Чем активнее ИИ будет входить в нашу жизнь, тем выше будет запрос на подлинность и настоящую человеческую Встречу. Люди и сейчас приходят в терапию, чтобы почувствовать живой взгляд и присутствие другого человека. Дальше это станет еще актуальнее.

По мере развития цифровых технологий будет возрастать потребность не в консультировании и рекомендациях (это ИИ может уже сейчас), а в живом контакте и присутствии рядом Другого. Люди будут приходить в терапию именно за тем, что сложнее всего рационализировать и обьяснить - но важно пережить - глубокий эмоциональный контакт с субьектностью и живыми (отчасти бессознательными) реакциями Другого и на этого Другого. И готовность об этом говорить глядя в глаза друг другу. В безопасном пространстве.

Спрос будет расти именно на сложную эмпатию, работу с переносом и межслойную коммуникацию в глубоко человеческих отношениях, где возможны сопереживание и конфронтация, резонанс и созвучие полифонии телесного, эмоционального, экзистенциального.

А интеллектальное и рекомендательное сопровождение возьмет на себя ИИ, использовать который будут и терапевты, и клиенты. Скоро ИИ сможет замечать паттерны контакта или едва уловимые изменения в дыхании и позе клиента, которые мы возможно пропустили в моменте.

Проактивные ИИ-агенты будут сами находить лингвистические маркеры (например, частое использование определенных метафор или оговорок) на длительной дистанции в 10–20 сессий и за рамками сессий и давать рекомендации в режиме реального времени.

На сессию мы будем приходить вооруженные большим количеством собранной ИИ информацией и уже даже скорректированным поведением и даже мышлением. Но самое глубокое всё равно будет происходить на сессии между Людьми. И тем ценнее будет умение терапевта работать на границе контакта «здесь и сейчас». Сновидение наяву в общем реляционном поле и сотворчество на сессии станет важнее рекомендаций - их ИИ предоставит мгновенно по окончанию встречи.

Что еще останется за терапевтическими отношениями? Думаю это установление границ конфиденциальности, критическое осмысление и обсуждение этических аспектов взаимодействия с ИИ, который станет незаменим. Но одновременно это же будет создавать новые риски, задачи и аспекты осмысления.

В общем интеграция цифры и человека неизбежна, но роль человеческого в терапии, мне кажется, только усилится и станет еще более тонкой, интуитивной, игровой, но подкрепленная особой компетентностью терапевта в поле человеческого опыта. И умением использовать ИИ.

Главное за время постепенного перехода и неизбежной дезориентации на волне соблазнов предоставляемых ИИ, одним важно не скатиться в уплощение и деградацию, а другим не вылететь из профессии.

Иногда я думаю - как жаль что в свои условные 20-25-30 лет я не знал того, что я знаю сейчас, благодаря своей профессии. Знаю о людях, о мире, о себе. А потом думаю, что это те знания, которые появились во мне не только и даже не столько благодаря обучению или чтению книг, хотя конечно и благодаря этому тоже конечно, но прежде всего это знания, которые проросли во мне из того, что, и главное, - как я проживал и осмыслял происходящее в моей жизни.

Разве можно это просто объяснить? Это нужно сначала пережить. Даже если я бы попытался это всё рассказать себе в свои 20, я бы скорее всего мало что смог взять и сделать частью своего мировоззрения. Потому что только проходя свою «темную ночь души» насквозь я стал по-настоящему что-то понимать. Но если все-таки попробовать сказать простыми словами, то что бы я сказал самому себе помоложе?

Пожалуй первое, что я бы сказал - твоя жизнь будет меняться каждые 12 лет постоянно. Переживать это трудно, но именно проживая и осмысляя эти изменения ты будешь с каждым новым зигзагом витком лучше понимать себя, других и жизнь. И понимание это будет прорастать из боли, любви и жизненных кризисов. Доверяй своей интуиции. Замечай повторы и паттерны, полярности и дилеммы. Сопоставляй факты, проверяй догадки, учись мыслить сценарно и многослойно. Научные исследования, искусство и сны помогут проникать глубже чем поверхностное объяснение. В этом загадочном и противоречивом мире мало что является тем, чем кажется на первый взгляд.

Второе, что мне кажется важным. Нет ничего идеального. Ни жизни, ни работы, ни друзей. Самые сильные для дружбы, дел и любви люди - открытые к своей уязвимости и неосовершенству и, при этом, способные плакать, не чувствуя себя плохими. Важно быть не идеальным, а достаточно хорошим. А для этого иногда придется быть достаточно плохим - в том смысле, что важно уметь говорить «нет» неподходящему и принимать ограничения своих выборов. Но приготовься и к тому, что сколько не выбирай, многое будет происходить как получится.

При этом жизнь, конечно, удивительно прекрасна. Пытаться игнорировать свои желания и радости жизни глупо и бессмысленно. Ведь в жизни не будет повторов, то, что происходит прямо сейчас уже не повторится. Более того это ограниченное по времени ценностное предложение и мы не знаем точно когда оно закончится. Но жизнь - это еще и марафон, требующий выдержки и подготовки. И этических выборов. И этот парадокс, между спонтанностью и устойчивостью, между фантазиями и реальностью, между физикой и лирикой - не теорема, которую надо решить раз и навсегда. Это перманентный танец хаоса и порядка. Так что живи на полную и гни свою линию, но все же прислушиваясь и принюхиваясь к происходящему внутри и снаружи. Не спеши, когда быстро бежишь, картинка смазывается.

