«Маля дорогая, я тут очень забочусь о хозяйстве, купил 2 простыни, четыре полотенца и множество носовых платков и носков. Носки я иногда ношу даже розового цвета. Необыкновенно элегантно и вызывает восторженные крики прохожих…»

–Илья Ильф, из письма жене Марии Тарасенко.

«На кой чёрт тебе вся эта музыка? В то время, когда ты кричал до хрипоты с балкона — тебе, отчасти, и кушать хотелось, отчасти и мир, по молодости лет, собирался перестроить. А теперь? Наелся ты досыта, а мира всё равно не перестроил. <…> Хочешь — приезжай ко мне, у меня отдохнёшь, подлечишься, а там мы с тобой вместе какую-нибудь другую штуковину придумаем — поумней твоего марксизма. Ну, прощай, брат, кланяйся там! Поцелуй Троцкого, если не противно».

–Аркадий Аверченко, из саркастического "приятельского" письма Ленину.

«Эх, Андрюша, есть ли в твоей жизни человек, перед которым ты не боишься быть маленьким, глупым, безоружным, во всей наготе своего откровения? Этот человек и есть твоя защита».

–Евгений Леонов, из письма сыну.

«Болезни — паршивая штука, но зато как прекрасны внезапные приступы здоровья!»

–Борис Стругацкий, из письма к Геннадию Прашкевичу.

«Теперь еще просьба и великая. Вот что: у жены нет никакой шляпки (при отъезде мы шляпки продали. Не тащить же их было 4000 верст!). Хоть жена, видя наше безденежье, и не хочет никакой шляпки, но посуди сам: неужели ей целый месяц сидеть взаперти, в комнате? Не пользоваться воздухом, желтеть и худеть? Моцион нужен для здоровья и потому я непременно желаю купить ей шляпку. В здешних магазинах нет ничего, шляпки есть летние, гадкие, а жена хочет осеннюю, расхожую и как можно дешевле. И потому вот какая моя убедительнейшая к тебе просьба. Пошли или сам зайди к m-me Вихман и, если есть готовая, купи, а нет, закажи».

–Фёдор Достоевский, из письма брату.

«Может быть, ты не подсчитывал, но ведь я из двадцати с лишним лет работы в советском кино - около 17-ти был безнадёжно безработным. Желание же начальства втоптать мои чувства в грязь означают безусловное и страстное мечтание отделаться от меня, избавиться от меня и моего творчества. Которое им не нужно совершенно».

–Андрей Тарковский, из последнего письма отцу.

«Вы нужны мне так же сильно, как в детстве. Старшина, военная дисциплина, уроки тактики – какая сухость, какая черствость! Я представляю, как вы поправляете цветы в гостиной, и я ненавижу старшин.
И как я мог когда-то заставлять Вас плакать?»

–Антуан де Сент-Экзюпери, из письма матери.

«Никому не перегородить путей правды, и за движение её я готов принять и смерть. Но, может быть, многие уроки научат нас наконец не останавливать пера писателя при жизни?»

–Александр Солженицын, из письма Всесоюзному съезду советских писателей.

«Ртуть в термометре ушла к -10. Все ругательные слова, начинающиеся с буквы с, я пускаю по адресу этой ртути и в ответ получаю от нее холодный блеск глаз... Когда же весна? Лика, когда весна?»

–Антон Чехов, из письма к Лике Мизиновой.

«Милый мой Толя! Как рад я, что ты не со мной здесь в Америке, не в этом отвратительнейшем Нью-Йорке. Было так плохо, что хоть повеситься…»

—Сергей Есенин, из письма Анатолию Мариенгофу. 1922 г.

«Говоря между нами, не исключено, что я — величайший философ эпохи, а может быть, и нечто несколько большее, решающее и роковое, стоящее между двумя тысячелетиями. За такое исключительное положение приходится постоянно расплачиваться — все возрастающим, все более ледя­ным, все более исключающим тебя одиночеством».

–Фридрих Ницше, из письма Райнхарду фон Зайдлицу.

