«Дорогой дядя Коля. Пишу тебе из русских тропиков*, куда нас загнал голод. <…> Здесь очень красиво, это один из немногих уголков Южной Европы с чисто тропическим климатом. За нашими окнами — паль­мовый лес по горам, заросли бамбука и море, а в саду цве­тут кактусы, олеандры, магнолии, агавы и прочая чертов­щина».

—Константин Паустовский, из письма дяде Николаю Высочанскому. 1922 г.

*Речь идёт об Абхазии.

«Как себя чувствуешь, господин почетный академик? Длится ли лихорадка, о которой писал мне? Я склонен думать, что эта твоя лихорадка есть лихорадка самовлюбленности - твоей хронической болезни!»

—Исаак Левитан, из письма Антону Чехову. 1900 г.

«...Знаете ли Вы, милостивый государь, Европу? Нет! Вы не знаете Европы. Боже мой, какое впечатление, как бьется сердце.. О нет, Вы не знаете Европы!

Во-первых, Боже мой, такая гадость однообразия, такая духовная нищета, что блевать хочется. Сердце бьется, бьется самой отчаяннейшей ненавистью…»

—Сергей Есенин, из письма Анатолию Мариенгофу. 1922 г.

«А знаете, Пастернак, Вам нужно писать большую вещь. Это будет Ваша вторая жизнь, первая жизнь, единственная жизнь. Вам никого и ничего не станет нужно. Вы ни одного человека не заметите. Вы будете страшно свободны».

—Марина Цветаева, из письма Борису Пастернаку. 1923 г.

«…в самой природе моей заключена способность только тогда представлять себе живо мир, когда я удалился от него. Вот почему о России я могу писать только в Риме. Только там она предстоит мне вся, во всей своей громаде».

—Николай Гоголь, из письма Петру Плетневу. 1842 г.

«Ну-с, доложу Вам — что у Вас за брат!* Я его прозвал за его буйность, дикое упорство и праздность Троглодитом — и даже остервенелым Троглодитом — что не мешает мне, однако, любить его от души. <…> Теперь скажу только, что он прочел нам некоторые отрывки из новых своих вещей — превосходные, и вооб­ще — если он сам не искалечит своего таланта, он уйдет очень далеко из вида ото всех нас».

—Иван Тургенев, из письма Марии и Валериану Толстым. 1855 г.

*Речь идёт о юном Льве Толстом.

«Дорогая Анна: я говорил, что всех людей можно разделить на виды? Если говорил, то позволь уточнить – не всех. Ты ускользаешь, я не могу отнести тебя ни к какому виду, я не могу раскусить тебя. Я могу похвастаться, что из 10 человек я могу предсказать поведение девяти. Судя по словам и поступкам, я могу угадать сердечный ритм девяти человек из десяти. Но десятый для меня загадка, я в отчаянии, поскольку это выше меня. Ты и есть этот десятый…»

—Джек Лондон, из письма Анне Струнской, его возлюбленной.

«Что до танцев, моя дорогая, то я никогда не танцую, если мне не разрешают следовать своей особой манере. Пытаться описать её бесполезно — это надо видеть собственными глазами. В последний раз я испробовал её в одном доме — так там провалился пол…»

—Льюис Кэрролл, из письма Гейнор Симпсон. 1873 г.

«Бываю в театре. Ни одной хорошенькой… Все рылиндроны, харитоны и мордемондии. Даже жутко делается…»

—Антон Чехов, из письма Марии Киселевой.
1886 г.

«Писатель - он что цыган. Он ничем не обязан любому правительству. И хороший писатель никогда не будет доволен существующим правительством, он непременно поднимет голос против властей, а рука их всегда будет давить его. С той минуты, как вплотную сталкиваешься с любой бюрократией, уже не можешь не возненавидеть ее. Потому что, как только она достигнет определенного масштаба, она становится несправедливой».

—Эрнест Хемингуэй, из письма Ивану Кашкину. 1935г.

