Но ей уже слышно, как страна понемногу отрывается от земли.

Королева подбирает к пудре нужный оттенок «руж»,
Подбивает баланс, исправляет проект закона, компромиссную точку определив,
И думает, если супруг Марии был таким же, как ее муж,
Как они, наверно, шли сквозь ту Иудею, борт о борт, на прорыв.


Елена Михайлик

Один из менее известных, но также достойных внимания аспектов наследия шумеров связан с открытием: в домах повелителей женщины учились читать. У них был собственный диалект (Emesal, «эме-саль», или «возвышенный язык», в отличие от стандартного диалекта Emegir, «эме-гир», «благородный язык»).

Женский диалект отличался уникальным произношением множества слов, свойственных лишь ему. Мы можем только представить себе когнитивные трудности, которые нужно было преодолевать ученикам, вынужденным перескакивать с диалекта на диалект, когда в одном абзаце богини говорили на «возвышенном языке», а в другом абзаце боги использовали свой «благородный». Замечательное свидетельство этой древней культуры видится в том, что некоторые из самых первых в мире записанных любовных песен и колыбельных были написаны женщинами.

Сон, приди, сон, приди,
Приди к моему сыночку.
Поторопись, сон, к моему сыночку,
Усыпи его неугомонные глазки,
Прикрой рукой его сияющие глазки,
А его лепечущий язычок
Пусть не мешает ему спать


Марианна Вулф
Пруст и кальмар. Нейробиология чтения

Нашу подругу Инну,
репрессированную через месяц после рождения
как члена семьи (а точнее — дочь)
изменника Родины,
расстрелянного в сорок три года
без суда и следствия, —
недавно реабилитировали
и дали льготу:
теперь она ездит в метро бесплатно,
еще и не пенсионерка — а вот поди ж ты!
Ей все завидуют.


Марина Бородицкая

Насколько веселой, блистательной и яркой была жизнь афинского юноши, настолько унылой, серой и скучной была жизнь афинской женщины. Мальчика с младенчества окружала всеобщая любовь, его рождение было величайшим праздником для всей семьи, он учился у лучших учителей, каких только мог достать ему отец, а затем слушал лекции философов, знаменитых ораторов, математиков и вел тонкие диспуты то в кругу друзей, на пирах-симпосиях, то прямо на площади, среди теснившейся пестрой толпы слушателей.

А девочка была лишена всего этого. Ее рождение мало радовало родителей. В школу она не ходила и, сидя дома, обучалась только ткать, шить и вести хозяйство. Все время она проводила в гинекее, женской половине дома, и только по великим праздникам вместе с родителями и подругами выходила взглянуть одним глазком на пляски и веселье. В 14–15 лет родители выдавали ее замуж. Но жизнь ее мало менялась и ничуть не становилась свободнее — из родительского гинекея она переходила в гинекей мужа. По-прежнему она жила затворницей. Если к мужу приходили гости, она поспешно удалялась в свою комнату; если муж отправлялся в гости, жена не могла его сопровождать. Ее не видел никто, кроме ближайших родственников. Перикл прямо говорит, что лучшая слава для женщины — если о ее существовании знают только члены ее семьи.

Все это придавало афинской жизни какой-то странный колорит. Общество словно состояло из одних мужчин. На улицах, в гостях, на вечерах мужчины встречались только с мужчинами. Афинский юноша не виделся со сверстницами своего круга. Мы почти не слышим, чтобы кто-то из них влюбился в дочь или жену своего знакомца. И молодые люди стали влюбляться в прекрасных женоподобных юношей. Со страниц греческой литературы встает перед нами образ этих мальчиков. Они нежны и красивы, их окружают толпы поклонников, которые провожают их в палестру или на площадь и оказывают тысячи мелких услуг. Им дарят изящные безделушки, часто красивых птичек, а они капризничают и упрямятся, точь-в-точь как в других странах избалованные, кокетливые женщины.

