Наше общество по-своему гениально: те, кто им управляет, придумали способ сделать так, чтобы ярость была направлена как раз на тех, кому удается найти себе осмысленное занятие. Например, в нашем обществе существует общее правило, что чем больше очевидной пользы работа приносит другим людям, тем меньше денег платится за ее выполнение.

Опять же, объективный критерий найти довольно сложно, но есть простой способ почувствовать это — достаточно задать вопрос: что произойдет, если вся эта категория людей просто исчезнет? Вы можете говорить что угодно о медсестрах, мусорщиках или механиках , но очевидно, что если они растворятся в облаке дыма, последствия будут немедленными и катастрофическими. Мир без учителей или докеров быстро столкнется с неприятностями, и даже мир без научных фантастов или ска-музыкантов будет намного беднее. Не совсем понятно, насколько человечество пострадает от аналогичного исчезновения всяческих гендиректоров инвестиционных компаний, лоббистов, пиар-исследователей, специалистов по страховым расчетам, агентов по телефонным продажам, судебных приставов или юридических консультантов. (Многие подозревают, что он заметно улучшится.) И всё же это правило на удивление хорошо действует, если не считать нескольких хорошо известных исключений (вроде врачей).

Однако еще более противоестественно другое: обычно считается, что так оно и должно быть. В этом состоит один из секретов правого популизма. Например, это можно заметить, когда таблоиды негодуют на работников подземки за то, что те парализовали Лондон во время переговоров об условиях найма. Уже одно то, что работники подземки способны парализовать Лондон, показывает, что их работа на самом деле необходима, — но, похоже, именно это и раздражает людей. Это еще более заметно в Соединенных Штатах, где республиканцы достигли заметных успехов, разжигая ненависть к школьным учителям и рабочим автозаводов (а вовсе не к администраторам школ или управленцам автопрома, которые на самом деле и создают проблемы) за их якобы раздутые зарплаты и льготы. Как если бы они говорили: «Но вы можете учить детей! Или собирать машины! Вам досталась настоящая работа! И у вас еще хватает наглости рассчитывать вдобавок на пенсию и здравоохранение как у среднего класса?»

Если бы потребовалось разработать режим работы, идеально подходящий для поддержания власти финансового капитала, трудно представить себе, как можно было бы сделать это еще лучше. Работники, занятые настоящим производительным трудом, подвергаются беспощадному давлению и эксплуатации. Остальные делятся на запуганную страту всеми осуждаемых безработных и более крупную страту, которой, по сути, платят за то, что они ничего не делают. Эти последние занимают должности (менеджеров, администраторов и т.д.), заставляющие их отождествлять себя с точкой зрения и ощущениями правящего класса — в особенности с его финансовыми представителями – и одновременно кипеть негодованием в отношении тех, чья работа имеет очевидную и безусловную общественную ценность. Понятное дело, никто специально не создавал эту систему именно так. Она формировалась почти сто лет методом проб и ошибок. Но это единственное объяснение, почему, несмотря на имеющиеся технологические возможности, мы все не работаем по три-четыре часа в день.


Дэвид Гребер
Бредовая работа. Трактат о распространении бессмысленного труда

Кто-то любит поэзию


Некоторые -
но не все. Даже не большинство, на самом деле меньшинство.
Если не принимать во внимание школьников, которые должны ее любить,
и сами поэты,
может быть, два человека из тысяч.
Любить -
но кто-то тоже любит куриный суп с лапшой,
кто-то любит комплименты и синий цвет,
кто-то любит старый шарф,
кто-то любит иметь инициативу,
кто-то любит погладить собаку.
Поэзия -
а что такое поэзия.
Много сомнительных ответов
мне задали вопрос по этому поводу.
Но я не знаю, и не знаю, и я держусь,
как забор, который меня поддерживает.


Вислава Шимборская
Перевод Ольги Брагиной

Материнская любовь— это, похоже, последний оплот представлений о том, что в каких-то ситуациях любовь возникает автоматически и всегда, практически как по нажатию некой скрытой кнопки, которую при этом включает не сам человек. Женщина рожает ребенка, и сразу начинает его любить. Каждая женщина. В любых обстоятельствах.

Конечно, всем известны случаи, когда это так не работает, но их стараются объяснить тем, что что-то пошло не так: женщина «поломалась» (у нее болезнь, депрессия); процесс родов был недостаточно естественным, слишком тяжелым или слишком легким; в конце концов, виновато и общество, которое подсказало женщине неправильные идеи насчет материнства или оставило ее без помощи… Конечно, все эти факторы могут обуславливать отсутствие любви у матери к ребенку, но точно только они? И почему мы не задаемся подобными вопросами, когда речь идет о романтической любви— к мужу, жене, любимому человеку? Почему в той области мы говорим о чувстве, которое очень избирательно и не подчиняется установлениям и регулярностям, может возникнуть в совершенно неподходящих обстоятельствах, но имеет полное право в любой момент и прекратиться (например, мужчина может разлюбить мать своих маленьких детей, при этом молодую и красивую женщину)? А материнская любовь в наших представлениях— как восход солнца, возникает обязательно, сразу после рождения, у каждой матери по отношению к каждому младенцу, и не прекращается до дня смерти матери и/или ребеночка, даже если этот момент наступает лет через 60?

