Ярость и холодный расчет сейчас необходимы, чтобы выжить тем, чья жизнь на волосок от смерти. Пригодятся они и для тех, кому важно победить любой ценой.

Но ни аффект, ни диссоциация не помогут разобраться в том, что происходит и как жить дальше. А именно этого сейчас требует психика миллионов людей, чтобы вернуть себе жизненные опоры и остаться Людьми.

Для этого понадобится присутствие, из которого рождаются ясность и жизнестойкость. Практиковать присутствие очень просто: слушать, говорить, быть из сердца. Если сердце пылает, значит я - огонь. Если оно плачет, значит я - слезы. Если сердце поёт, значит я - любовь.

Присутствовать - значит быть в потоке жизни, не поглощаясь и не отгораживаясь от неё.

Ясность и жизнестойкость тогда неизбежны.

Слово «эмоция» произошло от латинского «emoveo», имеющего несколько значений, одно из которых - «двигать», а другое - «потрясать». Эмоции сподвигают нас действовать, двигаться в потоке жизни, внутри него и насквозь, чтобы организм мог реализовать свои потребности. Когда я открыт к своим переживаниям, даже самым сложным и социально неодобряемым, например злости, страху, грусти, могу их замечать, творчески выражать, исследовать как телесный процесс, интерпретировать и использовать как важную информацию для осознанного выбора дальнейших действий в соответствие со своими ценностями, то жизнь течёт полнокровным потоком. Порой бурным, порой спокойным, но это неизменное движение.

Однако если какие-то чувства я в себе подавляю, считая их неприемлемыми, неправильными, неподходящими, то останавливая и вытесняя, соматизирую их, создавая в теле запруды или плотины на пути естественного жизненного потока. И постепенно начинаю плесневеть в застойных болотцах эмоциональных отходов или коплю взрывную энергию в отстойниках души. И тогда, не будучи полноценно выраженными, мои чувства начинают потрясать меня, порой сокрушая привычные психологические защиты. Жизнь - это движение и эмоции помогают мне не прекращать это движение, в прямом и переносном смысле.

Но есть еще одна интересная штука с эмоциями. Мозг продуцирует их чуть наперед, предвосхищая события, чтобы у организма был шанс подготовиться и выжить. Соединяя воедино информацию из всех органов чувств от окружающей среды и телесные переживания, мозг делает свой «прогноз погоды» на ближайшее будущее, порой всего лишь за доли секунд. Засада в том, что тело не только замечает текущую реальность, но и отлично помнит всё что с ним было раньше. Особенно боль. Так «прошлое», которого уже не существует, все-таки переписывает настоящее, чтобы повлиять на будущее, которое пока не наступило. И эмоции здесь играют важную роль. Потому что если они не двигают меня в перманентном режиме, они будут потрясать меня, и если надо с запасом. С одной лишь целью - чтобы я жил дальше. Совсем необязательно счастливо. Природа заботиться прежде всего о выживании вида. А вот моё счастье, как отдельного индивида - это уже исключительно моя забота.

Так что подавлять в себе грусть, воздерживаться от злости, выкорчевывать в себе стыд, как впрочем и радость, удивление или страх - это путь к потрясениям, раньше или позже. Так уж мы устроены. Потрясения в некотором смысле неизбежны, что это за жизнь, которая не потрясает? Вопрос лишь в амплитуде толчков и устойчивости внутренних опор. А вот это уже зависит от того, насколько я уважаю, принимаю, проживаю (не значит потакаю) свои чувства и умею с ними обходиться осознанно.

Осознанно - значит замечать, проживать, понимать. Позволить тому, что считывает моё сердце, быть и опираться на это. Не отстраняться и не затапливаться, а ощущать как поток жизни проходящий через меня. Обнаруживать и проживать то, что есть, а не то, что «правильно» или «положено». Выделять свои смыслы, а не тонуть в чужих аффектах и интерпретациях.

Холодный расчет без этики, вырастающей из чувствительности, - мертв. Захваченность аффективным потоком лишает рассудка. Жизнь - в полнокровном присутствии и созревающих в нем персональных смыслах и выборах.

Эмпатичным людям свойственно быстро откликаться и включаться в чувства других. В сегодняшних обстоятельствах, когда тревога, страх, ненависть, стыд обильно разлиты вокруг, человек чувствительный может быстро схватить дозу эмоций разрушающей интенсивности. И если психика и тело не успевают всё это переваривать, а сегодня это обьективно сложно, слишком много и быстро всё происходит, то возможно эмоциональное выгорание организма.

Что тогда важно делать сегодня, чтобы оставаться, сохранить себя живым не только физически, но и психологически?

Прежде всего, думаю полезно заметить, что замораживание чувств и их аффективное выплескивание - это естественные реакции на стресс, способ, которым организм в моменте пытается справиться с разрушительным воздействия происходящего на психику. Тактически это очень надежный способ выжить.

Но стратегически это путь к ПТСР, депрессивным состояниям, психосоматике, потому что перекрывая доступ к чувствам, я лишаю себя огромного ресурса витальности. А стыд, будучи непроживаемым, цементирует эти защиты.

О чем говорит стыд? Что есть что-то, что я считаю ценным и важным, но не делаю в силу разных причин, и тогда начинаю чувствовать себя отвергнутым, недостаточным, недостойным, плохим. Особенно когда на меня сваливается огромное количество ожиданий, требований, обвинений с разных сторон.

Стыд - важное чувство, оно помогает мне сориентироваться относительно других людей в соответсвии со своими ценностями. Заметив его полезно для начала признать его и позволить ему быть, чтобы получше рассмотреть и изучить его. Дальше по мере исследования, можно по разному с ним обойтись, например, трансформировать его в вину, а потом в ответственность как переживание своей значимости для других и выбор для этого соответствующих действий.

Стыд отвечает за идентификацию, вина - за поведение. С поведением разбираться проще, чем с тотальным ощущением себя. Не я плохой, а возможно я делаю что-то не то или не делаю чего-то важного. Ответственность же уже про то как я могу и хочу отвечать на происходящее, за что хочу, могу, готов держать ответ прямо сейчас.