Кроме того, молодежь часто проводила время в обществе гетер. У них обыкновенно собирались юноши, с ними они ходили на пиры. О гетерах написано много. И некоторые читатели до сих пор представляют себе этих дам в некотором романтическом ореоле. Считают, что они, как японские гейши, учились в специальных школах и получали там самое изысканное воспитание; что они прекрасно знали литературу и философию и были блестящими собеседницами. Словом, что они не только телом, но и духом были настоящими подругами мужчинам, которые ради них бросали своих скучных, глупых жен. Естественно, гетерами становились самые умные и независимые женщины, которым невыносимы были унылые оковы домашнего рабства. Увы! Ничего этого мы не находим в действительной жизни.

Из Лукиана мы узнаем, что гетерами обычно становились девушки из бедных семей, вовсе не из стремления к эмансипации, но толкаемые нуждой.
Естественно, гетеры не пользовались доброй славой. Их дружно называют бездушными и жадными. Говорили, что они умудряются в короткий срок обобрать своего поклонника, а потом безжалостно бросают его на произвол судьбы и уходят к более богатому. И они только укрепляли то презрение, с которым греки относились к женщинам. Их почитали существами низшими, грубыми, необразованными, неразвитыми.


Татьяна Бобровникова
Повседневная жизнь римского патриция в эпоху разрушения Карфагена

За те годы, что я веду курс «Этика истины в мире постправды», студенты постоянно удивляли и впечатляли меня, разрабатывая такие темы, как «субъективная правда в сравнении с объективной», «истина и идентичность», «подлинность» и «истина и история».
Кульминацией курса становится написание работы на тему «Имеет ли значение истина? И если да, почему и каким образом?». Пока что только один человек попробовал доказать, что истина не имеет значения. Вывод моих студентов сводится вот к чему: такого понятия, как этика, построенная на альтернативных фактах, не существует.

В этой главе доказывается, что для этичного принятия решений важным фундаментом является истина. Истина поддерживает этическую систему и распределение ответственности за этику, а также обеспечивает позитивное развертывание остальных пяти сил. И наоборот, на передовой мы сталкиваемся с беспрецедентными угрозами истине и опасной нормализацией идеи, что истина не обязательна. В следующих историях мы также затронем ключевые вопросы, в частности «Кто будет решать, что для нас правда?» и «Каковы наши этические обязательства перед обществом в отношении истины?».

Эпидемия «альтернативных фактов», или того, что я называю «скомпрометированной истиной», представляет собой один из наиболее пагубных и опасных глобальных системных рисков нашего времени. Скомпрометированная, искаженная правда – самая большая угроза человечеству: такое искажение лишает нас способности принимать этичные решения. Оно подрывает доверие, не дает нам различать добро и зло. Оно приводит в действие все и каждую из движущих сил заражения – распространения неэтичного поведения, что ослабляет нашу способность подключать при принятии решений остальные пять сил. И именно оно лежит в основе всех социальных рисков, с которыми мы имеем дело, от изменения климата до глобальной пандемии и упадка демократии.

Во многих философских и исторических работах авторы изучали понятие правды или истины, давали ему определение. Здесь я сосредотачиваюсь на связи между истиной и принятием этичных решений. Я исхожу из того, что истина означает объективный факт, который можно проверить, то есть, согласно удачному определению из словаря Macmillan English Dictionary, это «истинные факты или информация о чем-либо, а не то, что люди полагают, ожидают или придумывают». Хочу прояснить: подход к пониманию истины, основанный на понятии факта, не исключает того, что разница во мнениях, эмоциях и личных предубеждениях может привести к различиям в восприятии реальности. Как сказал один из моих студентов, если термометр
показывает +16, это будет +16 для всех, даже если одним при такой температуре тепло, а другим холодно. Никакой личный опыт не может изменить научного факта – того, что температура равна +16 °С. Если чуть перефразировать высказывание сенатора Дэниэла Патрика Мойнихэна, каждый имеет право на собственное мнение, но не на собственные факты.


Сьюзан Лиото
Сила этики. Искусство делать правильный выбор в нашем сложном мире

Участники в моноэтнических группах легче подстраивали свое мнение под сомнительные решения своих товарищей. «Судя по всему, здесь мы имеем дело с представлением о том, что в любой ошибке должна быть “скрытая польза”, – рассказывает Апфельбаум. – В однородных группах участники, похоже, хотят найти рациональное зерно в явно ошибочных решениях своих коллег. Они стараются найти причины, почему их товарищи могут быть правы – почему более слабый кандидат может в действительности быть лучше. В этнически разнородных группах такое случается реже».