Ничто человеческое ни тебе, ни другим не чуждо. Вопрос лишь обстоятельств в которых оказываешься, того, насколько ясно слышишь всю полноту своих переживаний, в том числе и то неприглядное, что старательно пытаешься скрывать от себя и других. И выборов, которые делаешь. Самые ужасные поступки, которые совершают люди - когда они говорят себе - у меня нет выбора. Поэтому так важно по-возможности видеть себя (и других) во всей полноте. И научиться заботиться о себе (и тогда лучше получится о других) из этой полноты, признавая впрочем, что все равно что-то будет упущено. Так что не суди строго, ни себя, ни других, каждый делает что может и никто не идеален.

Главное чему тебе предстоит научиться - это заботится, а не преследовать. Сочувствовать, а не обвинять. Конфронтировать, но не уничтожать. И начать с себя. Жизнь налаживается когда ее налаживаешь. Шаг за шагом. От простого к сложному. Изнутри наружу. Навстречу важным другим. С зарядкой по утрам, обедом по расписанию и разговорами по душам с теми, кто важен. Неизбежными ошибками и потерями. И без стремления изменить этот мир, что впрочем невозможно в юности если есть сердце. Но надеюсь с чуть большим философским чувством юмора с возрастом.

Получилось немного заумно, впрочем у меня по-другому обычно и не получается. Поэтому приложу еще один совет, уже не мой, да еще и положенный на музыку почти 30 лет назад. Если не слышали «Wear Sunscreen» Buz Luhrmann, выложил музыкальный трек ниже, послушайте, это прикольно. У этой композиции очень интересная история. Не буду её пересказывать, по ссылке можно почитать подробнее.

Очень часто говоря о нарциссизме не различается «злокачественный» нарциссизм и нарциссическая травма. В основе лежит один процесс, который разрешается по-разному, с разной феноменологией и разными последствиями в поведении и отношениях с другими. В гештальт-терапии мы часто описываем эти процессы через прерывания/способы построения контакта как в жизни, так и в терапевтических отношениях. При этом различие этих процессов всё равно, как я замечаю, слабо дифференцируется и тогда может звучать как «я/он/она - нарцисс!». Но различие колоссально. Более того, люди с нарциссической травмой часто входят с близкие отношения между собой и тогда кто-то один для них может выглядеть/становится как злокачественный нарцисс. Или еще более тяжелый случай когда люди с нарциссической травмой тянутся к злокачественному нарциссу в иллюзии что у него можно научится большей целостности и самоуважению. Поэтому часто когда люди попадают в «нарциссические» отношения они потом начинают активно говорить о том, как распознавать в другом (и в себе) нарциссизм, вместо того чтобы замечать свою нарциссическую травму.

Дальше напишу об этом подробнее и постараюсь прояснить эти различия, в том числе и как с ними можно работать в терапии. Как бы кратко я ни старался, получилось на несколько постов.

Если посмотреть на это через семейную динамику и прохождение эдипального конфликта, то злокачественный нарциссизм — это когда ребенок «выиграл» войну за внимание родителя, которую он обязан был проиграть, чтобы вырасти здоровым. Нарциссическая травма - когда проиграл, но не с переживанием себя как достаточно хорошего, а с хроническим стыдом. В обоих случаях родители не видят в ребенке отдельного человека. В первом случае его используют как «золотой скипетр», во втором - как «грязный коврик». В обоих сценариях подлинная личность ребенка приносится в жертву родительским комплексам. 

Чтобы лучше понимать различия далее я чуть более утрированно опишу их. В жизни эти грани могли быть не так заострены в семейной системе, подстёрты или перемешаны. Поэтому бывает трудно увидеть эти процессы ясно. Но видеть это различие важно в том числе и для того, чтобы понимать с чем работать в терапии с теми, кто часто видит себя либо нарциссами, либо их жертвой.

Злокачественный нарциссизм — это победа ценой человечности. Здесь ребенок становится инструментом родительской гордости. Его «назначили» победителем. Родитель (чаще противоположного пола) делает ребенка своим союзником против другого родителя. Ребенку внушают: «Ты — единственный, кто меня понимает, ты лучше, талантливее и важнее твоего никчемного отца/матери». Ребенок не проходит стадию здорового крушения иллюзий. Он верит, что он выше правил, выше границ и выше других людей. Так формируется «Грандиозное Я». Такой человек не чувствует эмпатии, потому что другие для него — лишь «функции» или «зрители». Он искренне убежден в своем праве эксплуатировать окружающих. Его агрессия направлена вовне: «Если мир со мной не согласен, виноват мир». 

Нарциссическая травма — это «поражение» через унижение. Здесь ребенок проигрывает не потому, что родители установили здоровые границы, а потому, что его обесценивали. Родители соревнуются с ребенком или подавляют его, чтобы на его фоне чувствовать себя значимыми. Ребенок получает послание: «Твое мнение не важно, твои чувства - глупость». Его истинное «Я» не просто не замечают, его активно атакуют стыдом. Ребенок усваивает, что быть собой — опасно и стыдно. Вместо «Грандиозного Я» он строит «Идеальное Я», до которого пытается дотянуться всю жизнь. В итоге формируются хроническая неуверенность, перфекционизм и социальная тревога. Его агрессия направлена внутрь: «Я недостаточно хорош, я должен еще больше стараться, чтобы меня не отвергли». Он сохраняет эмпатию, но она часто превращается в «сканирование» чужого настроения ради безопасности. 

Отношение к стыду. 
При злокачественном нарциссизме стыд является абсолютно непереносимым чувством, поэтому он полностью вытеснен из сознания. Нарцисс не чувствует себя виноватым или «плохим», вместо этого он включает защитную ярость. Любая попытка указать ему на ошибку или несовершенство воспринимается как нападение, на которое он отвечает агрессией, обесцениванием или местью. Его девиз: «Это не я плохой, это ты ничтожество, раз посмел так подумать». 
При нарциссической травме стыд становится базовым, фоновым чувством, которое пронизывает всю личность. Человек живет с ощущением, что он «дефектный» в самой своей сути, и его главная задача — скрыть это от окружающих. Стыд заставляет его прятаться, замыкаться в себе или бесконечно извиняться за свое существование. Его девиз: «Если люди узнают, какой я на самом деле, они отвернутся от меня». 