Стыд часто ощущается как отвращение к себе и своей жизни. Если я начинаю чувствовать себя паршиво, полезно не заниматься самоедством, а спросить себя, а что я могу и, главное, хочу сейчас в контексте моих отношений с другими. И тогда можно обнаружить, что то, что я хочу сделать может останавливаться, например, страхом. И тогда полезно признать и уважительно отнестись к этому страху - и исследовать его, чтобы понять насколько он реальный, оценить риски и тогда решать, что же из того, что мне важно, я хочу и могу сделать сейчас для значимых других. Как только я найду, что я хочу и чем и как я могу помочь тем, кто важен для меня - стыд начнет превращаться в ответственность, не как долг, а как желание быть полезным для других в соответствие со своими ценностями.

Проблема чаще в том, что если не развита эмоциональная сфера, то проще к стыду вообще не приближаться, гнать его, не обращая внимание на те подсказки, которые он может дать. В крайней форме тогда может появляться бесстыдство, как наиболее циничная форма избегания эмоционального переживания связанности и взаимозависимости с другими (как чувства, а не как рассуждения о нем в виде лозунгов и деклараций).

Невозможность замечать свой стыд и желание сбежать от него - часто признак токсического стыда, который уже врос в тело и становится внутренним обьектом, обустраивающим персональный ад при малейшем риске обнаружения себя слабым, неидеальным, ранимым среди других. С этим важно разбираться уже в психотерапии.

Если же доступ к своему стыду есть, то значит работает естественный механизм регуляции себя среди других, и тогда не игнорируя сигналы здорового чувства стыда, легче ориентироваться и адаптироваться даже к самым сложным внешним обстоятельствам, сохраняя и развивая себя как Человека.

В длящихся критических ситуациях обостряется зрение, в том числе и мировозренческое. Если не заслоняться от переживаний неизбежно встают вопросы и про ценности - свои и других. Это может активизировать процесс самоопределения и уточнения картины мира. Тем более сегодня это подхлестывается и внешним давлением психопатического возбуждения среды. Если не загонять себя в вынуждаемую другими поляризацию, а идти за своим «хочу», то это время может стать полезным, чтобы в том числе прояснять, признавать и валидизировать свои настоящие ценности.

Это может быть вдохновляюще, а может и крайне трагично - зависит контекста, в котором находишься. И увидев и поняв что-то, порой уже невозможно это развидеть и тогда может разрушиться многое. И здесь нет никаких рецептов подходящих всем. Что я понимаю для себя - важно нащупать всю полноту и сердцевину своих убеждений и опираться на них. Потому что никто извне не знает как лучше для меня.

При этом в своей практике и личной терапии я вижу и вот ещё что. Аффекты с которыми я сталкиваюсь в себе и других, это возможность заглянуть поглубже в свои процессы. Ведь длительный хронический стресс, в котором мы сегодня живем, обостряет, обнажает, вскрывает все те успешно укоренившиеся психологические защиты, благодаря которым годами ходишь кругами вокруг нерешаемых казалось бы проблем. А сегодня эти защиты ослабевают под напором происходящего и тогда глубинные конфликты более явно пробиваются на поверхность жизни неизбежными аффектами. Если отнестись к ним с принятием, уважением и вниманием, при должном психологическом сопровождении, это шанс лучше узнать и освоить себя реального, а значит и возможность вырасти над собой психологически.

Как слияние рождает агрессию.

Сложность выдерживать различия может приводить к агрессии как доступному, в определенных условиях, способу отделиться от того, что мне не подходит. Но если заметить свою злость перед агрессией и обойтись с ней осознанно, то агрессии как действий может и не произойти. Потому что тогда за своей злостью я могу рассмотреть своё уязвимое место - сложность не сливаться с тем, что мне не подходит, а за этим - потребность, острую нужду в признании себя как ценного и важного. Часто это резонирует с более ранней травмой оставления, эмоциональном пренебрежения, недосточной заботы и безопасности в раннем детстве.

Пока эта рана периодически обостряется при соприкосновении с различием как риском отвержения, часто спутанного с отказом, выдерживать разность в важных для меня контекстах будет сложно. И тогда защитной реакцией будет нападение и оправдание такого нападения на того, кто просто другой.

Атака на того, кто может в месте моего трудного опыта быть другим - это последствие слияния со средой, когда я хочу, требую от других поддержать меня в том, что важно для меня, не в силах самому с этим справляться. И тогда легче проецировать источник боли наружу, обвиняя, прямо или косвенно в своей боли другого, просто по факту его существования.

Проблема в такой агрессии в том, что она лишь помогает спускать пар внутреннего напряжения на время, но не закрывает изначальный гештальт, порождающий эту боль.

Когда я прихожу в терапию с таким прерыванием, то рано или поздно начинаю атаковать терапевта или других в групповом формате, и если удается удержаться в терапии и получить новый опыт, где мою злость принимают как важное для меня чувство, то возможно обнаружение истинного источника злости и боли, и появляется шанс заметить и отгоревать потери, и начать по-новому встречаться с различиями. Для этого порой приходится заново учиться обходиться со своим эмоциональным миром и менять свою картину мира. Это большая внутренняя работа.

Если ее не провести, то рано или поздно остановят меня в этом либо другие, через защитную агрессию, если смогут, либо неизбежное разрушение отношений и здоровья, и тут уж сильно зависит от того насколько хватит запаса прочности, моего и других. И масштаба бедствий, которые я успел наворотить.

Грусть - важное чувство, проживать которое я большую часть жизни не умел.

Прятаться от него, вытеснять конструктивным мышлением, отвлекаться в захватывающих делах - это пожалуйста, а вот, чтобы замечать грусть, давать ей право быть в моей жизни, понимать её и уж тем более находиться в ней как важной составляющей жизни, тем более воспринимать грусть как путь к радости - это я начал познавать только в психотерапии.