В таких группах мы меньше доверяем суждениям других, а это очень ценно, когда мы имеем дело со сложными системами. Если небольшие ошибки могут становиться фатальными, то уверенность в «скрытой пользе» ошибок других людей, принимающих неверные решения, – это прямой путь к катастрофе. Вместо этого нам нужно докапываться до сущности и все время сохранять критический настрой. Разнородность групп и коллективов помогает нам в этом.

Другие исследования позволяют сделать такие же выводы. В интересном эксперименте 2006 года ученые сформировали группы из трех человек – некоторые состояли полностью из белых людей, другие были этнически разнородными – и предложили им раскрыть тайну убийства бизнесмена. Это было запутанное дело. Имелось несколько подозреваемых и большое количество информации для рассмотрения: показания свидетелей, протоколы допросов, отчеты полицейских, схемы места преступления, вырезки из газет и записка, написанная рукой убитого. В этих материалах содержались десятки моментов, наводящих на разгадку, и ученые постарались, чтобы все участники эксперимента получили доступ к максимальному числу таких зацепок. В то же время они ознакомили каждого участника по отдельности с некоторыми моментами, в курсе которых был только он. Группе нужно было собрать воедино все эти зацепки для того, чтобы найти убийцу. Такая схема эксперимента отображала две важные характеристики сложной системы: истина не была очевидна и никто из участников не владел всеми относящимися к делу фактами.

Раскрыть убийство помогла этническая разнородность групп. В разнородных группах легче возникало осознание того, что каждый участник владеет разными данными. Такие группы также проводили гораздо больше времени, обсуждая ключи к раскрытию дела и обмениваясь мнениями. «Этнически разнородные группы оказались значительно эффективнее мононациональных групп, – пишет автор эксперимента профессор Колумбийского университета Кэтрин Филлипс. – Нахождение в одном коллективе с подобными им участниками приводило людей к мысли, что все они располагают одинаковой информацией и имеют схожую точку зрения. Это мешало моноэтническим группам эффективно перерабатывать информацию».

Исследователи получили схожие результаты, проводя фиктивные судебные заседания с участием настоящих присяжных: в этнически неоднородных группах присяжные больше обменивались информацией, более подробно обсуждали детали дела и при этом реже ошибались при восстановлении в памяти обстоятельств происшествия. Здесь снова можно повторить: дело не в том, что присяжные, принадлежавшие к разным этническим группам, работали лучше. Дело в том, что в этнически разнородном коллективе все его члены работали эффективнее.

Разнородность коллективов по гендерному признаку дает примерно такой же эффект. Например, профессора по бухучету Ларри Эбботт, Сьюзан Паркер и Тереза Пресли обнаружили, что компании, в которых не хватает представительства разных полов в совете директоров, чаще выпускают финансовые отчеты повторно, то есть исправляют ранее обнародованные отчеты, обнаружив ошибки или подтасовки. Повторное представление финансового отчета – очень неприятное происшествие в жизни компании, которое может подорвать доверие к ней со стороны инвесторов. Однако представляется, что даже небольшое увеличение гендерной разнородности в руководстве компаний снижает вероятность повторного выпуска отчета. «Более разнородный и менее сплоченный совет директоров может с большей вероятностью ставить под вопрос соответствие корпоративной отчетности практике, существующей в отрасли. Результатом становится углубленное обсуждение проблем и менее быстрое принятие решений, – писали исследователи. – Все это происходит из-за того, что в более разнородном по гендерному признаку совете директоров уменьшается доля так называемого “группового мышления” и улучшается способность к мониторингу ситуации».

Парадоксально, но факт: лабораторные эксперименты показывают, что, хотя моноэтнические группы менее эффективны в решении сложных задач, их члены чаще сообщают об ощущении уверенности. Они с удовольствием решают задачи в составе группы и думают, что вполне справляются с ними. Нахождение в группе себе подобных приносит человеку ощущение комфорта. В коллективе отсутствуют трения, все знакомо и все идет гладко. Разнородность же кажется незнакомой. Она неудобна. Но она заставляет нас более напряженно трудиться и задавать более жесткие вопросы.