Не странно ли при этом, что и то и другое мы называем словом «любовь»? Скорее всего, использование этого слова в обоих случаях связано с тем, что любовью на уровне повседневных представлений мы часто обосновываем очень много бесплатной работы. Именно это характерно для обоих описываемых случаев. Поскольку мать любит ребенка, она должна ему примерно все и еще немного больше. Поскольку женщина любит мужчину, она рискует ради
него жизнью, а также повседневно обслуживает его, кормит, обстирывает, напоминает принять таблетку и следит за тем, чтобы не располнеть.


Ольга Исупова
Материнская любовь: еще один вид долга, основанный на любви

Это чья-то бабушка или мать.
Да, скорее, мать.
Вот ее ведут от родных руин.
У нее там дочь или, может, сын.
Журналисты лезут ее снимать:

Мол, война, кровавый ее Молох.
Водолазы ходят по дну беды,
Волонтеры ей принесли воды:
– На, попей воды.
– Ничего, я так посижу малёх.

В той дыре на нитке повис наш дом,
Вон, отсюда видно окно и дверь.
– Там нашли кого-то.
– И что теперь?
– Неизвестно, точно не знаю, ждем.
Я не знаю, ждем.

Небосвод над нею апрельски чист,
Смотрит прямо в камеру, близорук.
Если эта женщина закричит –
Убавляйте звук.


Лена Берсон

Мужчины считают женщин меркантильными по одной простой причине – они не думают, что женский труд что-то стоит, в их понимании он полностью бесплатный. Та, которая требует оплаты за бесплатный труд, — без всяких на то оснований ищет выгоды для себя. А значит – меркантильная.

Это большая беда патриархального общества. На месте женского труда у большей части мужчин слепое пятно. Они выросли в системе координат, где благодаря маме чистые вещи сами собой появлялись в шкафу, а готовая еда в холодильнике. Коммуналка была оплачена, пол был чистый, пыль вытерта, посуда помыта. Все это делалось как бы само собой, и главное — за это не нужно было платить. Более того, мама это делала еще и с удовольствием (по крайней мере, не жаловалась).

И вот мальчики выросли и вместе с ними выросло новое поколение женщин, которые вполне резонно говорят: «Хорошо, я тебя выслушаю, тебе приготовлю и постираю, а ты мне что?». Он возмущен, он в ярости. Ведь она не должна требовать ничего взамен, а должна все делать из-за счастья служить мужчине, потому что мужчина в женской жизни – это большая ценность.

Свой вклад в отношения, какой бы он ни был, мужчины оценивают существенно дороже, чем женский. Он спросил «как дела?», а она должна пойти с ним на свидание с последующим сексом. Она обеспечивает весь цикл репродуктивного труда, а он выносит мусор (предварительно поставленный ею около двери), иногда прибивает полку или двигает мебель, раз в полгода отгоняет машину на смену колес (вы серьезно верите в то, что мужчины сами меняют колеса?) и искренне считает свой вклад равнозначным, или даже превосходящим, потому что он зарабатывает деньги. То, что зарплата жены может быть ненамного меньше или сопоставима – это уже частности. То, что неработающая жена выполняет дома работу сразу нескольких специалистов – клинера, повара, няни, менеджера, психолога – мысль для них насколько крамольная, что ее даже думать трудно. «А как же любовь?» – восклицают они. При этом любовь никоим образом не мешает мужчинам врать о размере своей зарплаты и иметь секретный счет, считая себя при этом не меркантильным, а продуманным и дальновидным.

Мужчина считает большим своим вкладом тот факт, что он в принципе обратил внимание на женщину, а уж если он ее выбрал, то таким образом он как бы вносит депозит на долгие годы. Женщина должна быть счастлива, ничего не просить, а по итогам может еще и достаться должной.

Ну и кроме того, чем плохо женское желание получить выгоду? Давайте будем честными – патриархальные мужчины сами получаются от брака с женщиной большую выгоду. Их тыл прикрыт, они могут не думать о делах мелких и насущных, могут смело лезть по карьерной лестнице, быт обеспечен, дети досмотрены. Всегда есть кто-то, кто выслушает и поддержит. Кто-то, кто при необходимости бесплатно впряжется в твой бизнес – хоть сайты делать, хоть листовки расклеивать. И прочая, и прочая, и прочая. При этом они считают недопустимым, чтобы женщина интересовалась своей выгодой от отношений и брака.

Интересно, что обвинение в меркантильности уже вышло за пределы товарно-денежных отношений и применяется в любом случае, когда женщина хочет получить что либо, начиная от внимания к себе как к личности и закачивая желанием понять, что ей принесут предлагаемые отношения. На сайтах знакомств, например, это гарантированно вызывает у мужчин взрыв эмоций, возмущения и очень часто поток оскорблений. Ты посмотри, она что-то вздумала хотеть для себя! Ей пишет целый мужчина, и вместо того, чтобы думать, чем она может его заинтересовать, она размышляет о том, интересен ли он ей! Сдохнешь с 40 кошками, ты себя в зеркало видела, дура неадекватная? (Это самое вежливое из того, что пишут).

Если женщина, как вам кажется, «тянет» из вас деньги, ответ прост. Вы слепы и не видите ее работы и вклада в ваши отношения и совместную жизнь. Если до совместной жизни еще не дошло, то вы просто в упор не видите в ней человека, только лишь функции. Поэтому не удивляйтесь, что женщина к вам относится как к функции тоже. Если от вас можно получить хотя бы деньги, то окей, пусть будут деньги.