Что же такое грустить? Мне нравится три мысли на этот счет.

Первая, что грусть - это способ заметить, признать и дать возможность чему-то важному и ценному уходить из моей жизни. Провожать в душе безвозвратную потерю. Признавать, что выборы, которые я делаю неизбежно лишают меня чего-то в этой жизни. Грусть - это путь прощания и прощения себя и других за невозможность соответствовать всем ожиданиям.

Второе, что грусть помогает принимать неоднозначность, неопределенность и неподконтрольность жизни. Жизнь разрушает иллюзию, что выбор это открытая коробка конфет в круглосуточно открытом магазине, где всегда можно рационально выбрать себе то, что хочется. Невозможно видеть полную картину и предугадать последствия своего выбора. Это не отменяет важности осознанного выбора, именно выбор помогает возвращать себе субъектность и самоуважение. При этом, проходя через такие выборы и хаос жизни, раз за разом, приходится признать, что выбор - это все-таки прыжок в неизвестность. Грусть помогает проститься с комплексом персонального всемогущества и примириться с сомнениями, а не отказаться от них.

И третье. Грусть греет в сердце место для чего-то нового. И далеко не всегда сразу ясно, что это за новое. Иногда это понятно, иногда это лишь смутные ощущения, но часто это новое может вызреть только на пепелище старого. Не отпуская отживающее, уходящее, я и не даю шанса появлению нового. И грусть - это способ дать шанс этому новому прийти в мою жизнь.

Я не претендую на всю полноту и законченность понимания, что такое грусть, но такое понимание помогает мне видеть в грусти много важного, светлого и даже радостного.

Как переплетено личное и общественное? Об этом далеко не всегда задумываешься, бывает этот вопрос сознательно игнорируется и вытесняется психикой, ведь это сложный вопрос и поиск ответов на него, это достаточно трудоёмкая внутренняя работа, требующая навыков системного, критического, аналитического мышления. В обыденности возникает закономерный вопрос: зачем? ведь и так полно вещей находящихся в гораздо большей близости от зоны моего влияния и контроля.

События последнего времени заставили нас, так или иначе, встретиться наконец с этим вопросом. И многие ищут свои ответы исключительно в рациональном логическом поле. Однако, думаю, если здесь не включаются этика (как процесс осознанного личностого мировозренческого выбора) и эстетика (как поиск смысла через чувственное восприятие), ответы будут как минимум не полные или не точные, а как максимум, - субьективно неверные, то есть не учитывающие или, хуже того, перечеркивающие субьектость конкретного человека.

Если посмотреть чуть глубже, через психологическую оптику, то оказывается, что в основе этических ошибок и проблем лежит как раз подчинение эмоционального рациональному. Об этом достаточно точно и развернуто писала Алис Миллер в своих книгах «Сначала было воспитание» и «Драма одаренного ребёнка», где ясно описан мир нарциссических защит.

Там нет места человеку чувствующему и проживающему боль. Там нет места стыду и грусти, но много ожиданий идеального. Там ничтожное искусно прячется, выставляя напоказ грандиозное. Там простое предпочитается сложному. Там всегда дистанция вместо близости, уверенность вместо сомнений, соблазнение вместо заботы, ирония вместо сочувствия. Это на поверхности и напоказ.

А в глубине - пустота, неутолимая жажда признания и отчаяние одиночества. Непонимание себя, нежелание видеть Других, невозможность встречи с Иным. Неготовность видеть свою боль и тогда превращение её в страдания других, которых надо спасти. Там спрятанный испуг отвергаемого ребенка, научившегося выживать благодаря изощренному уму.

Так устроен нарциссизм в пределе, в в своей патологической форме. Нарциссизм, умеющий дергать за ниточки нарциссических травм других. Но если злокачественных нарциссов уже не исправить, то у тех, кто обнаруживает в себе нарциссические защиты, в той или иной мере, шанс есть. Но изменения эти происходят только через признание реальности, проживание своей боли и оплакивание неизбежных потерь. Сквозь боль, которую так отчаянно хочется избежать, на которую уже нет сил смотреть, от которой тошнит. Но жизнь говорит: вот, смотри к чему ведет невежество и нежелание смотреть правде в глаза. Правде, прежде всего, о себе.

Вот похоже в этом болезненном процессе движения от наивности к реальности мы и находимся сейчас, и как отдельные люди, и как общество. Через кровь, слезы и пот. Теперь в буквальном смысле этих слов.

Продолжу тему нарциссических защит. Их легче замечать в других чем обнаруживать в себе. А они есть в каждом из нас в той или иной степени, поскольку это часть современной культуры достижений и успеха.

Что же это за защиты такие? Это защиты от себя реального, настоящего, сложного. Защиты от связи с реальностью во всей её полноте. Изначально это способ, которым ребенок адаптируется к нарциссически организованным родителям, которые замечают и пестуют в своем ребенке только самое лучшее и позитивное, не принимая и не поддерживая, при этом, то, что считают, из самых лучших побуждений, неуместным, неполезным, постыдным: слабость, уязвимость, чувствительность. Ожидания идеального порождают монстров внутри нас.

«Ты должен быть лучшим, сильным, умным». И человек вырастает с затертой чувствительностью и требовательным критиком-достигатором в голове. Отношения тогда с другими строятся в лучшем случае на взаимной выгоде, в худшем - на манипуляциях и эксплуатации. Под прикрытием самых лучших рациональных побуждений.

Я учусь ставить цели и достигать их, ясно, красиво, формулировать свои мысли, но тепла и человечности вдолгую в близких отношениях жду от других. А сам продолжаю традицию бесконечной смены идеализации и обесценивания, и чем я умнее, тем изощреннее и тоньше это будет происходить.

Я сам это могу не замечать, потому что отношусь так и к самому себе. Потому что так ко мне относились в детстве: хотели видеть только ту часть меня, которая соответствует ожиданиям других. Теперь я так отношусь к себе и другим. И чем больше у меня власти, тем больше я буду помогать/спасать/улучшать других. Передавая эту травму как эстафетную палочку от своих родителей своим детям.