Крис Клирфилд, Андраш Тилчик
Неуязвимость! Отчего системы дают сбой и как с этим бороться

Нам досталось быть
Женщинами.
Покупать всякие мелочи,
Cтирать, зашивать,
Выметать пыль отовсюду,
Мыть за всеми посуду.
Приготовить, подать, смотреть.
Спросить: «Как ты себя чувствуешь?»
Выходить красивыми в люди.
Не сиди на холодном,
Детей не будет.
Мы не знали, мы не хотели.
Нам просто досталось быть
Женщинами.
Парни, слушайте прилежно и дружно.
А девочкам это не нужно.
Что вы сделали на благо страны —
Женщины по природе не очень умны.
Ну какой вы руководитель?
Вы же скоро родите.
Что значит вы не хотите,
Часики тикают.
На это место мы поставим Серёжу.
Он делает карьеру
И не сидит на больничных.
Это прилично.
Он в гневе кричит,
стучит кулаком по привычке.
Ты кричишь – дура и истеричка.
Ты этого не просила,
Но тебе досталось
быть женщиной.
Значит
Твое счастье — служить.
Стране, семье, мужу, его друзьям.
Женщина, наруби-ка салат.
Женщины, проводите солдат.
Заводы без вас стоят.
Бросил тебя? Ударил?
Ты сама виновата.
В детстве хотела быть
Мальчиком.
Зависть к пенису? Боже
Как будто пенис поможет.
Просто мальчикам можно
Прыгать, бегать, пачкаться
Кричать, драться, врать
Плохо учиться, рвать одежду
И не подавать надежд.
Мальчикам можно
Не помогать по дому,
Не улыбаться знакомым.
Можно прослыть грубияном.
Можно явиться пьяным.
И слышать вместо досады
«Кто тебя замуж возьмет»
Усталую гордость
«Что поделаешь, мальчик».
Но нам
Досталось быть
Женщинами.
Мам. Мам. Мама.
Мама. Ну мама. Мама.
Ну можно, ну можно, мама.
Не хочу, не хочу, не буду.
Мама, почему папа не звонит?
Он нас не любит?
Мы об этом не просили.
Осточертело быть шеей
Быть мудрой, быть хитрой,
Быть мягче, добрее, милее.
Быть славною умницей,
Изображать невинность.
Вечно искать обходные пути
Ведь по прямой не пройти.
Вкалывать до кровавых слез
Слушая про свою легкую жизнь,
В которой тебе досталось
Быть женщиной.

Katerina Novitskaya

Видя, как подавляющее большинство моих знакомых женщин общаются с мужчинами, я понимаю, почему первая же попытка для большинства мужчин спорить с феминистками стремительным домкратом доводит их (мужчин, не феминисток) до истерики и криков: «Да вы просто мужиков ненавидите!»
Женщины, дискутируя с мужчинами, носятся с ними как с писаной торбой, набитой тухлыми яйцами. Нидайбох задеть, нидайбох в формулировках проскользнет обвинение в некомпетентности, и какую бы хуйню мужчина не нес – надо дать ему почувствовать, как беседа с ним важна, даже если мнения расходятся.

Я очень часто вижу, как в ответ на хейтерские и сексистские высказывания знакомых мужчин женщины пускаются в долгие и вежливые объяснения, а на мой вопрос, что, собственно происходит, и почему Васе в ответ на «Бабы – дуры, у них даже мозг меньше» не порекомендовать хайк на хуй, начинают мне объяснять, что Вася, в сущности, хороший человек, просто немного заблуждается, и ему надо открыть глаза, в то время как Вася рядом успевает написать еще пару десятков благоглупостей про дурных баб с маленьким мозгом. То есть даже неприкрытое хамство и сексизм не пресекаются, а уж если мужчина просто несет какую-то чушь с умным видом, избегая оскорблений – ему вообще гарантирован долгий и содержательный разговор, хотя, по большому счету, с ним не беседовать надо, а подарить ему несколько учебников и послать их изучать.