Отношение к другим людям. 
Для злокачественного нарцисса окружающие — это не живые личности, а шахматные фигуры или функциональные объекты. Они нужны ему либо как «зеркала», в которых он видит свое величие (восхищение), либо как инструменты для обслуживания его нужд и комфорта. Если фигура перестает быть полезной или начинает проявлять волю, ее безжалостно убирают с доски. 
Для человека с нарциссической травмой другие люди выступают в роли строгих судей. Он постоянно сканирует лица и реакции окружающих, пытаясь угадать, одобряют его или нет. Другие нужны ему не для того, чтобы ими помыкать, а чтобы получить от них временное «разрешение» быть собой и подтверждение своего права на жизнь. Его самооценка полностью находится в руках «судей». 

Внутренний дефицит. 
Основной дефицит злокачественного нарцисса — это дефицит реальности. Из-за того, что в детстве он «выиграл» эдипальную войну, он застрял в галлюцинации собственного превосходства и всемогущества. Он не видит границ своих возможностей и не понимает, где заканчивается он и начинается другой человек. Это делает его грандиозным, но глубоко одиноким в своем выдуманном мире. В случае с нарциссической травмой мы имеем дело с дефицитом любви к себе. У человека внутри нет «доброго родителя», который мог бы его поддержать. Он живет в состоянии постоянного психологического голода, вынужденный искать внешние опоры — дипломы, похвалу, статус или идеальных партнеров, чтобы хоть ненадолго заполнить внутреннюю пустоту и унять боль от собственного «несовершенства».

Терапия в обоих случаях направлена на восстановление связи с реальностью, но векторы движения будут противоположными: одного нужно «заземлять», а другого — «доращивать». 

В случае злокачественного нарциссизма главная цель терапии — постепенное столкновение с реальностью и «растворение» грандиозных защит.

Фокус: работа с границами и эмпатией. Терапевт должен быть очень устойчивым, чтобы выдерживать обесценивание и попытки манипуляции. И при этом своим присутствием, с одной стороны, показывать то, что и как может чувствовать человек рядом, с другой — делать это с сочувствием к расщеплению клиента. Слияние и эготизм часто ключевые прерывания.

Процесс: постепенное осознание того, что «быть обычным человеком» - это не смерть и не позор. Нарцисса учат замечать других людей как живых личностей, а не как инструменты, именно через терапевтические отношения.

Сложность: самая тяжелая стадия - когда «панцирь» грандиозности трескается и под ним обнажается тот самый младенческий ужас и пустота. Поэтому так важен крепкий терапевтический альянс, ясный, регулярный сеттинг, потому что попытки отбегать, чтобы всего этого не переживать, будут настойчивыми.

При нарциссической травме задача - главным становится укрепление Эго функции Self и постепенное трансформация токсичного стыда через разворачивание ретрофлексии отвращения.

Фокус: создание безопасного пространства, где клиент впервые может быть «неидеальным» и не быть за это отвергнутым. 

Процесс: терапевт работает как скорее «добрый родитель», который «долюбливает» и принимает травмированную часть. Мы учим клиента замечать свою злость, направлять её не на себя, а вовне - на защиту своих интересов. 

Результат: трансформация «Идеального Я» (которому невозможно соответствовать) в «Достаточно хорошее Я». Человек учится прощать себе ошибки и опираться на свои внутренние чувства, а не на оценки «судей». 

В первом случае мы разрушаем иллюзию всемогущества, чтобы человек стал живым. Во втором - лечим рану ничтожности, чтобы человек обрел право на жизнь.

А теперь главное.

Это всего лишь догадки, гипотезы и возможные подсказки. Которые будут мешать, если пытаться следовать этому, игнорируя происходящее в терапевтических отношениях. Терапия это не алгоритмы, а живое присутствие рядом. Все эти классификации - лишь карта, но карта никогда не является территорией. В терапии теории часто становятся защитой самого терапевта от непредсказуемости живого контакта. Если я как терапевт заранее «знаю», кто передо мной, я перестаю видеть человека и начинаю наносить пользу, не пытаясь увидеть и понять человека.

Живое присутствие и терапевтический интерес первичнее любых схем.  Потому что боль всегда уникальна. Один и тот же «нарциссический» паттерн у двух людей может иметь совершенно разные смыслы. Для одного это способ не умереть от одиночества, для другого - возможность почувствовать самоуважение. Понять это можно только через резонанс в отношениях здесь-и-сейчас.  Самым важным фактором является не интерпретация «эдипального поражения», а то, как я, как терапевт, справляюсь с собственными чувствами - скукой, злостью или восхищением, которые клиент невольно вызывает. 

Живой процесс может потребовать от меня быть «строгим отцом» в одну минуту и «сострадающей матерью» в другую. Алгоритм этого не потянет, это вопрос интуиции и настройки на клиента, осознавания своего контрпереноса и разворачивающихся отношений между нами. Человек с нарциссической динамикой крайне чувствителен к фальши. Если он почувствует, что его «препарируют» по учебнику, это станет очередной нарциссической травмой - его снова не видят, его снова используют для подтверждения чьей-то теории.


Теория нужна лишь для того, чтобы не сойти с ума от сложности, амбивалентности, парадоксальности происходящего, но теорию лучше «оставлять за дверью», доверяя совместному проживанию опыта и своей возможности быть в неопределенности, неясности, неконтролируемости происходящего.