Катерина Новицкая

Одобрение участия женщин в управление всегда было низким. Советские граждане одобряли участие женщин в управлении наравне с мужчинами, но признавали, что среди руководителей женщин должно быть меньшинство. Причина для такой уверенности — загруженность женщинами домашней работой.

Ситуация меняется со сменой политического руководства страны. Безусловное одобрение
участия женщин в политике снижается с 40% в 2006-м до 21–23% в 2017-м. При анализе отношения к участию женщин в политике среди разных социальных групп наибольшая разница в ответах проявляется между группами, выделяемыми по полу. Только 4% респондентов категорически против участия женщин в политике, среди мужчин таких 13%. Треть опрошенных женщин выражают полную поддержку участия женщин в политике, среди мужчин таких только 11%.

Различия между социальными группами, выделяемым по другим основаниям — возрасту, уровню образования, потребительскому статусу и месту жительства, — менее контрастны. В среднем положительное отношение преобладает над негативным (положительное отношение по сумме ответов «определенно да» и «скорее да» составляет 65–70% в каждой из социальных групп).

Описанные тренды прослеживаются и в вопросах о занятии женщинами высоких государственных постов. С 35% в 2006-м до 16% в 2007-м, особенно после 2013 г., сокращается доля людей, определенно желающих видеть женщин на высших государственных постах. С этого года постепенно растет нежелание видеть женщин на государственных постах.

Чтобы оценить этот провал в установках на равенство, посмотрим на ответы респондентов на вопрос о том, может ли женщина занять символическое место национального лидера, очень важное в российской маскулинной культуре. В 1994 г. 47% россиян готовы были видеть женщину на посту президента России, хотя треть опрошенных (31%) были категоричны в оценке: «Президентом может стать только мужчина». Уже через пять лет, в 1999 г., ситуация изменилась: только 17% видели президентом женщину, весомые 55% респондентов хотели, чтобы на этот пост был избран мужчина, для четверти опрошенных пол президента не имел значения. Число сторонников женщины-президента падает с 21% в 2006-м до 11% в 2017-м. Чуть больше половины респондентов после 2016 г. «определенно» не хотят видеть президентом женщину. При этом треть респондентов (32%) не видят среди российских политиков достойной женщины-кандидата, а большинство россиян — 53% — не хотят, чтобы в ближайшие 10–15 лет страну возглавила женщина. Сравним это с данными 1994 г., когда такую установку поддержали только треть опрошенных.

<...>

«Национальная стратегия действий в интересах женщин на 2017–2022 гг.» не предполагает финансирование женских программ, связанных с политической деятельностью или вовлечением женщин в политику, отмену списка запрещенных для женщин профессий или введение политических квот. Напротив, программа фокусируется исключительно на развитии семейных инициатив, забывая, что у женщин могут быть другие интересы — вне семьи и воспитания детей. Напомним, что более половины наших респонденток говорят о важности получения образования и еще четверть хотели бы «сделать карьеру», профессионально развиваться.

Результаты опросов совершенно ясно дают понять, что сдерживающая женщин от профессионального развития сила — это необходимость заботиться о семье и воспитывать детей.


Екатерина КОЧЕРГИНА
Представления о гендерных ролях и гендерном равноправии в России.
2018

Они звонят в четыре утра и говорят: у нас перестал свет,
Земля порождает волчцы, инеистые грибы заходят за дедовскую межу,
Я переводчик, я на контракте, мне нечем сказать «нет»,
Я выхожу вовне и перевожу.
И потом сообщаю туда, в гул ночных поясов,
И потом пересказываю в толщу озер и гор:
Неполадки будут устранены в течение трех часов,
Если нет, вы имеете право расторгнуть ваш договор.
Какой? Тот, что определяет место, сущность и час.
Я не знаю, какую форму он носит лично у вас.
Тут все. Но глядя на этот довольно большой мир,
Довольно сложную речь, движенье эфемерид,
Я могу произнести то, что в меня говорит эфир.
И только это. Я только эхо.
И ритм.


Елена Михайлик

Ее одна причина трудного осмысления задач репрезентации в "женском" искусстве России - мощный миф о советской женщине, рожденный в героические времена Советской власти. Этот миф, сильно выдохшийся, но до сих пор живой (в особенности для тех, кому за тридцать), семьдесят лет цинично и успешно камуфлировал практику использования женщины как национализированного продукта и объекта тотального насилия (социумом, трудовым коллективом, мужчиной, детьми), декларируя при этом всеобщую любовь и уважение женских прав.

Хитроумность механизма его действия заключается в том, что женщина постепенно обрела устойчивый синдром заложника, когда реальное насилие и декларируемая любовь оказываются не отличимы друг от друга.

Защитный механизм, позволяющий перенести экстремальные дозы насилия, наглядно продемонстрировало состояние женщин-заложниц Басаева после освобождения их из буденновской больницы. Их эмоционально-надрывное отождествление с боевиками было очевидным. Плачущие женщины говорили только о хорошем отношении к ним чеченцев и совместно пережитых страданиях. Они не были способны думать о причинах и смысле происходящего.