И вот мужчина, который привык к тому, что женщина любое сказанное им слово обольет семью слоями уважения и признания важности иной точки зрения, решает принести немного света своего горячего сердца феминисткам. Новоявленный Данко обычно приходит в дискуссию, ни хуя не зная темы, не прочитав ни одной статьи, ни одной книги, не глянув ни одного статистического исследования, но пребывая в полной уверенности, что вот сейчас, как это обычно бывает, он, чей ум давно и всесторонне признан женщинами, всех феминисток чохом переубедит.

Вместо привычного поцелуя в жопу Данко получает пендаль.
Во-первых, ему тут же сообщают, что его не ждали, и никто не нуждается в его рассказах, как поступать, как думать, как строить отношения и реорганизовывать Рабкрин, и что таких, как он, тут только сегодня уже сотня проходила, и все уже утомились пересказывать одно и то же по стопицот раз. Для человека, который привык слышать, что его мнение крайне ценно, и общаться с ним интересно, это оказывается просто шок-контентом.

Во-вторых, внезапно выясняется, что его аргументы, которые ранее женщинами всегда признавались весомыми, больше не катят. Философские рассуждения из абстрактных слов про семью, необходимость договариваться и компромиссы никого не интересуют, а неумение подтверждать свое мнение статистикой, историческими примерами и корреляциями с экономическими процессами молниеносно вылезают на свет, и относятся к этому как к неумению пользоваться правилами формальной логики и незнанию темы.

В-третьих, феминисток почему-то совершенно не радует, когда он в чем-то выражает с ними согласие, хотя всех нормальных женщин обычно приводило в восторг то, что их точку зрения поддерживает целый живой умный мужчина.

Когнитивный диссонанс от всего происходящего грандиозен, и Данко отступает, аккуратно упаковывая горящий орган обратно в тушку, со словами «Да вы просто ненавидите мужчин, что с вами говорить, оставайтесь со своими сорока кошками». Среднестатистический мужчина настолько привык к тому, что его внимательно и с уважением слушают женщины, какую бы некомпетентную и беспомощную чушь он не нес, что единственное объяснение, которое он может придумать происходящему – это, само собой, жгучая ненависть феминисток к мужчинам в целом и к нему в частности.

Я думаю, все мы нуждаемся во флешмобе #скажимужчинеправду.
Женщина, будь сознательна! Если мужчина рассчитывает ворваться в тему, в которой ничего не смыслит, а ты являешься экспертом, то прямым текстом объясни ему, что он некомпетентен для беседы. Если ты слышала какую-то аргументацию уже тысячу раз, и точно знаешь, как пройдет дискуссия, то тоже об этом скажи, а саму дискуссию просто не начинай. Если предлагаемая к обсуждению тема тебе неинтересна – так и заяви: мол, скучно об этом разговаривать. Если шутка не смешная – не смейся (клянусь, не отвалятся у мужчины от этого яйца, сама проверяла). Если шутка сексистская или расистская – скажи, что неумение шутить без упоминания расы, пола или внешности выглядит глупо и жалко, а не смешно. In hoc signo vinces!

P. S. Я, кстати, считаю, что этот флешмоб в интересах всех нормальных мужчин, с которыми действительно интересно, и у которых реально все прекрасно с чувством юмора. А то непонятно, почему они получают столько же внимания, сколько другим достается просто за первичные половые признаки.


Екатерина Попова

Когда родился Коби, я хотела только одного: чтобы Бог меня снова девочкой сделал. Потому что я превратилась в самый настоящий дуршлаг. Вроде того, в котором я кускус делаю. Вся в дырках, сверху донизу. Из дыры, которая снизу, у тебя сначала вода течет. Потом тебе туда руки врачей и медсестер забираются. Потом оттуда ребенок выходит. Потом — кровь и послед. И наконец, тебя зашивают. А сверху у тебя и другие дырки есть. Только они раньше закрытыми были. Однако теперь и из них тоже течь начинает. Раньше я даже и не знала, сколько у меня дырок в груди. Оказалось, три справа и четыре слева. Если ребенок спит слишком долго, молоко начинает течь само по себе. Ничего-то у тебя внутри больше не остается, все наружу выливается. Двадцать лет подряд мама, бабушка и тетки внушают тебе, что ты должна быть все время закрытой. Когда писаешь в туалете, делай это тихонько, а то, не дай Бог, кто услышит, как из тебя струйка вытекает. Твою ежемесячную кровь тоже никто видеть не должен. Рот, когда зеваешь, рукой прикрывай. Всю жизнь только и делают, что закрывают тебя да закрывают. Да! Еще и про ноги не забудь! Когда сидишь, колени вместе держи. Чтобы ты была, как дерево — одноногая. Но после свадьбы тебе начинают всё наоборот говорить. Ночью дорогу мужу открой, а во время родов — сразу всем открывай. Не только мужу, но и ребенку. И любому другому, кто в операционную входит.