Более того, укрепляться теорией нужно как раз для того, чтобы не быть рабом преждевременных интерпретаций и уметь выходить за рамки шаблонов, быть способным, в том числе и немного «сходить с ума», отказываясь от стереотипного видения для совместного творческого «сновидения наяву» с человеком, чтобы слышать за непривычным, парадоксальным, непонятным то ускользающее реальное, что будучи разделенным, и делает нас по-настоящему живыми.

Бывает так, что декларируемый запрос человека (в терапии, и не только) не совпадает, а порой даже вроде бы противостоит, противоречит манифестируемой потребности. То есть я, к примеру, говорю о важности равных отношений, но в глубине есть опыт, где я нуждался в защите и не получил её, и оттуда запрос о поддержке «взывает к утолению». И вот мой сознательный запрос к Другому звучит как интерес, важность, предложение к равному партнерству и, одновременно, подспудно, неявно, но для человека чувствительного заметно, что я выражаю еще и потребность в опеке или даже защите.

На что тогда откликается терапевт (или близкий человек) зависит в этом случае от нескольких факторов. Во-первых, имеет значение собственный процесс терапевта и то как он может влиять на происходящее здесь и сейчас в терапевтических отношениях. Во-вторых, более широкий жизненный контекст самого человека. И в-третьих, способность терапевта/супервизора/ партнера улавливать, выдерживать и осознавать амбивалентность происходящего. Но идеальных людей не бывает, поэтому скорее всего свои травмы личная характерология и актуальные потребности терапевта будут неизбежно влиять на выбор интервенций (что уж говорить про просто неравнодушного человека рядом). Терапевтический вызов здесь как правило состоит в том, чтобы яснее знать свой процесс и учитывать его, а не требовать от себя идеальности.

Если удается уловить сложные амбивалентные переживания, причем то, что неявно предлагается, будет труднее уловить, то сам факт переживания амбивалетности уже может быть крайне важен. А вот удастся ли пройти глубже, сильно зависит уже от готовности обоих к обсуждению неочевидного в контексте происходящего здесь-и-сейчас. Потому что почти всегда это настолько трудно уловимые вещи, что кажется что просто «кажется». И вот здесь на помощь часто приходит язык метафор, образов или ассоциаций самого терапевта в контакте с другим.

Делиться своими «поэтическими», а не логическими реакциями всегда риск. Но все-же меньший чем если давать интерпретацию. Но все равно конечно нет ровно никаких гарантий, что это как-то откликнется или поможет процессу клиента свободнее выходить наружу, а не наоборот, усугубит «защиты». Но если относиться к этому как всего лишь эксперименту, а не стопроцентной истине, и договариваться о том чтобы попробовать, плюс иметь надежный терапевтический альянс, то это вполне может сработать.

Свободные ассоциации самого терапевта, его чувства и образы, спонтанно рождающие в контакте с человеком могут отражать бессознательные процессы клиента. И особенно это может быть важно, ценно и полезно именно когда возникает ощущение противоречивости, сложноустроенности, парадоксальности переживаний в контакте с Другим. Для этого терапевту/супервизору/партнеру требуется доверие и смелость к себе как «живому зеркалу», резонирующему в контакте со всей полнотой Другого. А это в свою очередь базируется на достаточно глубокой освоенности себя.

Пустота — это невыплаканные слёзы и несказанные слова, для которых пока не найден адресат.

В моей терапевтической практике, особенно в работе с нарциссическим процессом, я слышу как часто именно «пустоту» называют тем, что постоянно сопровождает человека по жизни. Иногда «пустоту» описывают как «чёрную дыру» или бездонный колодец, который невозможно заполнить, что вызывает панику и ощущение собственной сломаности. Однако с моей точки зрения «пустота» вовсе не является дефицитом. Это динамическое поле застывшего опыта, переполненное законсервированной жизненной энергии: подавленными обидами, невысказанной злостью или спрятанной нежностью. Там, где когда-то пришлось прервать контакт ради приспособления, образовалась стерильная зона, где ничего не происходит лишь потому, что импульсы заблокированы старыми запретами. Это не отсутствие жизни, а её ожидание безопасных условий, чтобы стать наконец названной, прожитой и услышанной.

Часто в основании пустоты обнаруживается звенящая тишина брошенности — прямое эхо ранней эмоциональной депривации. Когда значимый взрослый был недоступен или нестабилен и ребёнок не получал достаточного «зеркала» и надёжного «контейнера», способного выдержать и переработать его эмоции без отвержения и, тем более, стыжения. Без такого отражения не формируется прочный внутренний объект, на который можно опереться, и слова остаются «неадресованными», обнажая глубинный конфликт между жаждой связи и страхом отвержения. Психика отправляет их в бессознательное, где они превращаются в хроническую тревогу, психосоматику или фоновое ощущение вакуума, а поиск адресата на протяжении всей жизни становится бессознательной попыткой достроить утраченную связь и вернуть себе право на субъектность.

В гештальт-терапии мы называем это «незавершённой ситуацией»: организм помнит значимые прерванные движения, воспроизводит их раз за разом, стремится к их завершению, но наталкивается на внутренние барьеры и запреты. При этом продолжает «надеяться» на магию исцелению Другим. К сожалению, когда мы не умеем разговаривать с собой, мы и другим не умеем объяснять чего хотим, потому что саморефлексия вырождается в монотонный шум или жёсткую самокритику, а внутреннее пространство остаётся «пустым», потому что в нём нет разделения на чувствующую и сопереживающую части. Пустота становится неочевидным, но кричащим сигналом о нарушении контакта, не только с внешним миром, но прежде всего с собственными потребностями и телом, показывая, как именно мы привычно «покидаем» себя в моменты уязвимости и замораживаем свою боль, превращая её в страдания бесконечных руминаций, а не чуткий голос заботы. Но это не окончательный приговор. Через симптом страдание всё равно настойчиво будет взывать к услышанности, эмоциональному приюту и утолённости там, где психика считает это как возможное. И это обычно происходит в новых близких отношениях. Где, через какое-то время, чувствуя себя в безопасности, мы начинаем одолевать своих партнеров обидами, претензиями и упреками. Прямо или завуалированно.