Женщины бывшего СССР обнаружили себя в сходной ситуации. Их "равноправие" с мужчиной имело привкус отождествления и с ним, а также с насильником следующего порядка - государством. Ситуация, описанная в рассказе Виктора Ерофеева "Жизнь с идиотом", когда государство-идиот использует весь подручный человеческий материал, что называется, и в хвост и в гриву. Половые различия при этом абсолютно не существенны.

Нужно ли доказывать, как губительна для женской самоидентификации жизнь с идиотом и отождествление с ним?


Людмила Бредихина
Женщина и визуальные знаки

Варваров могут победить только варвары.
Помнишь, как русские окружили Берлин.
Там жили и те, кто бежали от вермахта из деревень
и озверевали в городе. Белые флаги убивали хозяев
то ли эсэсовцами, то ли эсэсэсэром.
40 тысяч тонн бомб, говоришь? Берлинцы
не узнавали город. Изнасилованные девушки
свои тела. Трупы лошадей, исчезавшие по мере
отрезания частей тела - еда! - придавали ландшафту
исчезнувшего города (не)живую выпуклость,
словно это его покалеченное лицо пыталось
морщиться от боли..
Женщины убирали город. Женщины не оглядывались
по сторонам и убирали город. Ходили по
искореженному лицу, отрываясь
от него каждым шагом.
Того, что было городом, что стало
следствием.
Русские оставляют за собой выжженную пустыню,
лишенную песка, сухостоя, любых живых форм и линий,
на каждом углу улицы. Пустыню не для
паломника, путешественника, теряющихся
в дверях чужих храмов, домов, дорог.
Немцам нечего было выбирать
после выборов 33-го года. Деревья падали последними,
превращаясь в трупы дров. Воровали все. Поля деревень для
города, содержимое уцелевших немецких квартир для
трофейного возвращения. Воровали
берлинцы, русские, птицы, рыбы, откуда
потом появляются новые звери?
Варвары превращают в варваров всех.
Варвары утопают в храмах и дворах,
мечтая стать кровавыми богами.
Мы снова находимся в положении варваров.
Кто-то это сказал и исчез в темном проходе
меж храмами и дворами. Мой путь, сказал кто-то,
начался и заканчивается в варварстве.
Мой путь к человеческому знанию.
Мой путь.
Для этого необязательно читать Кавафиса или знать
историю, ибо мало кто не был варваром,
варевом из обтянутого кожей лабиринта кишок и мышц,
переполненных тем, что подводит к нажатию на курок,
кнопку, пульт, к подписи, как удару шашкой,
что подводит...
Кто защитит нас от наших историй и мифов?
От булыжников беспокойного мира, выгрызающего
внутренности и швыряющегося не хуже
внутреннего пролетариата?
Кто выведет из лабиринта - готовых к подвигам и
преступлениям больше, чем к свету, тишине и неназванному?
Варвары становятся кровавыми богами.
Даже если отстраивают города. Ибо
любой город строится на братских безымянных кладбищах,
любой город - следующий этаж кладбища, любой
город устойчив лишь на костях. Эти
города будут перестроены. Будут перестроены,
станут настолько красивыми и иными,
что варвары невольно присоединятся, в крайнем случае
их потомки, забыв, кем они были. Перестроены теми,
кто не знал про варваров ничего. Эти города
будут. Как и эти,
как и эти. Эти. Бывшие городами.

...

Мы все построем, главное, чтобы людей не
убивали, говорит официантка из Киева,
год назад приехавшая в Тбилиси.
Лишь бы людей не убивали.
Лишь бы людей не убивали.
Это главное.
Мы сидели с подругой, пили чачу и пиво.
("К вам приходят кошки? - "И кошки, и собаки.
Мы их кормим".) Пили чачу и пиво. За то,
чтобы все разрешилось. Хоть как-то. Хоть так,
чтобы добро было по-прежнему интереснее зла.
Лишь бы людей не убивали.
Лишь бы зверей не убивали.
Лишь бы деревья стояли.
Лишь бы война...

...

О чем говорят и правильно мыслящие
русские поэты.

...

Творческие вечера русских поэтов во время
русской войны проходят с успехом
во всех странах, ведь русские поэты
против войны, о чем
не устают говорить на творческих вечерах,
чем приносят большую пользу
обществам русских поэтов,
интеллигентов, превращающих камни в сыр,
своим слушателям, потому что
реальность стоит на ложных различиях,
тем вернее ее неустойчивая почва,
словно лицо морщится от боли.
Поэты читают стихи против войны
в хороших температурных условиях,
изредка, когда теплеет, под открытым небом
в каждом городе, который еще перестроят.
С другой стороны, город не более чем
концептуальный пейзаж времени,
не обласканного словами.


Инна Кулишова
24-25.03.23

Наше движение называло войну мужским семяизвержением, брак и семью — институциональным горнилом мужских привилегий, а вагинальный оргазм — массовой истерией, средством выживания.

Мы критиковали расовые, классные и половые предрассудки, которые определяли ценность человека. Мы критиковали даже детские сказки.

Когда наше движение осуждало изнасилования, оно осуждало насильников и представления об изнасиловании как о сексе.

Когда мы критиковали проституцию, мы имели в виду сутенеров и клиентов, и точку зрения, что женщины рождаются, чтобы продавать секс.