Каждый раз когда видя недовольство другого я встаю в позицию обесценивания, замечая слезы - пытаюсь их остановить. Когда зацикливаюсь в своей зависти, обиде, гневе не в силах вынести несоответствие своим ожиданиям - я встречаюсь с травмой отвержения в своем опыте. И передаю её дальше.

И наиболее легкий способ это сделать - показать пальцем на другого или начать бесконечно винить себя. Ведь это такая удобная стратегия, чтобы не встречаться по-настоящему с собой полноценным, разным, реальным. Именно этому и учат нарциссические родители своих детей.

По-настоящему работа с нарциссическими защитами начинается когда удается заметить реальность во всей её сложности. То есть увидеть и как эти защиты мешают мне строить близость, и как «облегчают» жизнь, упрощая отношения и помогая достижению результатов. Облегчая и упрощая потому, что позволяют двигаться к успеху по прямой, не отвлекаясь на сложность и противоречивость чувств, своих и других.

Нарциссические защиты устроены так, чтобы не встречаться с уязвимостью и болью. Только так и можно было сохранять связь со значимыми взрослыми: начинал плакать, капризничать, злиться - получал порцию игнора, пренебрежения, упреков, высмеивания, насилия. А та часть, где я умный, сильный, решительный, рациональный, красивый - приветствовалась, поддерживалась, поощрялась. Явно или манипулятивно, вслух или невербально, но урок усваивался глубоко в мозг и тело, превращаясь в неосознавемые паттерны поведения и мышления.

Первое с чем обычно сталкиваешься с помощью нарциссических защит - это гнев по поводу различий и приближения к своей уязвимости. Распознать такой гнев в себе можно вот как - он не про нарушение другим моих границ, а про несоответствие моих ожиданий от этого другого. Потому что другого как Другого я увидеть не могу, мне он важен не как Субьект, а как обьект расширения (ровно так же как я был когда-то для своих родителей). И вот когда другой «вдруг» демонстрирует признаки различий, неслиятельности со мной, я начинаю злиться.

Если заметить, идентифицировать и расшифровать этот свой гнев, то под ним можно обнаружить, как правило, страх стыда. Стыда как ощущения себя непринятым, неважным, недостачно хорошим. Переживать стыд, конечно, невыносимо, это можно лишь там, где есть безопасность, принятие, глубокая эмоциональная связь, то есть близость, но так как опыта этого не было в достатке, опереться не на что. Поэтому страх стоит на страже приближения к своей уязвимости. А злость защищает от приближения к этому страху. Вот такая многоступенчатая защита от обнаружения себя, доступного для построения близких отношений, где необходимо доверие, а оно невозможно без открытости, обратной стороной которой является риск пораниться и поранить другого.

И чтобы проходить сквозь эти защиты, замечая их, проживая, понимая, и необходимо особое пространство, как правило терапевтическое, где шаг за шагом, порой очень постепенно и долго, через множество итерацией приближения-отдаления получаешь новый опыт, где можно злиться, бояться, грустить без риска остановки и стыжения. И тогда прикасаться к самым сложным местам опыта, постепенно оживляя загрубевшие, сверх/нечувствительные участки телесной памяти через близкие отношения теперь уже с терапевтом, раз с родителями не получилось. И это шанс, что тогда дальше не передашь это теперь уже своим детям.

Можно построить успешную карьеру, заработать много денег, сделать суперполезные проекты для других, но все равно чувствовать себя одиноким, непонятым, непринятым на глубинном уровне. Часто в корне этого противоречия между внешними достижениями и ощущением тщетности всего этого и пустотой, одиночеством, недостаточности и лежат нарциссические защиты.

Подобраться к ним чаще всего удается лишь через кризис. И тогда самая большая казалось бы неудача, провал, потеря могут стать началом совершенно нового движения своего развития. Движения к себе настоящему, сложному, несовершеному, противоречивому, уязвимому - живому, а значит и другим не как обьектам отыгрывания и расширения, не как функциям обеспечения своих потребностей, а как людям с кем возможна близость как Встреча.

Там где есть Встреча и рождается наполненность, глубина, объёмность восприятия себя, других, жизни. Там, где есть Встреча и рождается волшебство любви. Путь к ней может быть извилист и парадоксален. В том числе и в силу бронебойности и замудренности нарциссических защит, опутывающих порой всю нашу жизнь.

Ужас. Вот с чем я встречаюсь последние дни вместе со своими клиентами. Ужас от соприкосновения с наитемнейшими сторонами человеческой природы. Ужас от невозможности проживать страх, гнев, отвращение потрясающей интенсивности. Ужас от резонирующих из недр опыта детских травм.

Там, где удается признавать эти переживания и давать им достаточно пространства между нами, есть шанс, что ужас может быть переварен и прожит, не превращаясь окаменелости будущих птср. Там, где удается дать право быть аффекту, чтобы рассмотреть, пережить, понять и осмыслить его, он становится опытом, на который можно опираться дальше.

Ужас - это встреча с психотическими проявлениями других. Чтобы пережить такое, необходимо много безопасности и устойчивости рядом и вокруг. Только тогда можно о чем-то думать и анализовать, сначала же необходима просто поддержка и принятие горя.

Встреча с ужасом может быть настолько трудна, что проще заморозиться и вообще ничего не чувствовать, слишком уж непереносимы все эти переживания. И только возможность быть рядом с теми, кто чувствует, но не требует этого сразу же и дает право на свой темп движения в соприкосновении со своими и чужими чувствами, помогает постепенно оживать и начинать чувствовать хоть что-то.