То же самое происходит и в терапии. И это не тупик, это потенциальный выход. Через эстетическое движение насквозь. Поэтому работа с этим в терапии требует терпения и отказа от незамедлительных попыток предоставить человеку всё, что он захочет или полностью анестезировать его боль. Вместо этого в терапии мы создаём поддерживающее пространство, где через внимание к чувствам в контакте, проживании, исследовании, осмыслении переноса и экспериментам «здесь и сейчас» можно (и это тоже выбор) вглядываться в замороженное пространство «пустоты», постепенно отогревая онемевшие участки души, потому что слёзы получают право течь, а несказанные фразы обретают форму, слушателя и право на существование без осуждения, превращая вакуум из могильной плиты в плодородную почву витальности и ростков нового опыта. Постепенно, в диалоге с Другим, человек обнаруживает, что искомый адресат уже существует и это не только терапевт, выступающий временным свидетелем: но и его собственная взрослая, поддерживающая часть.

Пустота — это не приговор, а приглашение к честному диалогу с тем, что когда-то было решено умалчивать ради выживания. Когда невыговоренное, невыплаканное, невыраженное получает голос, а внутренние барьеры смягчаются, на месте дефицита начинают проступать очертания истинных желаний, а сам вакуум трансформируется в пространство для живой встречи с собой и, как следствие, с миром. Тот самый адресат, который так долго и мучительно искался вовне, оказывается внутренним пространством принятия, где мы наконец разрешаем себе быть услышанными во всей полноте. Исцеление начинается не с судорожного заполнения пустоты (ненужными вещами, переданием, эрзацами любви и отношений), а с мужества признавать свою пустоту и проживать путь от «я ничего не чувствую» к пульсирующей целостности всей гаммы переживаний. А честный внутренний диалог тогда становится фундаментом выбора отходить и приближаться, а значит и надёжных отношений с другими.

Парадоксальность. Очень точное, как мне кажется, слово определяющее психотерапию. Знаешь как помочь и делаешь всё необходимое — и ни фига не помогаешь. Не знаешь как помочь, не делаешь всё необходимое — и вдруг что-то важное происходит для человека. Казалось бы тогда важно не знать и не делать - но это тоже, конечно, вранье. Потому что всё-таки знаешь ведь о том, как важно присутствовать, интересоваться, свидетельствовать. И это тоже парадоксально не предсказывает ничего.

Настоящая человеческая встреча в терапии, пожалуй, желанна для каждого гештальт-терапевта — но именно она точно парадоксальна, ведь никогда ты её не можешь предсказать. Более того, чем сильнее к ней стремишься и труднее выдерживать её отсутствие, тем вернее получишь не её, а более упрощенное слияние в стремлении избегать боли и конфронтации. Сны — исключительно парадоксальны, но именно они часто, как говорил Фрейд, королевский путь в подсознание и ключи к более полному объёмному пониманию себя. Перенос уже вроде даже и не парадоксален, но покажите мне терапевта, который продолжает без тени сомнения и удивления обнаруживать свой контрперенос. Разве что только тот, кто просто его не обнаруживает.

Парадоксальность терапии кроется где-то между слов, взглядов, строк. И конечно за обыденными представлениями. Потому что если смотреть сквозь естественные установки, мыслить из терапевтического дискурса, говорить из творческого предразличия, то уже вроде ничего такого парадоксального и нет. Особенно когда это мышление прорастает в жизнь и кажется что ты как будто уже такой «прошаренный» во всей этой экзистенциальной неизбежности и куролесице. Но, конечно, нет — сколько терапевтическую позицию не выстраивай, всё равно остаешься в целом человеком, которому ничто человеческое не чуждо. И это тоже крайне важная часть профессии. И в этом, в том числе, ее непарадоксальная парадоксальность.

Мы припечатываем магическое мышление, но восхищаемся чудом парадоксальности терапии. Это ли не парадоксально? Мы повторяем, что терапия — это долго, дорого и без гарантий. А терапевт должен быть ленивым, тупым и аморальным. Как будто именно это людей и привлекает. Многих и правда эта показная парадоксальность привлекает. Но мы-то знаем, что в глубине там всё гораздо интереснее и парадоксальнее.

Разве что искусственный интеллект как будто заставляет нас терапевтов забывать о парадоксальности, возможно потому что он кажется еще более парадоксальным и как будто может нас лишить этого преимущества и работы. Нет, не может. Если не примитизироваться под натиском соблазнов и пользы, которую он может и правда принести, и уже приносит. Просто вспомним, что ведь именно промышленная революция, изобретение конвейера, успехи в науке и новые технологии более ста лет назад парадоксально привели к появлению исключительно нетривиального взгляда на человека в то время в западном мире и возникновение психоанализа. Между тем фотография не отменила живопись, кино не уничтожило театр, более того появились совершенно новые востребованные формы искусства, а живое исполнение классической музыки до сих пор собирает полные залы. Пропорции и масштаб влияния разных форм искусства конечно изменился. И в терапии это тоже будет меняется. Но тем важнее, думаю, будет становиться (не для всех очевидно) то, что не поддается обычной логике, расчету и рекомендательному характеру. И тем ценнее будет то спонтанное, живое, непосредственное — что возникает в человеческом контакте. И может быть еще что-то очень парадоксальное.