Когда мы обличали инцест, мы указывали на тех, кто делает это с нами, мы отвергали стереотип, что наши уязвимость и вынужденное молчание — сексуальны.

Когда мы поднимали вопрос о побоях, то мы подразумевали тех, кто их наносит, и отрицали, что домашнее насилие выражает силу любви. Никто не считал, что это то же самое, что обвинять жертв избиений.

Наше движение критиковало, с позиций материального опыта женщин, с точки зрения нашей реальности, даже такие священные понятия как выбор. В то время мы понимали, что если физические условия исключают 99% возможных вариантов, не имеет смысла оставшийся 1%, то, чем мы занимаемся, называть нашим выбором. Нет, мы не купились на идею согласия. Мы знали, что когда насилие — это неизменный элемент секса, когда «нет» слышат как «да», когда страх и отчаяние рождают покорность, и эту покорность считают согласием, то само понятие «согласие» утрачивает смысл.

Наше движение ставило под сомнения понятия, которые издавна принимались как должное, например равенство. Мы не только понимали, что идея равенства основана на бессмысленной симметрии, пустой эквивалентности, но также и то, что равенство определяется в соответствии с мужским стандартом. Если нас учат, что мы можем либо уподобиться мужчинам, либо отличаться от них — нас загоняют в определенные границы, и мы осознавали это. Если мы подражаем мужчинам, мы соответствуем норме, а если отличаемся — то нет. Мы говорили, что нам не нужно такое равенство.

Мы критиковали господствующее понятие свободы, особенно сексуальной свободы, и разоблачали его как ширму для злоупотреблений. Когда власть имущие защищали угнетение женщин под видом свободы, мы знали, что на самом деле они защищают свое упоение властью. Наше движение не считало, что женщины освободятся, получив еще больше угнетения.

Некоторые бесстрашные души критиковали даже любовь, утверждая, что она — ничто иное, как жажда самоуничтожения, которая приковывает женщин к их угнетателям. В конце концов (и дорого заплатив за это) некоторые осмелились критиковать секс, в том числе проникающий половой акт как стратегию и практику подчинения.

Наша критика подразумевала критику абстрактных понятий, одного из орудий мужской гегемонии. Мы всегда хотели знать предметно, каково положение женщин. Как женщины делают свой «выбор»? Как они дают свое «согласие»? Что такое равенство, как женщины определяют его? Что для женщин означает свобода? Критикуя мужской мир, мы хорошо понимали, что за каждой абстракцией скрыт фаллос.

Мы обнаружили, что абстрактные идеи — это прикрытие для действительной гендерной реальности. Это стало базисом, на котором наше движение построило систематическую, беспощадную, глубоко материалистическую и эмпирически точную критику настоящей жизни женщин, в которой господствуют мужчины, и глянцевых абстракций, создающих видимость непричастности мужчин.

Занимаясь этим, мы обнаружили глубинные связи между расой, классом и полом, и неотступно следовали за ними, не считая их чем-то мелким, достойным лишь мимолетного упоминания, а полагая их важнейшими. Мы заявляли, что каждый вопрос — женский вопрос, и каждое место — женское место.

<...>

В чем разница между женским движением, которое у нас было, и тем, что есть сейчас, если это вообще можно назвать движением?

Я думаю, что разница в либерализме. Феминизм был коллективистским, либерализм же индивидуалистичен. Вот к чему все свелось. Феминизм опирался на критический подход и был социально обоснован, либерализм же апеллирует к природе, подменяя женское угнетение природной сексуальностью, делая его неотъемлемой частью нас.

Когда-то феминизм критиковал предписанную женщинам социализацию, стремясь изменить ее. Либерализм же волюнтаристски утверждает что у нас есть выбор, которого на самом деле нет.

База феминизма — это физическая реальность, в то время как либерализм основывается на некоем мире идей, существующем лишь в голове.

Феминизм стоял на однозначно политических позициях в том, что касается власти и безвластия; лучшее, что может предложить это новое движение – разбавленная версия морализма: это хорошо, это плохо, и ничего о власти или ее отсутствии.

Другими словами, женщины, как и другие члены групп, у которых нет иного выбора, кроме как жить жизнью группы, считаются тем не менее уникальными индивидуумами. Их социальные характеристики сводятся к природным свойствам. Отсутствие выбора становится выражением свободной воли. Физическая реальность превращается в представление о реальности.

Любые конкретные позиции власти и подчинения превращаются просто в релятивистские ценностные суждения, относительно которых разумные люди могут иметь различные, но одинаково ценные предпочтения. Пережитое женщинами насилие становится «точкой зрения».

Все это проникает в законодательство под видом гендерной нейтральности, согласия, неприкосновенности частной жизни и свободы слова. Гендерная нейтральность означает, что вы больше не имеете права принимать в расчет гендер; вы больше не можете признать, как мы признавали когда-то, что нейтралитет поддерживает вовсе не нейтральный статус-кво. Согласие означает, что к чему бы вас ни принуждали — это будет объявлено вашей свободной волей. Неприкосновенность частной жизни защищает угнетение женщин в интимной сфере. Свобода слова защищает сексуальное насилие над женщинами и сексуальное использование женщин, потому что это мужские формы самовыражения.

Согласно Первой поправке, только те, кто уже имеют слово, имеют право на защиту его свободы. Женщинам же остается быть частью мужского дискурса. Те кто не имеет права слова, гарантированного обществом, не смогут получить его законным путем.