Через три дня после родов твои глаза тоже начинают наружу вытекать и даже разрешения у тебя не спрашивают. Даже если тебе и плакать-то не хочется, они все равно на мокром месте. А когда я Коби родила, думала, что облысею. Каждое утро вся подушка в волосах была. Но мать Масуда мне говорит: «Ты разве не знаешь, что ребенок забирает у матери всю красоту? Не плачь, доченька, отрастут твои волосы». И правда: выпали и отросли. И потом, когда рожала, тоже: выпадали — и отрастали. Только после того, как родились близнецы, моя красота больше ко мне так и не вернулась. Но теперь мне это уже все равно. Кто на меня сейчас посмотрит? Масуд, что ли, из могилы своей? Даже Эти и та на меня больше не глядит. Правда, она и на себя-то в зеркало не глядит. Да и Коби в последнее время… Как только меня увидит, глаза отводит. А когда спать ложится, сразу их закрывает и ко мне спиной поворачивается.

Ну а что же все это время видят мужики? Да только одно и видят: что они туда вошли, а оттуда ребеночек вылез. И от гордости раздуваться начинают. Распирает их от этого прямо, мужиков-то. Грудь у них так сильно воздухом наполняется, что они даже выдохнуть не могут. Того и гляди, лопнут. И все только из-за того, что они тебе туда кое-что впрыснули, а из этого «кое-чего» взял да и человечек получился. А вот с ихним собственным телом в это время ничего не происходит. Ни один волосок с места не сдвигается. И какой же вывод они должны из этого сделать? А такой, что жизнь — это игра. Забил гол — и кричи «ура!». Талит на себя накинул, ребеночка на руках во время обрезания подержал, рюмашку за его здоровье опрокинул, посмеялся — и свободен.


Сара Шило
Гномы к нам на помощь не придут

Словно кто-то устроил сафари на облака,
Так они несутся,
Точно спасаются от глобального вымирания,
От исчезновения в полдень.

Больно ли соснам,
Когда ветер хватает их за волосы?

Видит ли белка цвета?
Знает ли, что розовый – цвет смерти
на языке лесника?

Облака хоронятся в горних студеных реках,
Белка прячет лесных младенцев в сырой земле,
Сосны отходят вглубь леса.

Планета такая круглая
Вот-вот выскользнет из Таниных рук.


Катерина Кюне

В период fin de siècle предрассудки о телесной природной неполноценности женского тела стали только острее и, казалось, лишь усиливали страх вырождения, свойственный тому времени. В унижении женского тела участвовали врачи, антропологи и, наконец, психоаналитики, легитимировавшие эти предрассудки, подводя под них якобы научные основания. Невролог Пауль Юлиус Мёбиус в своей книге «Физиологическое слабоумие женщины» писал, что женщину в течение значительного периода ее жизни следует рассматривать как отклонение от нормы. Он считал женщин рабынями своего тела.

<...>

Никогда еще женщина не была так «больна своим полом», никогда ее не воспринимали настолько физически и умственно неполноценной, как в конце XIX века.

Медики сыграли важную роль в «очернении» пролетариата. Даже либералы и социальные реформаторы смотрели на пролетариев сверху вниз с сочувствием, высокомерием, презрением и отвращением. Больной из бедноты был теперь не объектом божественной воли и христианского милосердия, но безнравственным отбросом общества, в котором всякий, если брать пример с буржуазии, способен с прилежанием и усердием самостоятельно выстроить свою жизнь и взойти на вершину социума.