Чувствовать, значит через соприкосновение с ужасом, переживанием горя, сопереживанием страданию других, формировать своё отношение к происходящему, а не уходить в отрицание и равнодушие через рационализацию. В этом, в том числе, ценность чувств, даже такого сложного и непереносимого как ужас. Проскочив его, я рискую погрязнуть в интеллектуальных уловках, цинизме и этическом бессилии. Позволяя же себе труд переживать ужас, я даю, тем самым, право жизни проходить сквозь меня во всей своей полноте, быть тому, что есть, а не только своим ожиданиям.

Тогда постепенно возможно заметить и еще кое-что. Ужас - это и встреча со своими теневыми аспектами, которые часть моей природы, вытесняя осознавание этого факта, я буду лишь усиливать аппетиты голодных аллигаторов, плавающих в подземных архаичных реках подсознания.

Признавая же их существование, умея с ними обращаться, я не даю им шанса вырваться наружу и управлять моим поведением.

Как подметил Стивен Кинг «Леннон и Маккарти сказали, что все, что нам нужно — это любовь, и я готов с этим согласиться… Пока аллигаторы накормлены»

Одна из главных проблем в работе со стыдом в терапии, особенно в групповом формате, - считать, что стыд, возникающий у участника, принадлежит только ему: внимание к стыду как исключительно его феномену может лишь усугублять его стыд. Да, конечно, часть этого стыда может быть действительно обусловлена въевшимся глубоко в тело токсическим стыдом из личного опыта, который влияет на текущий контакт. Но полезно посмотреть и шире - а есть ли источники этого стыда в том, что делает или не делает ведущий, кто-то из участников, или в целом группа?

И тогда, если в при внимательном исследовании того, как устроено взаимодействие в группе, можно обнаружить, что ведущий свою уязвимость вытесняет, то это может становится групповым паттерном, и влиять на то, как предьявляется/вытесняется стыд каждым участником. Именно поэтому и говорят, что «стыд лечится стыдом» - имея ввиду осознаваемым стыдом другого, участвующего в коммуникации. Если ведущий имеет доступ к своим переживаниям несостоятельности, недостаточности, несоединенности и делится этим - признаваться в своем несовершенстве и проживать его другим гораздо легче и безопаснее.

Там где, я как терапевт вытесняю свои переживания уязвимости, нет места слабости и у других. Замечать, идентифицировать, исследовать переживания своего несовершенства тогда в групповых процессах будет крайне сложно, а значит и настоящая близость затруднительна. Ведь возникает она там, где можно наиболее полно увидеть друг друга, не только в силе, но и в слабости.

Верно и в обратную сторону. Близость, как процесс проживания глубокой эмоциональной связи с другим(и), позволяет растворяться стыду. Не гордость, а близость является противоположностью стыда. Гордость без возможности замечать и проживать свое несовершенство - это гордыня, - то, что как раз затрудняет формирование близких отношений.

Стыд - важное чувство, когда он может быть проживаем, тогда он превращается в смущение, а это одно из самых теплых и целительным чувств в контакте, предвестник близости и Встречи. Если же смущение не может быть поддержано в контакте, оно превращается в стыд, который изолирует и уязвляет, отбрасывая каждого подальше друг от друга. Тонкость со стыдом - в возможности его замечать и проживать. Там где это возможно, есть шансы на сближение; там же, где ему места нет - всегда будет выдерживаться некоторая дистанция, приводящая к ощущению скольжения по поверхности вежливых расшаркиваний, ироничных замечаний и бесконфликтного общения. Такой стиль взаимодействия можно спутать с безопасностью, но безопасность рождается там где, я могу быть несовершенным, в случае вытесняемого стыда чувствительный человек скорее будет ощущать тревогу и напряжение и как следствие - невозможность строить глубокие эмоциональные связи.

В личных отношениях можно годами быть рядом, но не в близости благодаря нарциссическим защитам, когда стыд надежно вытесняется. И пока не удается пробраться сквозь эти заграды от встречи с уязвимостью, можно сколько угодно долго ходить кругами взаимных обвинений, так и не встречаясь по-настоящему с собой и другим. Но даже придя в терапию, далеко не всегда возможно разглядеть работу стыда, если терапевт/ведущий сам не готов встречаться со своими теневыми аспектами, искуссно пряча их под заботой и включенностью в другого.

Если смотреть на моральные дилеммы через призму чувств, то можно обнаружить, что там, где я могу замечать, проживать, осмыслять текущие эмоции, вырабатывая к этому своё отношение и делать свой выбор, эти дилеммы не являются проблемой, они - лишь отражение порой ужасающей, порой омерзительной, а порой и восхитительной, но всегда удивительно сложной жизни. Находясь в потоке и давая себе время прожить и переварить её, не требуя от себя мгновенных решений, но и не замыливая, не убегая, не избегая их, я остаюсь наиболее витальным, насколько это возможно вообще сегодня, но не предавая себя и не прячась от реальности.

Конечно, менее затратно не присутствовать. Это «прекрасная возможность» не переживать то, что есть во всем разнообразии; это «возможность», которую часто нам навязывали гораздо раньше, чем мы были готовы это заметить. Но вдолгую это путь к омертвению сердца и скудности ума. Возвращаться к себе, своим чувствам, особенно там, где они захлёстывают и перемешаны - сложнее. Но стоит признаться себе, что я возмущен, отчаянно боюсь, полон отвращения или даже безнадежно растерян, - проявляется чуть больше пространства и опоры, хотя бы на знание того, что происходит со мной, и тогда становится возможным заметить и что-то ещё, а значит я выхожу из аффекта и могу мыслить чуть яснее, шире, глубже. Не сразу, не с каждым рядом, не постоянно, но всё же чуть очевиднее получается видеть всю полноту себя, других, реальности, различая свет и тени.

Замечая свои эмоции, не застревая в какой-то одной, называя их, я превращаю их из элементарных частиц опыта в волны, проходящие сквозь меня. Тогда привычные нарративы утрачивают свою тотальную власть надо мной и я получаю возможность выбирать, а не только реагировать.