Что принесла женщинам политика либерализма? Поправку о равных правах (ERA) не приняли. Финансирование абортов из бюджета отклонили. С реформой закона об изнасиловании не было достигнуто ничего существенного. Верховный суд разрабатывает какой-то прогрессивный закон о половой дискриминации в основном по собственной инициативе. Это, знаете ли, невероятное оскорбление, когда государство разбирается в равенстве полов лучше, чем женское движение. Мы бы потеряли установленный законом декретный отпуск, если бы этот новый феминизм настоял на своем. Зато этот феминизм защитил порнографию.

Либерализм неизбежно ведет к такому результату, отчасти потому, что он игнорирует мизогинию. Он не видит ее, потому что мизогиния сексуальна. Она сексуальна для левых, для правых, для либералов и консерваторов. А это значит, что сформирована обществом сексуальность глубоко мизогинна.

В обществе мужского доминирования, где либерализм сегодня является правящей идеологией, сексуальная мизогиния — это фундамент всех проблем, и поэтому сексуальность, основанная на неравенстве, не может рассматриваться с точки зрения равноправия.

Закон о равенстве неприменим к сексуальности, потому что равенство не сексуально, в отличие от неравенства.

Равенство неприменимо к сексуальности, потому что сексуальность относится к частной сфере, а в частную жизнь нельзя вторгаться, какой бы неравной она ни была. Также равенство не может быть важнее свободы слова, поскольку выражение сексуальности — это секс, а говорить о неравном сексе — это как раз то, для чего мужчинам нужна свобода слова.


Сексуальный либерализм и атака на феминизм
Дорхен Лейдхолдт, Джанис Рэймонд

Государство дубинки и лома,
блокпостов, автозаков, тротила,
где не могут верхи по-другому,
как ты мне бесконечно противно.
За стальную удавку на горле,
за позорные ваши парады
чтоб вы, Господи, всё перемёрли,
чтоб вы начисто вымерли, гады.


Катя Капович

Феминизм открыл мне глаза на значимость моего опыта работы в двух мирах для осознания общества, альтернативного тому, носителем которого я и сама была до этого.

Когда мои дети были маленькими, я работала в Калифорнийском университете в Беркли. Я металась между самыми разными конкретными заботами материнства и социологическим миром-в-текстах, о котором я читала лекции и в который вносила вклад своими исследованиями. Когда я стала феминисткой, я научилась смотреть на мир текстов как на неотъемлемую часть абстрактных внеположенных отношений власти, столь характерных для тех странных обществ, в которых мы живем. Работа, связанная с материнской заботой (mothering), поставила меня положение, дающее возможность познать то, что важнее этих отношений; она поместила познание в рамки существующих условий и конкретных деталей нашего бытия, где познание всегда телесно и где само повышение по службе, которого требует абстрактная организация правления, является материальной, реальной организацией работы в конкретной обстановке конкретными реальными людьми.

И потом, работая нескольких лет секретаршей, я смогла дополнить свое понимание процесса познания как помещенного в контекст конкретного мира людей, поскольку я приобрела опыт работы машинисток, которые непосредственно производили для других, для мужчин, абстрактные тексты в виде чистых значений, освобождая их от шлаков материальности (в те времена).

Изучая феминизм не как дискурс, а как личную практику, я поняла, что должна отбросить практику бытия, сделавшую меня субъектом в объективированных дискурсах и отношениях, которые я теперь определяю как отношения власти. Я медленно осознавала, что как сотрудник факультета университета я участвовала в принятии решений и тем самым поддерживала практики, которые обычно меня не интересовали или отталкивали. Я научилась быть «ответственной». Я поняла, что научилась быть субъектом, отчужденным посредством объективации. Я научилась преподавать социологию, воплощенную в текстах дискурса, и преподавать различные направления и теории в том виде, в каком они были написаны и авторизованы.

Социологический дискурс был чем-то вне меня, тем, что я должна была воспроизводить студентам, и я достаточно хорошо с этим справлялась. Феминизм поставил все это под вопрос, усомнившись в легитимности способов превращения меня самой в средство передачи объективированных способов правления. Я была медиумом, который передавал в нетронутом виде на периферию систематически развиваемое знание об обществе, определяемое формулировками, разработанными в «имперском центре».

Критическое феминистское сознание, которое сформировалось во мне, было не просто пониманием того, что женщины не являются частью этой системы, оно было также поиском в себе самой сознания, которое присутствовало (в тревогах, напряжении, головных болях, в ощущении тошноты, вызванных моей работой, собраниями факультета, попытками сочинения социологических текстов и т.п.), но оставалось бессильным. Освоение феминизма заключалось в научении тому, как быть субъектом в собственном теле, в конкретностях своей собственной жизни. Освоение феминизма заключалось в движении от укорененности в опыте ко все большей сензитивности в понимании того, «где я нахожусь». Это было научением и практикой субъекта, для которого отчужденная практика субъекта в рамках отношений власти стала невыносимой.