«Я больше тебя не люблю… Наоборот, я ненавижу тебя. Ты — мерзкая, глупая, нелепая женщина. Ты мне совсем не пишешь, ты не любишь своего мужа. Ты знаешь, сколько радости доставляют ему твои письма, и не можешь написать даже шести беглых строк.

Однако чем Вы занимаетесь целый день, сударыня? Какие неотложные дела отнимают у Вас время, мешают Вам написать своему очень хорошему любовнику?»

–Наполеон Бонапарт, из письма Жозефине.

«Красота и личность, очарование и характер — странное дело, но когда присутствуют оба эти качества, значительно повышаются требования к их носителю».

—Эрих Мария Ремарк, из письма Марлен Дитрих.

«Живётся мне в общем нелегко и невесело. Работаю много, устаю, здоровье надорвано. Образованную и культурную публику терпеть не могу, вожу компанию больше всего со своим братом, простяком, — с мастеровщиной, с ломовыми извозчиками, с босяками и т.д. Это — простой, искренний, хороший люд, и я люблю быть среди него. Разумеется — пью водку. Так-то».

—Максим Горький, из письма Марии Басаргиной, 1899 г.

«Незачем заниматься сравнением и болтать о превосходстве. Такое не может происходить между серьёзными писателями — они ведь в одной лодке. Соперничество на борту лодки — которая направляется к гибели — такое же глупое занятие, как и спорт в закрытом помещении. Единственное настоящее соперничество заключается в изготовлении самой лодки, а это происходит внутри себя».

—Эрнест Хэмингуэй, из письма Фрэнсису Скотту Фицджеральду.

«Воображаю, как Вы устали. У меня тоже была проклятая зима. И как было бы чудесно нам обоим уехать куда-нибудь к горячему морю, взять Блейка и Уитмена и прочитать их под небом. У нас обоих то общее, что поэзия дает нам глубочайший — почти невозможный на земле — отдых и сразу обновляет всю нашу телесную ткань».

–Корней Чуковский, из письма Самуилу Маршаку.

«Катеринушка, друг мой, здравствуй! Посылаю к тебе бутылку венгерского... Дай Бог на здоровье Вам пить, а мы про Ваше здоровье пили. Хто не станет севодни пить, тому будет великой штроф...»

–Пётр l, из письма к супруге Екатерине.

Письмо Марии Ильф к мужу Илье Ильфу от ноября 1935 года, где Мария обводит ручку дочери и просит проверить, выросла ли она со времени прошлого письма.

«Никогда не поверю, что во сне ошибаются, что сон ошибается, что я во сне могу ошибиться… Сон – это я на полной свободе (неизбежности), тот воздух, который мне необходим, чтобы дышать. Моя погода, мое освещение, мой час суток, мое время года, моя широта и долгота. Только в нем я – я. Остальное – случайность.»

– Марина Цветаева, из письма Саломеи Андрониковой-Гальперн, 1932 г.

«Дорогая моя Аничка, наконец могу написать тебе довольно связно. Сижу в польской избе перед столом на табурете, очень удобно и даже уютно. Вообще война мне очень напоминает мои абиссинские путешествия. Аналогия почти полная: недостаток экзотичности покрывается более сильными ощущеньями. Грустно только, что здесь инициатива не в моих руках, а ты знаешь, как я привык к этому. <...> Если бы только почаще бои, я был бы вполне удовлетворен судьбой. А впереди еще такой блистательный день, как день вступления в Берлин!*»

—Николай Гумилёв, из письма супруге Анне Ахматовой. 1914 г.

*Прогнозам Гумилёва не суждено было сбыться. Русская армия до Берлина не дошла, а затем Россия и вовсе вышла из войны.

«Все то лето я часто ловила себя на том, что после музеев — Прадо, Лувра — иначе вижу привычный мир: мне открывается в нем новая красота. Искусство, оказывается, учит видеть природу».

–Ана Мария Дали, из письма Федерико Лорка.