Понятно, что трудно, особенно сегодня, пропускать через себя весь аффективный поток вокруг. Ни психика, ни тело могут не справляться, чтобы свободно дышать. И тогда либо закрываешься, либо сваливаешься обессиленным. Это совершенно нормально, у каждого своя пропускная способность и возможности для освоения происходящего. Поэтому так важно не торопить ни себя, ни других, в том что касается чувств, позволяя быть тому темпу, который возможен. Но важно и не пропускать возможные моменты возвращения себе чувствительности.

Моральные дилеммы превращаются в этический выбор (то есть мой, осознанный, в соответствии со своими ценностями) там, где удается присутствовать целостно, то есть телесно, эмоционально, когнитивно. Там же где, меня или я сам начинаю торопить себя ценой урезания своего присутствия, будет расти тревога и растерянность. Поэтому так важно хотя бы иногда замедляться и прислушиваться к своему телу, чувствам (разным) критическому осмыслению происходящего. И больше быть там и с теми, кто это поддерживает, в том числе и собой.

Как-то журналистка спросила у Жан-Мари Робина «Все ли ваши студенты становятся практикующими психотерапевтами?». «Нет, - ответил он, - только самые больные». Для меня, в этом ироничном ответе, много правды, особенно если заметить в слове «больные» - корень «боль». Ведь психотерапия не избавляет от психологической боли, порой она даже усиливает и обостряет её, при этом помогая её проживать, переваривать и превращать в опыт, на который можно опираться, а не зацикливаться в страданиях.

Для меня боль и страдания - не одно и тоже. Боль неизбежна, в страдания же она превращается лишь когда я не могу соприкасаться со всем спектром своих чувств - злости, страха, отвращения, радости, грусти, - проскальзывая, удерживая их в предбаннике души или аффективно захватываясь ими надолго. Там же, где я даю право своим чувствам быть и могу их переживать, а не захватываться ими, там страдание растворяется и появляется пространство для изменений, причем изменений не насильственных, а изменений как естественного процесса разворачивания, расширения, развития живого во мне.

Психотерапия не превращает грустных в веселых, не делает жизнь легче, не гарантирует счастья. Психологическая работа не сулит избавления от дискомфорта, наоборот, она усиливает его, разворачивая взгляд туда, куда раньше невыносимо было смотреть, развивая, при этом, чувствительность и устойчивость благодаря присутствию, в том числе и с помощью осознания своих ограничений и умения на них опираться, а не игнорировать.

Психотерапия - это практика обнаружения себя наиболее полного, ценного, настоящего и способности жить из этого. Это пробуждение интереса там, где раньше был лишь непереносимый страх, унижающий стыд, отчаяние одиночества или засасывающая пустота. Это движение сквозь боль, а не бегство от неё. Не возвеличивая её, но и не обесценивая ту её важную работу, без которой порой просто невозможен рост личности над собой.

Встреча с собой настоящим не всегда лёгкое и приятное занятие, поэтому важно, что рядом есть тот, кто умеет взаимодействовать с болью, своей и чужой, как процессом, не останавливая и не превозмогая её, а помогая исследовать, проживать, осмыслять её и опираться на этот опыт дальше. В этом смысле те, кто приходит и надолго остается в этой профессии и правда самые больные.

Если бы меня спросили, что самое интересное для меня в психотерапии, то я бы сказал, что это то, что в разговоре двух людей можно обнаруживать как разворачиваются именно те психологические процессы, замечая и разбирая которые, можно находить часто ответы, за которыми и приходит человек в психотерапию. То есть прямо в разговоре с терапевтом происходит то, что и предопределяет многое из того, как устроена жизнь человека.

Думаю это одно из самых важных умений психотерапевта - замечать, анализировать и, при возможности, вместе обсуждать в диалоге то, что происходит между нами прямо сейчас. И помогать другому обнаруживать в этом паттерны поведения, мышления, обращения со своими чувствами. И размышлять о том, как это влияет на жизнь.

Для этого надо уметь замечать, что происходит со мной, что происходит с другим, что происходит между нами прямо сейчас и как это влияет на каждого из нас и характер нашего взаимодействия. При этом присутствовать собой телесно, чувственно, интеллектуально. И еще не потеряться в содержании разговора. А также пробовать понять, что своим рассказом кроме прямого содержания, иносказательно хочет донести человек, какое метасообщение он передает своей историей и как это обусловлено более широким контекстом его жизни.

В некотором роде это умение воспринимать происходящее с разных позиций восприятия:
1. Я (что я ощущаю, чувствую, понимаю)
2. Ты (как я проживаю это, если бы я был тобой)
3. Мы (как это проживается мной как частью целого)
4. Они (как это может выглядеть со стороны)
5. Оно (как это вписано в более широкий контекст)

Думаю для этого, конечно, приходится быть немного сумасшедшим. А вы думали почему психологи такие странные?

Конфликты в отношениях между людьми неизбежны. Вопрос лишь в том, когда мы с ними готовы столкнуться и как будем обходиться? Ответ на этот вопрос высвечивает отношение к различиям. А если копнуть еще глубже - это вопрос толерантности к неопределенности. А это, в свою очередь, зависит от того, насколько органично были пройдены и завершены процессы формирования психики в ходе взросления.

Пока глубинные внутренние конфликты не осознаются, они будут хронически выносится на поверхность и проецироваться на других. То, что не завершено в прошлом будет предопределять характер конфликтов настоящего. Недостаток ранней симбиотической связи, незавершенность процессов сепарации неизбежно будут выходить на поверхность требованиями к фигурам переноса.

Заметить символическое в повторяющихся жизненных сценариях, прожить новый опыт безопасной привязанности, пройти по-новому конфликты отделения и разные этапы взросления , принять свои ограничения и уметь опираться в том числе и на них в своих текущих выборах - всё это и происходит в психотерапии, если не было пройдено естественным образом ранее, и только тогда оказывается нормальным, что конфликты могут развивать отношения.