Дороти Е. Смит
Социологическая теория: методы патриархатного письма

так захотелось сделать
что-то хорошее:

например, сотворить
небо и землю,
соединив их легкой
прозрачной субстанцией

насеять много травы,
насадить деревьев,
запустить между ними
кроликов и кенгуру

чтобы они пили,
налить воду,
туда опустить
водоросли и рыбу

создать людей
создать их мужчину и женщину,
запустить их механизм
воспроизводства

создав это всё,
подумать и ужаснуться
при мысли, как это всё
себя приумножит

где оно разместится,
как поместится,
что сотворит
с легкой прозрачной субстанцией

поразмыслить
и
чтобы всё исправить
дать им войну
голод
смерть
и болезни


Сабрина Брило
2019

Свидетельством редкостной симпатии, которую баллада Жуковского «Светлана» вызывала у читателей, может послужить история имени ее героини. Отсутствующее в православных святцах имя Светлана в течение ста лет упорно пробивало себе дорогу в русский именник: использовалось в качестве домашнего имени, присваивалось морским судам, промышленным предприятиям, пансионатам и т. п.

Родителям, желавшим иметь дочь по имени Светлана, несмотря на сопротивление священников (взамен предлагавших входящий в святцы греческий его дублет Фотиния), иногда все же удавалось (путем всяческих ухищрений) преодолеть церковное воспрещение. В большинстве случаев, однако, их попытки оказывались обреченными на неудачу. Просьбы к церковным властям о разрешении крестить народившегося младенца женского пола Светланой никогда не удовлетворялись.

<...>

В послереволюционные годы, когда диктат святцев был поколеблен, а неверующими полностью отвергнут (что породило в русском обществе небывалую имятворческую инициативу), наряду с другими неправославными, иностранными и выдуманными именами девочкам стали присваивать и имя Светлана. Оставаясь на протяжении двух послереволюционных десятилетий редким, оно получает неожиданное распространение среди советской элиты после того, как в 1926 г. им была наречена дочь Сталина.

<...>

За пятнадцать предвоенных лет имя Светлана успело превратиться в обычное, немаркированное имя, отличие которого от традиционных русских имен перестало ощущаться и связь которого с балладой Жуковского была почти полностью утрачена. Характерно при этом, что свойственная русской бытовой практике тенденция к сокращению полного имени на Светлане в те годы, как кажется, совсем не сказалась. Девочек звали Светланами, либо уменьшительно-ласкательными вариантами – Светланочками или Светланками: «Здравствуй, Светланочка», «Я тебя прошу, Светланочка…» – обращается Надежда Аллилуева в письмах к своей шестилетней дочке.

Девочки-персонажи в литературе довоенного времени, наделенные этим именем, также зовутся Светланами или Светланками. Напомню хотя бы очаровательную Светлану/Светланку из рассказа Аркадия Гайдара 1936 г. «Голубая чашка». Отсутствие в те годы сокращенного варианта этого имени подтверждается и газетными материалами: «Улыбаются краснощекие, черноглазые и голубоглазые Розы, Вити, Светланы, Гены, Лиды, – все здоровые и крепкие», – пишет в 1939 г. корреспондент газеты «Урюпинская правда».

Светы и тем более Светки появились только в послевоенное время, когда вдруг обнаружилось, что в каждом классе есть хотя бы одна Светлана. Это явилось результатом существенно возросшей к концу 1930‐х гг. популярности имени, носительницы которого пошли в первый класс вскоре после окончания войны. Количество новорожденных Светлан продолжало увеличиваться до 1960‐х гг., когда это имя достигло пика популярности, войдя в первую пятерку регистрируемых женских имен. Косвенным свидетельством широты его распространения в 1960‐х гг. может послужить анекдот, который предлагает ответ на вопрос, почему русские женщины плохо ходят на каблуках: у них «слева – сетка, справа – Светка, позади – пьяный Иван, впереди – семилетний план». Здесь «Светка» – метонимическое обозначение дочки, равно как «пьяный Иван» – мужа. Время возникновения анекдота датируется безошибочно: директивы по семилетнему плану развития народного хозяйства были утверждены на XXI съезде КПСС, состоявшемся в 1959 г.


Елена Душечкина
«Строгая утеха созерцанья». Статьи о русской культуре

ГОРЬКАЯ ЗЕМЛЯНИКА

(опубликовано 11 августа 1950)


Всё утро на земляничном
Поле говорили о русских.
На корточках между грядок,
Мы это слушали.
Слышали, как старшая группы
Сказала: «Бомбу бы на них сбросить».

Слепни висели в воздухе, жужжали, жалили .
Ягода становилась
Липкой и кислой.

Мэри сказала медленно:
«Друг у меня есть взрослый.
Его призовут, если что вдруг…»

Небесная высь голубела.
Двое детей со смехом
Играли в траве в пятнашки,
Перепрыгивали неуклюже
Через колеи на дороге.
В полях загорелые люди
Пололи салат с сельдереем.

«Законопроект о призыве
Принят, – сказала старшая. –
Давно бы с лица земли стерли»…
«Хватит!» – крикнула девочка.

У нее были светлые косы.
И страх в голубых глазах.
«Зачем ты все время об этом?»
«А-а, Нельда, не бойся».
Старшая резко встала,
В выцветшем комбинезоне,
Властная и худая.
Спросив: «Сколько кварт?» – деловито
В блокнот результат записала.
А мы вернулись к работе.

Над грядками наклонившись,
Привычными пальцами ловко
Отодвигая листья,
Брали в ладонь ягоду,
Бережно, чтобы не смять.