Пролетариат следует воспитать, чтобы они изменили свою жизнь. Буржуазная система ценностей действительна и для рабочего класса. Воспитание осознанного отношения к здоровью, гигиене, к частому мытью, чистоте в доме и в одежде, воспитание трезвости, сдержанности, склонности к порядку, умеренности и заботливому ведению хозяйства — всё это, по представлениям буржуазии, могло и в самых скорбных условиях совершить чудо. А обществу это обойдется дешевле, чем устранение социальной бесхозяйственности и строительство нового жилья. Гигиеническая пропаганда XIX века была адресована в первую очередь женщинам из рабочего класса. Врачи, священники и чиновники постоянно жаловались, что женщины из класса пролетариев не умеют вести хозяйство и тратят не по назначению скудный доход. Нет чтобы приготовить здоровый питательный обед — они ставят на стол только хлеб и картошку! Вместо питательного молока семья пьет жидкий кофе. Вместо того чтобы купить мяса и другой белковой пищи, они тратят деньги на сахар, табак и алкоголь. Пиво — любимое пропитание пролетариата — забирает одну пятую часть всех доходов семьи. Женщин-рабочих следует учить разумно и рачительно хозяйствовать, содержать дом в чистоте, проветривать, избавиться от грязных занавесок и пыли, ведь они — разносчики чахотки.

Задача воспитать пролетариат была возложена на женщин из буржуазного сословия, что сделало их сознательными помощницами медиков. Так называемые женские союзы и «дамы-благотворительницы» во второй половине XIX века с миссионерским жаром начали передавать свои гигиенические и хозяйственные ценности и понятия женщинам из пролетариата. Из 38 берлинских благотворительных обществ в 1894 году 24 были женскими.

Воспитание пролетариата представлялось необходимым и срочным делом, поскольку пролетарские кварталы были рассадниками разной заразы, а кроме того, буржуазия боялась стремительно растущего нового класса, чуждого и похожего на социальную болезнь. Оздоровление и гигиенизация призваны были обезвредить этот «социально больной материал» и политически удовлетворить «опасный класс».


Ульрике Мозер
Чахотка. Другая история немецкого общества

...и как-то же живут
Пытаются добиться справедливости
В государстве
Которое захвачено питерской ОПГ
Говорят
Ну сейчас же не девяностые
А что сейчас?
Людей расстреливают на улицах
Убивают, пытают в ментовках
Просите ввести смертную казнь?
Вас же первых и посадят на электрический
В неправовом государстве каждый бесправен
А вы - особенно
Глупые грязные
Работающие за копейки
Еле сводящие концы с концами
Вас всех пустят в расход
Сядете за репосты лайки
Я сяду за это стихотворение
Людям декриминализовавшим побои в семье
Ничего не стоит выкосить половину нации
Нас планомерно убивают
А вы говорите
Не лезь в политику
Политика это грязно
Политика убивает женщин и детей
Политика одобряет домогательства
Политика политика
Везде политика
В моих трусах запрещает мне делать аборт
В моей голове запрещает хулу на путина
В моих ушах в моих ногах в моих пальцах

В моей крови, которая будет пролита
В моей душе
На площадях и улицах
Моей Родины.


некондиция
2018

Идея о том, что бедные и непривилегированные своим поведением и взглядами на жизнь сами способствуют своему плачевному положению, возникла довольно давно. Наиболее влиятельная попытка укоренить бедственное экономическое положение в верованиях и обусловленных ими особенностях характера и способах ведения жизни людей связана с понятием «культуры бедности» (в более ранней версии, «субкультуры бедности»), развитым в работах Оскара Льюиса 1950-х и 1960-х годов.

Дискуссия о культуре бедности, вызванная интригующими выводами Льюиса, выглядела ново и оригинально на фоне современных им теорий социально-экономических достижений, например, модели Блау и Дункана, ограничивавшейся показателями формального образования и положения на рынке труда, или более продвинутой Висконсинской модели, оперирующей сложными, но ясно и предсказуемо связанными с мобильностью социальными и психологическими факторами. Эта дискуссия оказала существенное влияние на социальную политику в Соединенных Штатах и прежде всего на национальную программу президента Линдона Джонсона «Война с бедностью» и в какой-то степени на инициативу «Великое общество», частью которой эта программа была.