Интеллект — коварный инструмент. Долгое время я использовал эрудицию как исключительно красивую броню, порой подменяя ей чувствительность. В жизни это создает иллюзию мастерства, но на деле часто служит способом избежать встречи с живой болью другого. Теперь уже из разных позиций: и как клиент, и как терапевт, и как супервизор, я вижу: настоящая терапия начинается там, где я могу позволять этой защите давать трещину, не улетая в самобичевание. Признавать свою неидеальность и уязвимость. Но и не лишаясь рассудка.

Сила гештальт-подхода в присутствии. Однако это не отменяет важности терапевтического понимания происходящего. Конечно бывают моменты, когда самые точные гипотезы лишь множат дистанцию, а нарциссизм услужливо подсовывает анализ прерываний или нарратив о «сопротивлении». Но профессиональная честность и сострадание предлагают другое - слушать, не знать, чувствовать, замечать, искать. Но думать. Это не ошибка в методе, а терапевтическая открытость, в которой может проявляться живой человек со своей историей. Даже, тем более, когда этот человек злится, не доволен, критикует.

Выстоять под обесцениванием, не разрушаясь и не уходя в ответную атаку — это тяжелый труд, в том числе и душевный. Но именно здесь проверяется наша устойчивость. Если я не прячусь в «умное» молчание и не защищаюсь авторитетными концепциями, но остаюсь по-человечески затронутым, происходит главное. Между нами появляется что-то живое. И я тогда точно не «функция», не «мастер», а человек, способный выдержать чужой шторм и оставаться рядом. В том числе и размышляя, и осмысляя происходящее, превращая мышление в движение к Другому, а не над, под или вообще без него.

Конечно, когда мы заявляем об отказе от брони, это провоцирует желание проверить нашу искренность и прочность. И это тоже часть процесса — выстоять под этим давлением, сохраняя рамки и тепло. Этическая задача здесь — не превращаться в судью, ни себе, ни другому, а сохранить зоркое сострадание. Позволить себе быть неидеальным, не имея готовых ответов, но все же и не отказываясь от живого терапевтического мышления. Его тоже могут поставить в упрек - «ты не со мной, а в своей голове» Но голова это не плохо, если сердце не отключено. Тем более когда разыгрываются самые противоречивые, драматичные, парадоксальные сценарии жизненной истории.

Конечно мы лечим не теорией. Мы лечим своей способностью не превращаться в камень в эпицентре чужого кризиса. Выходя из своего «умного убежища» навстречу Другому, важно чувствовать и не терять голову, чтобы научится прокладывать взвешенный путь, порой и по раскаленным углям. Это подчас очень непростой путь от стерильных концепций к живой совести открытого ума. Он под силу когда терапевт открыт новому опыту и может признавать свои ошибки как часть пути. Но и не скатываясь в тотальное обесценивание своей интуиции.

Всматриваясь в неочевидное

Всякая сложная жизнь в какой-то момент обнаруживает в себе трещину. Это не всегда случается в периоды больших потрясений — напротив, чаще всего это происходит на фоне кажущегося благополучия, когда внешне всё выглядит уверенно, кажется надежным и вызывает уважение окружающих. Именно в этой точке внешней стабильности человек внезапно может обнаружить, что в его мире становится всё труднее дышать.

Это время поиска чего-то очень ценного, но постоянно ускользающего. За фасадом спокойствия часто скрывается личная драма: история о том, как живое «Я» было постепенно принесено в жертву ожиданиям эффективности. Когда дела множатся, а внутри не теплеет -- постепенно появляются  слабые сигналы о потере авторства. Человек обнаруживает себя мастером, виртуозно исполняющим роль в пьесе, которую он больше не узнает как свою. Внимательный взгляд на происходящее позволяет здесь увидеть разрыв — зазор между тем, кем мы кажемся миру, и тем, кем мы остаемся в те редкие мгновения, когда гаснут огни наших достижений.

Эти размышления неизбежно множат вопросы и к тому, как устроена наша близость. Часто мы строим отношения как убежища, призванные защитить от боли, но в итоге обнаруживаем себя в одиночестве «на вершине». Здесь, соприкасаясь с важными другими, становится заметно, как невидимые сценарии прошлого — эти ненарисованные, но жесткие эскизы старых привязанностей — продолжают диктовать условия в настоящем. Страх быть увиденным в своей настоящей, неидеальной уязвимости заставляет выбирать дистанцию вместо тепла. Тогда терапия становится попыткой вернуть чувствительность: не «научить» любви, а позволить себе встретить другого без привычной брони.

На этом пути каждого ждет встреча с внутренним деспотом, диктующим завышенные стандарты идеального. Это изматывающее требование безупречности лишает нас права на ошибку, а значит — на спонтанность и саму жизнь. Задача не в том, чтобы победить этот идеал, а в том, чтобы соприкоснуться с теми переживаниями, которые когда-то были скомканы ради сохранения важной связи. Чтобы потребность в совершенстве постепенно уступала место праву на живое, неидеальное присутствие, на отдых и радость без изматывающего чувства вины.

Жизнь — это нескончаемая череда кризисов. Бывают периоды, когда старые смыслы рассыпаются в прах, а новые еще не проявились в тумане неопределенности. Это время внутреннего разлада, которое часто ошибочно принимают за слабость. Но именно здесь, в точке крушения прежней устойчивости, рождается новая сила — та, что строится не на контроле, а на мужестве принимать хрупкость своего существования. Способность остановиться и начать всматриваться в эту тревогу и весь сонм переживаний, не пытаясь немедленно анестезировать их быстрыми решениями, — это и есть начало подлинной свободы.

В терапии мы создаем пространство, где ясность понимания будет постепенно вызревать из живого человеческого соприсутствия, внимания к переживаниям и проживания того неочевидного пласта бытия, в котором часто прячется сырая правда жизни. Это работа по присвоению собственного опыта: превращение того, что с нами «случилось», в личную историю, которой мы наконец-то владеем. Возможность перестать быть суммой своих функций и стать, наконец, свидетелем собственной жизни.