Сильвия Плат
перевод Изабеллы Захаряевой

Большая часть женщин которые прервали свое обучение ради замужества карьеры не построили.

Кате Прингсхейм было 21 год, когда в 1905 она приняла предложение руки и сердца от писателя Томаса Манна и прервала изучение естественных наук. Катя родила шесть детей в браке с Манном и к науке больше не вернулась.

Шарлотта Блау Курейн родилась в 1894 и до первой мировой войны изучала физику и математику в берлинском университете. В 1917 она вышла замуж и муж, профессор сначала в берлинском политехническом, потом в Технионе, убедил ее что «одного профессора в семье достаточно» (ну сам бы перестал быть профессором, какие проблемы?).

Некоторым женщинам удалось вернуться в университет и закончить обучение после нескольких лет брака. Например так произошло с Мелани Рейзес, более известной под фамилией мужа как Мелани Клайн. Она стала пионеркой в области детского психоанализа, но вряд ли бы ее карьера так удалась если бы она не ушла от мужа с тремя детьми.

Клара Иммервар (Хабер) родилась в 1870 и стала первой женщиной доктором химических наук в университете Бреслау в 1900. В 1901 она с некоторыми сомнениями приняла предложение руки и сердца от коллеги-химика Фрица Хабера, которого знала с детства, так получилось. В 1902 после трудной беременности Клара родила единственного ребенка и записала «Я бы предпочла написать еще десять доктрских диссертаций чем так страдать.»

Муж потихонечку выдавливал Клару из профессиональной и научной жизни. Он стал директором института физической химии им. кайзера Вильгельма в Берлине, а Клара преподавала в школе для взрослых и иногда читала лекции на тему «Физика и химия в домашнем хозяйстве». Лишенная своей любимой науки, осознавшая что самый близкий человек ее предал и обесценил, Клара впала в глубокую депрессию. В 1915 Клара Иммервар Хабер покончила с собой.


Rina Gonzalez Gallego
По книге Гариетт Пасс Фрейденрайх «Как евреек пустили получать образование»

Щитовая


Как я тревожность снимаю?
Хожу, гуляю,
смотрю что пишут на стенах
и на заборах.
Вокруг ни души, ни трамвая,
листьев опавших ворох
и щитовая,
честно предупреждает:
“Осторожно!
Напряжение вас здесь убьёт”.

— Спасибо, уже убивает,
истинно и непреложно.

Угораздило родиться в России,
будь безразличен, терпи насилие.
У нас как обычно бывает:
за Слово — побои на месте,
билет на войну за бездействие.

Катимся в бездну
по рельсам трамвая.
А не молчит одна щитовая.



Анна Кузнецова

Пару недель назад я участвовала, преподавала в летней школе для украинских преподавательниц гендерной теории. И одна участница, когда мы обсуждали разные виды феминизма, сказала, что она против радикального феминизма, потом что радикальный феминизм — это феминизм, продуцирующий насилие.

«Почему?» — спросила я. «Ну как же? Лифчики сжигать, камни бросать в полицейских, ведь даже суфражистки камни бросали в полицейских». Я спросила: «А суфражистки были радикальными феминистками?» — «Кажется, нет. Кажется, это было еще задолго до радикального».

Так мы начали рассуждать над понятием и пришли к выводу, что мы сейчас живем в мире, где слово «правые радикалы» обозначает скорее насильственные действия, но когда мы говорим о радикальных педагогиках или радикальном феминизме, слово «радикальные» подразумевает нечто другое. Здесь «радикальный» выступает как синоним слова «тотальный»: в свое время радикальный феминизм поставил вопрос о тотальности патриархата, критикуя либеральный и культурный феминизм как частично отвечающий на вопрос о трансформации общества.


Ольга Плахотнік
Радикальные педагогики: как феминизм и квир-теория меняют образование

Сойти с ума сейчас - нормально.
Как не сойти, как не с ума?
В кастрюлю с сколотой эмалью
кладут дороги и дома,
людей, животных и деревья,
подъемный кран и детский смех.
Мне это кажется, наверно,
так не бывает, чтобы всех
на медленном огне варили,
помешивая и соля.
Вам разве же не говорили,
что это больно и нельзя?
Я ничего не понимаю,
но только за руку держу
и глажу, глажу, обнимаю
и глажу.


Надя Делаланд

КЛЮЧИК


Очень хочется застать цветение вишни или яблони в этом году,
увидеть покосившийся забор, от которого у меня
шрамик на коленке остался с детства – я никогда
не умела через них лазать.
Очень хочется идти и здороваться со всеми подряд через огороды,
пить вино в подвале дома, слышать
петушиное пение на восходе, раскаты грома, бояться молний,
собирать шелковицу по дороге в «центр»; хочется
вымести пыль с приступка на летней кухне
и наступить шлепком в сырую землю,
усы виноградные хочется перегрызть, хочется
наблюдать за ласточкиным гнездом, опустить руку в чан
с пшеницей, напугаться лягушки, порезаться
кукурузой, собрать фундук – этого всего хочется.
Оттого это кажется нелепым и глупым, что
ничто в настоящем "здесь и сейчас" не восполнит
нехватки детского, трепетного и нежного.
Дом опустел, и, в общем-то, перестал быть домом – ключ
не лежит в трубе от навеса, а значит,
меня в нём никто не ждёт.


Мари Вандышева