Ведь если богатство и бедность имеют, помимо чисто экономических, и иные причины и основания, значит, и бороться с неравенством можно не только путем перераспределения. Прямое же перераспределение, помимо того что оно не может снискать социального одобрения, особенно в такой стране, как США, еще и многократно обнаруживало свою неэффективность. История социальной политики, да и просто мировая история недвусмысленно свидетельствуют о том, что невозможно сделать из бедных богатых, просто «дав им денег». Поэтому в США в середине 1960-х в ход пошли более сбалансированные экономические инструменты при поддержке карьерного, образовательного и юридического консультирования, образования и повышения его инклюзивности, мер по повышению социального участия, расширения медицинской и социальной помощи, инфраструктурные и культурные проекты и пр.

Историю «Войны с бедностью» нельзя назвать историей успеха, хотя программа имеет очевидные достижения в снижении бедности, особенно среди расово дискриминируемых групп. Тем не менее программа подвергалась перекрестной критике с самых разных и часто противоположных позиций и в репутационном отношении была существенно подорвана вой­ной во Вьетнаме. Ключевую роль в истории «Войны с бедностью» сыграло то, что неравенство — крайне дискурсивно-чувствительная проблема. Это базовый факт жизни современного человека, не поддающийся, однако, прямому наблюдению и однозначной интерпретации, и потому фундаментально зависящий от способов рассуждения и выбора дискурсивных средств. Дэвид Зарефски показал, что уже сама метафора «войны» способствовала одновременно риторическому успеху в короткой перспективе, позволившему получить одобрение, необходимое для запуска проекта, и итоговому дискурсивному провалу: ведь неравенство — это война, которую невозможно выиграть Похожие коллизии претерпели и академические основания этой политики.

В социальных науках «культура бедности» на короткое время стала флагманом культурноориентированного подхода к неравенству, но это сыграло с теорией культуры весьма скверную шутку, ведь критика подхода «культуры бедности» не только эмпирически обнажила серьезные уязвимости прямолинейного объявления бедности вопросом ценностей, но и воздвигла куда более действенное возражение этического рода: обвинение в «blaming the victim» — лицемерном перекладывании ответственности на пострадавшую сторону.

Это серьезно и надолго подорвало потенциал культурных подходов к анализу неравенства, ведь любая попытка изучить культурную сторону неравенства и мобильности мгновенно становилась уязвимой для «асимметричной» критики.

<...>
Мишель Ламон и ее соавторы подчеркивают, что описанная мною выше историческая случайность, в силу которой культурноориентированные объяснения были искусственно изъяты из исследований неравенства, причем как раз в преддверии «культурного поворота», не делает культуру избыточной или слабо применимой к изучению неравенства перспективой. Ровно наоборот, характер этой историко-социологической интриги является убедительным аргументом в пользу того, что именно культурное объяснение несет в себе применительно к неравенству нерастраченный потенциал, и уже как минимум поэтому обещает стать ключевым на данном этапе его изучения — хотя для обоснования этого утверждения есть и содержательные аргументы.

Ламон и ее соавторы отмечают, что неудача упрощенных попыток объяснить бедность ценностными ориентациями — равно как и концептуальную неоднозначность самого понятия «ценности» в социологии — лишь указывают на необходимость построения более сложных объяснительных схем. Они иллюстрируют это утверждение результатами недавних эмпирических исследований. Например,
Сандра Смит показала, что «индивидуализм» и «личная ответственность» — установки, которые большинство американцев считают прогрессивными и позитивными — иногда ведут к негативным эффектам, например, при поиске работы для тех небогатых черных, которые, руководствуясь этими ценностями, не полагаются на доступные им социальные связи внутри своих сообществ.

Таким образом, вместо того чтобы атрибутировать положение людей на статусной лестнице «правильным» или «неправильным» верованиям и убеждениям, нужно соотносить эти убеждения, культурные паттерны и стратегии действий с конкретными культурными, структурными и институциональными контекстами, в которые они оказываются помещены; причем ряд авторов исследований, ставших классическими, — от Пола Уиллиса до Энн Свидлер — преуспели, следуя именно такой, чувствительной к контексту стратегии.


Дмитрий Куракин
Трагедия неравенства: расчеловечивая «тотального человека»