Раньше, к сожалению, сколько не тверди халва, слаще во рту не станет. Но в горечи серийных расставаний есть и свой полезный ингредиент - это важная подсказка, что дело не только в рациональных решениях и прописных истинах, похоже необходимо заглянуть поглубже. И это может стать входом в совершенно новый мир, где злость, страх и отвращение - не запрещены, а наоборот приветствуются и пробуждают вкус к жизни, где устойчивые нарративы могут меняться на глазах, где грусть и разочарование не отменяют радости, а являются важной её составляющей. Где доброе отношение и забота естественные спутники близких отношений. Где неочевидное превращается в невероятное.

Конфликты, какими бы они развивающими не были, всё равно сопровождаются болью, просто теперь её не пытаешься избежать любыми средствами, какую-то её часть можно проходить насквозь, какую-то приходится прожить со слезами на глазах, какую-то всё равно будет сложно вынести. И с этим ничего не поделать, такова жизнь.

Обида и вина. Два разных отдельных чувства, которые бывают тесно переплетены в отношениях, особенно в созависимых, когда обида одного вызывает переживание вины другого.

Обида сложное чувство, потому что в нем зашиты, одновременно, злость и страх, которые я не могу выразить прямо другому. Злость на то, что происходит не то, что я ожидаю от тебя и страх прямо выразить своё недовольство, а еще глубже, страх потерять тебя. Обижаться - это такой способ сохранять связь, вытесняя злость и страх. Или просто уже ставший привычным способ быть в отношениях, когда по-другому не привык и не умею.

Вина - это переживание того, что я причинил своими действиями другому ущерб. Если я могу извиниться или как-то возместить нанесенный ущерб и другой это принимает, то вина проходит. Но как быть, когда непонятно в чем моя вина, но я чувствую себя виноватым? Вот для этого и нужна обида, она позволяет удерживать другого рядом, когда прямо о своей злости я сказать не могу и признаться в важности другого крайне болезненно.

Обида ценное чувство, потому что оно сигнализирует, что другой мне важен и есть то, что мне не нравится, но по каким-то причинам, я свою злость в этих отношениях размещать не могу. Например, потому что меня с детства приучали, что злиться плохо. Или - из опыта я знаю насколько моя злость может быть разрушительна для важных отношений и я боюсь разрушить и эти. А может - я просто не умею прямо и экологично говорить о злости, путая её с агрессией. И тогда обида - безопаснее.

Вина, с другой стороны, тоже может быть предпочтительна чем прояснение ситуации. А вдруг окажется, что я никак не смогу выдержать напряжение конфликта? Даже если есть в чем обвинить другого? Если я постоянно кругом виноват, то можно не брать на себя часть ответственности за эти отношения, а, например, утешить себя в других.

Хронически обижаться или чувствовать себя виноватым может быть проще чем замечать себя и другого, ведь тогда придется с этим что-то делать. Например, обнаружить как я не беру ответственность за свою жизнь, уходя от вызовов, которые неизбежны в жизни любого человека. Или не хочу принимать другого как Другого, отличного от меня и прямо обходиться с нашей разницей глядя друг другу в глаза.

Кстати, обида и вина могут быть способом продлить отношения там, где они формально закончены. Вместо того, чтобы принять разрыв и пережить всю гамму чувств в связи с этим, проще продолжать обижаться или чувствовать себя виноватым.

Когда я устаю и чувствую себя обессилевшим, спасаюсь фильмами про любовь. Особенно в последнее время мне нравятся те, где люди ведут себя как психически здоровые люди: опираются на себя в формулировании того, что важно и внимательны к другому, готовы выслушать и поддержать в трудную минуту; умеют говорить о своих чувствах и бережны к чувствам других; держат свою линию и готовы идти на встречу; не терпят манипуляций, вранья, насилия и стремятся прояснять что происходит, когда не понимают; готовы принимать других такими как они есть, а не требуют идеальности и не пытаются их изменить; умеют расставаться, отпускать и грустить, уважая право другого выбирать для себя лучшее.

С удивлением обнаружил, что появляются такие фильмы и среди достаточно попсовых американских комедий. «Первый встречный» с Дженифер Лопес и Оуэн Уилсон, в главных ролях. Легкий, приятный, не особо замысловатый, но в целом очень добрый фильм, где показаны здоровые отношения и, что меня особенно порадовало, мужчина ведет себя достойно и красиво.

Еще один фильм про отношения, точнее про поиск себя через отношения в 30 лет. Норвежский «Худший человек на свете» получил приз Каннского кинофестиваля за лучшую женскую роль, две номинации на Оскар (за «Лучший иностранный фильм» и «Лучший оригинальный сценарий») и еще дюжину номинаций на кинофестивалях по всему миру.

В фильме достаточно места интеллектуальным размышлениям, юмору, любовным перипетиям, разговорам о сексе, чувственности и романтике, сложным переживаниям, но пожалуй главное, чем пропитан фильм - свободой и уважением к личности. Отсюда и стиль общения - в целом уважительный и внимательный к чувствам друг друга даже в самых сложных, конфликтных, драматических жизненных обстоятельствах, это впечатляет.

Мне запомнился один момент. Главная героиня в запале едко обвиняет своего парня в недостаточности амбиций. На что он ей отвечает - «мне было обидно это слушать». И всё! Дальше никаких обвинений в ответ, обид, упреков, только прямое и ясное «я-сообщение». Забавно, кстати, что этот эпизод называется «Нарциссический цирк» (фильм разбит на 12 глав)

Красиво снято, приятный саундтрек, нетривиальные сюжетные повороты, ироничное отношение к современному обществу.

Эготизм.

В гештальт-терапии есть такой термин «эготизм», который описывает один из механизмов прерывания контакта. Про слияние, интроекты, проекции пишут часто, а вот эготизм для многих, даже для практикующих гештальт-подход, часто остается не очень понятным. При этом, эготизм - это один из базовых процессов нарциссической организации личности, понимая что такое эготизм, яснее становится, что такое нарциссизм и как с ним работать в терапии. Интересно, что разные гештальт-терапевты по-разному объясняют что такое эготизм.