Терапевтическое пространство безоценочно — и именно этим во многом безопасно. Но при этом было бы иллюзией считать, что терапевты и супервизоры не транслируют в работу собственные ценности и способ обращения с человеческим опытом. Обычно это происходит не прямо и не как диктат «правильного» понимания — иначе пространство перестало бы быть терапевтическим. Значительная часть того, что вообще передаётся в таких отношениях, существует скорее как тональность присутствия: как способность выдерживать сложность, обходиться с тревогой, стыдом, уязвимостью, зависимостью или внутренними конфликтами. И порой именно это влияет на человека сильнее, чем любые отдельные слова.

И, возможно, именно поэтому терапевтическая работа никогда не бывает полностью нейтральной. Потому что вместе с профессиональной позицией терапевт неизбежно привносит в неё и собственный способ контейнирования переживаний. Свой способ обращаться с человеческой хрупкостью, ограничениями, амбивалентностью, страхом близости или опытом внутреннего одиночества. Иногда — именно с теми переживаниями, для которых в его собственной истории когда-то не нашлось достаточно пространства, языка или другого человека, способного их выдержать.

Мне кажется, в этом месте легко впасть в упрощение и начать думать о помогающих профессиях исключительно как о бессознательной попытке «долечить себя через других». В более зрелом варианте происходит нечто посложнее. Неотрефлексированный опыт постепенно может становиться материалом для формирования чувствительности здесь и сейчас в уникальном поле конкретных отношений как со-настройки, со-действия, со-бытия с Другим. Это то что можно назвать терапевтическим Третьим возникающим между терапевтом и клиентом, между супервизором и супервизантом. То, что когда-то было дефицитом контейнирования, со временем начинает прямо в диалоге превращаться в способность создавать в сонастройке с другим пространство, в котором человеческий опыт больше не требует немедленного вытеснения, исправления или стыда.

Возможно, именно поэтому некоторых терапевтов особенно задевают определённые вещи: невозможность быть сложным рядом с Другим, страх эмоционального поглощения, стыд собственной зависимости, тревога исчезновения внутри отношений, необходимость всё время адаптироваться к чужому состоянию. Потому что за профессиональным интересом здесь нередко стоит и глубоко личное знание цены отсутствия другого опыта. И здесь для меня становится важной одна вещь: зрелость терапевтической позиции, кажется, начинается не там, где специалист полностью устраняет собственное участие в происходящем, а там, где он постепенно перестаёт его отрицать. Когда появляется возможность признать, что некоторые послания, которые мы даём клиентам или супервизантам, одновременно адресованы и нам самим. Что через помощь другому я продолжаю выстраивать более человеческое отношение и к собственному внутреннему опыту.

Но именно это, как ни парадоксально, не обязательно делает терапию менее профессиональной. Скорее наоборот — может делать её менее насильственной. Потому что человек, знакомый с опытом внутренней невыдержанности, обычно осторожнее обращается с чужой уязвимостью. Меньше стремится слишком быстро объяснить, исправить или подчинить происходящее готовому знанию. И, возможно, именно из этого постепенно рождается та форма профессионального присутствия, в которой рядом с человеческой сложностью становится чуть больше пространства, воздуха и психической свободы.

Ловушка понимания: почему мы всё знаем, но не можем измениться

В обычной жизни мы часто думаем, что изменения происходят путем логического анализа. Но человеческая психика устроена значительно сложнее.

Пересобрал и дополнил свои прошлые заметки об этом в один большой текст. Написал о конфликте между сознательным стремлением и бессознательным сопротивлением. Развернул тему того, как неочевидно, но мощно бессознательное может заявлять о себе, особенно когда речь заходит о глубоких переменах. Текст получился объемным, поэтому выложил его на своем новом сайте — там читать такой лонгрид будет удобнее.

🔗 Читать статью на сайте

Замечали ли вы, как часто мы «монтируем» собственную реальность? Отворачиваемся от болезненного, ускоряемся там, где становится тревожно, и рационализируем то, что не получается выдержать эмоционально. Психика всеми силами защищает нас, разрывая контакт с тем, что переживается как чрезмерное. Поэтому замедление и присутствие в психотерапии так важно - это помогает нам переваривать то, что вытесняется, но часто потом оседает тревогой или напряжением в теле.

Это возможно не только в психотерапии, а везде, где мы разрешаем себе соприкасаться с эмоциями. Во-многом эту роль играет для нас глубокое искусство, которое сталкивает с сильными переживаниями, но не идет на поводу наших привычных реакций. Например, работа оператора Эммануэля Любецки в фильмах «Древо жизни» или «Бёрдмэн» делает так, что мы остаемся в сопереживании дольше привычного, переживая редкое ощущение непрерывности опыта.

Поделился размышлениями о том, как уникальный визуальный язык Любецки, выросший из его семейных корней и гуманистического психоанализа Эриха Фромма, удивительно точно повторяет суть длительной психотерапии. Про опыт присутствия, мужество модуса «быть» и встречу с собой без привычных монтажных купюр — у меня на сайте в новой статье «Камера, которая не отворачивается».

Сомнения редко любят. Обычно их воспринимают как помеху. Как что-то, от чего хочется поскорее избавиться. Принять решение, обрести ясность, определиться наконец и перестать ходить кругами вокруг одного и того же вопроса. И в этом есть своя правда. Потому что сомнения действительно бывают изматывающими. Они способны надолго лишить человека опоры, заставляя снова и снова возвращаться к одним и тем же мыслям в надежде найти единственно правильный ответ.