«Как бы я желал уметь сказать все, что я чувствую о Достоевском. <…> Я никогда не видал этого человека и никогда не имел прямых отношений с ним, и вдруг, когда он умер, я понял, что он был самый, самый близкий, дорогой, нужный мне человек».

Лев Толстой, из письма Николаю Страхову. 1881 г.

«Макс, если ты не был в Мюнхене, не томись желанием быть в нем. Так сказал скучающий Бальмонт. В Мюнхене ничего хорошего нет, кроме пива. Но его я пью лишь тогда, когда у меня нет денег на вино».

—Константин Бальмонт, из письма Максимилиану Волошину. 1908 г.

«На мой взгляд, я часто, хотя и не каждый день, бываю сказочно богат — не деньгами, а тем, что нахожу в своей работе нечто такое, чему могу посвятить душу и сердце, что вдохновляет меня и придает смысл моей жизни».

– Винсент Ван Гог, из письма брату Тео.

«Сегодня я испытываю боль при мысли о восьми расстрелянных впустую, проигранных в карты и пропитых годах, — и не потому, что они выброшены и безучастно разорваны в клочья, — нет, а потому, что они не выброшены и не разорваны в клочья по крайней мере вместе с тобой».

—Эрих Мария Ремарк, из письма Марлен Дитрих.

«Будете Вы лежать на песке, а я буду читать Вам разные рассказы: заведем мы с вами длинные разговоры о скучных русских делах, и все болезни наши от этого сбегут прочь. Ибо никакая болезнь не может выдержать разговора о российских делах».

—Максим Горький, из письма Александру Амфитеатрову. 1912 г.

«Когда я сажусь писать вам, я крашу губы, чтобы стать красивее, как будто бы вы увидите».

—Мария Тарасенко, из письма Илье Ильфу.

«Видно такова судьба моя, чтобы ничего не дать в „Русский вестник“. <…> Я начал было одну главу следующими (столь новыми) словами: „В один прекрасный день“ — потом вымарал „прекрасный“ — потом вымарал „один“ — потом вымарал все и написал крупными буквами: *** мать! – да на том и покончил. Но я думаю, „Русский вестник“ этим не удов­летворится».

– Иван Тургенев, из письма Василию Боткину. 1856 г.

«В сущности, вся моя жизнь издавна состояла и состоит из попыток писательства, в большинстве своём неудачных. Но не будь этих попыток, я бы давно опустился и стал мусором, достойным лишь веника и совка».

—Франц Кафка, из письма Фелиции Бауэр. 1912 г.

«Разреши сделать тебе чудовищное призна­ние. Больше всего на свете я хочу быть знаменитым и получать много денег. В общем, я совершенно не изме­нился. Такой же беспомощный, замученный комплексами человек, умудрившийся к 37 годам ничем не обзавестись. А кое-что и потерять. Здесь у меня даже собутыльников нет».

—Сергей Довлатов, из письма Людмиле Штерн.

«Знаете, беллетристика, или, вернее, проза, пожалуй, самый трудный писательский хлеб. У вас нет эталона, старого испытанного эталона. Есть только лист чистой бумаги, карандаш, необходимость сделать вымысел достовернее реальной жизни. Нужно превратить неосязаемое в осязаемое, и чтобы все казалось естественным, и читатель поверил, что это произошло с ним самим. Невозможная задача. Вот почему особенно ценно, когда тебе это удается. Но написать так по заказу или по контракту нельзя, равно как нельзя работать алхимиком по найму».

—Эрнест Хемингуэй, из письма Бернарду Беренсону. 1954 г.

«Я благодарен судьбе за то, что из сотен и тысяч лет, когда я мог бы родиться, я живу именно сейчас, в одно время с Вами, и мне страшно от мысли, что могло бы быть иначе, что на протяжении огромных времен я мог бы не встретить Вас».

—Георгий Паустовский, из письма супруге Татьяне. 1945 г.