Можно услышать, что эготизм - это

- непроницаемость личных границ, когда я не выпускаю свои чувства (или даже утрировано разворачивая, ретрофлексируя их внутрь себя) и не впускаю в себя чувства другого, то есть контактирование с другим происходит, но проживания чувств в связи с этим контактом не происходит, хотя я могу очень понятно, стройно и красиво о них говорить; я скорее знаю как это может быть и могу это обьяснить, но не ощущаю это в себе как течение жизни, как переживание, меняющее моё осознавание себя, и поэтому не происходит ассимиляции нового опыта как присвоении себе чего-то важного и ценного из контакта.

- закрытость на границе контакта для другого; то есть я остаюсь для другого человека непонятным, эдаким человеком в футляре и ощущается это другим часто либо как невозможность приблизиться, либо как проскальзывание в углублении контакта, либо как обесценивание происходящего между нами;

- отсутствие спонтанности в результате гипертрофированного контроля эго-функции Self, то есть затруднена психическая интеграция телесных импульсов (id) и представлений о себе (personality), и тогда осознанного выбора не происходит, выработка нового отношения блокируется и действие разворачивается скорее из уже знакомого, устоявшегося репертуара реакций или вообще не происходит, соскальзывая в размышления.

- это возможность развития только через расширение своих границ, где другой превращается в объект поглощения. Это невозможность полноценного контакта и развития через Встречу, где происходит прикасание к другому и узнавание его как субъекта, а только через использование другого как захват и поглощение. То есть это непризнание субъектности другого, а отношение к нему как предмету, функциональное отношение к живому. Произрастает такое отношение к другому из функционального отношения к себе, а это в свою очередь результат интериоризации такого же отношения ко мне в своё время родителей. При эготизме внешняя риторика может быть про сотрудничество, партнерство и взаимную выгоду, но подсознательная динамика - про соблазнение, использование и обесценивание.

- получается что это такой способ контактирования с миром, где Я - центр отношений, где другого получается и нет, он лишь интересен как предмет, средство, а не как уникальный живой человек. И тогда «Мы» невозможно, часто из страха слияния. То есть стремление к близости есть, но одновременно дефицит симбиоза в опыте и страх отвержения и поглощения столь сильны, что в самый последний момент возникает импульс отбежать на безопасное расстояние, что часто наблюдается при контр-зависимом поведении. Поэтому при эготизме стремление к близости может и есть, но места для совместности, общности, взаимозависимости, не через поглощение, а через соприкосновение - нет, но преувеличена роль самодостаточности, автономности, личной ответственности.

Думаю, все эти определения по-своему верны, они скорее подчеркивают разные аспекты эготизма. И понятно, что степень выраженности и проявления эготизма может быть разная. И порой чем более умный человек, тем изощреннее может эготизм маскироваться и прикрываться красиво звучащими речами о важности уважения, партнерства, сотрудничества. Интересно, что наблюдать такие проявления у других гораздо легче, чем обнаруживать в себе. Мне понадобилось несколько лет терапии, чтобы только начать замечать как это разворачивается во мне и это очень неприятные, тяжело проживаемые осознавания, как правило сопровождаемые сильным стыдом. В терапии, в условиях безопасной привязанности, и становится постепенно возможным осознавать такой способ взаимодействия с другими. Осознавать, а не выкорчевывать, потому что вообще-то эготизм как способ организации контакта в некоторых ситуациях может быть полезен, ведь не всегда Встреча возможна и даже нужна.

Иногда полезно не открываться и не идти в глубинный контакт с другими, важно уметь и жестко обозначать свои границы и отстаивать их. Другой вопрос это происходит как автоматический паттерн во взаимоотношениях со всеми или я могу осознанно выбирать, где, с кем и как себя вести.

Вдобавок к тому, что я писал о грусти ранее, думаю о том, что горевание как глубокая, затрагивающая весь организм, объёмная работа грусти делает еще одно важное дело - развивает этическую составляющую человека, до/ре/формирует то, что делает человеческий организм Человеком, способным отличать свет от тени, добро от зла, приемлемое от недостойного. Как твердое, но не застывшее; как связанное с логическим, телесным, эмоциональным, а не противостоящее им.

Так эстетическое активизирует этическое. Так отрастает совесть, но не как моральный императив, а как осознание своей субъектности и связанности с другими. В этом, в том числе, смысл психологической боли. Она помогает вырасти над собой рациональным и отдельным. Поэтому это так тяжело: это похоже на фазовый переход в совершенно иной слой жизни, где полевое становится феноменальным. Интересно что в терапевтическом пространстве мы часто движемся к этому же: только от феноменальных полей каждого к феноменологическому полю между нами, частью которого мы и являемся.

Этика пробуждается в эстетике (в её изначальном смысле как философии чувственного познания мира), и раскрывается в интерсубьективности. Там же где приоритезируется рациональность и отдельность, где блокируется взаимосвязанность и чувственность, где холодный рассудок не поддержан воплощенной телесностью и эмоциональным присутствием, - там связь превращается в инструмент и убивает все живое в себе и других. Это и есть путь к психопатологии, где полнокровное присутствие редуцировано, который неизбежно ведет к страданию, даже если внешний фасад старательно ретушируется. И тогда возможный способ оживить это место - встретиться с болью и пройти через горевание - человеку, обществу, человечеству. Для этого нужен другой, другие, способные поддержать этот процесс своим присутствием.

Невозможно взрослеть не проходя через кризисы. Там, где не дается достаточно места грусти, потом активируется, разрастается, усугубляется горе. И сколько не прячься и не бегай от боли, чтобы быть живым, рано или поздно с ней придется встретиться. Проходя через нее, я движусь не в темноту как кажется сначала, а сквозь нее, к свету как ясности этического измерения жизни. И похоже этика одно из самых труднодоступных измерений, путь, к которому неспроста усеян ужасами. Пока смысл не извлекается, уроки требуют повторения.