Но есть и другая сторона. Некоторые сомнения возникают не потому, что нам не хватает уверенности в себе. А потому что мы начинаем видеть происходящее менее однозначно, чем раньше. До определённого момента мир довольно удобно устроен. Есть хорошие и плохие люди. Правильные и неправильные решения. Те, кто поддерживает, и те, кто мешает. Собственные сильные стороны и чужие недостатки.

Но жизнь раз за разом, настойчиво и последовательно разрушает эту простую картину. Постепенно выясняется, что близкий человек способен одновременно любить и ранить. Что те, кем мы восхищаемся, могут разочаровывать. Что самые болезненные ограничения нередко соседствуют с нашими сильными сторонами. Что мы сами способны быть одновременно заботливыми и жестокими, смелыми и трусливыми, великодушными и завистливыми. Именно в этом месте часто рождаются новые сомнения. Не как признак слабости, а как следствие столкновения со сложностью человеческой реальности.

Выдерживать такую амбивалентность в одиночку бывает непереносимо. Большинству людей крайне трудно оставаться один на один со своими внутренними противоречиями и зыбкостью мира — их это пугает и разрушает. В такие моменты они начинают бессознательно искать того, у кого этих колебаний внешне меньше, или того, кто умеет обходиться со своими сомнениями так, чтобы не терять внутреннюю целостность и устойчивость.

Человек, способный удерживать этот хаос неопределенности внутри себя и при этом оставаться надежной опорой для других, часто становится лидером. За ним идут не потому, что он знает абсолютную истину, а потому, что рядом с его тишиной чужая тревога наконец находит свой психологический контейнер.

Впрочем, здесь кроется и ловушка. Потому что сомнения могут стать не только спутниками сложности, но и убежищем от выбора. Можно бесконечно уточнять, проверять, анализировать и ждать момента полной ясности. Тем более, что часто решения приходится принимать раньше, чем такая ясность появляется. Переложить ответственность за свои выборы тогда на Другого может быть крайне соблазнительно. Риск начать жить по чужим лекалам резко возрастает, но замечаем мы это далеко не сразу.

Наверное, зрелость заключается не в отсутствии сомнений. И не в способности всегда находить правильные ответы. Скорее в готовности жить среди противоречий, признавая ограниченность собственного взгляда, не требуя от себя абсолютной правоты и всё же сохраняя способность выбирать. Потому что некоторые вещи становятся понятнее только после того, как выбор уже сделан.

Если вам, как и мне, интересна тема эстетики и присутствия в психотерапии и жизни, то вот моя новая статья про интересную идею британского психоаналитика Кристофера Болласа, которая сплелась с важным принципом редактуры текстов и картиной Одилона Редона, французского художника-постимпрессиониста, одного из основоположников символизма в изобразительном искусстве.

Здесь я лишь добавлю, что гештальт-терапия родилась на стыке гештальт-психологии, феноменологии, психоанализа и различных видов искусства, уходя корнями в театр, литературу и философию.

Основатели гештальт-подхода создавали его не в академических лабораториях, а в богемной среде Нью-Йорка 1950-х годов.

Создатель метода Фриц Перлз в молодости серьезно увлекался театром. Он учился у великого режиссера Макса Райнхардта. Из театра в гештальт-терапию пришли понятия «актуального действия», перформанса, экспериментов и знаменитая техника «пустого стула».

Соавтор Перлза, Пол Гудмен, написавший теоретическую часть метода, был известным писателем, поэтом и литературным критиком своего времени.

Лора Перлз (жена Фрица Перлза) была ключевой фигурой, которая напрямую соединила гештальт-терапию с миром искусства.

Если Фриц давал методу напор и театральность, то Лора привнесла в него глубокое понимание эстетики, музыки и телесной пластики.

Лора была профессиональной пианисткой. Она глубоко понимала концепции ритма, паузы, гармонии и резонанса. В терапию она перенесла идею о том, что сессия похожа на совместную музыкальную импровизацию.

Лора серьезно изучала экспрессивный танец (Ausdruckstanz) и сотрудничала с пионерами этого направления. Отсюда в гештальт-терапию пришло пристальное внимание к позам, жестам, дыханию и телесной экспрессии клиента.

Лора сформулировала важнейший терапевтический принцип: «Без достаточной поддержки нет свободного движения». Эту метафору она взяла напрямую из танца и балета.

В Германии, а затем в Нью-Йорке Лора дружила с художниками, поэтами и философами. Она считала, что хороший терапевт должен быть разносторонне развит в искусстве, чтобы понимать сложность человеческой души.

В популярной психологии сейчас модно ругать перфекционизм. «Примите свою неидеальность», «позвольте себе ошибаться», «хватит себя грызть»…

Но давайте признаем очевидное. Перфекционизм — это то, что нам помогает делать что-то исключительное. Ещё он часто спасает жизни (как впрочем и пытается забрать), а порой и удерживает наш мир от катастрофы.

Когда кто-то проектирует мост, по которому едешь, или пишет код для тормозной системы машины — я меньше всего хотел бы, чтобы автор в процессе «расслабился и разрешил себе побыть неидеальным». Здесь мне нужен маньяк. Человек, который перепроверит всё триста раз, просто потому, что внутренний критик не затыкается ни на секунду. И это уже превратили в обязательную для выполнения инструкцию.

Именно этим внутренним цензорам мы обязаны всем ужасным и лучшим (не всем конечно), что у нас есть. От безупречно работающих технологий до текстов и музыки, от которых мурашки по коже.

Перфекционизм — мощнейший эволюционный и личный двигатель.
Но у этого двигателя есть страшная цена. Он крайне полезен для тех, кто пользуется результатом, и он же выжигает изнутри того, кто его носит.

Это вечная жизнь как на экзамене, где кроме «отлично» оценки не принимаются. Я знаю это состояние слишком хорошо — и по работе, и по себе, когда часами переписываю один и тот же текст для сайта или этого канала.

Как не дать этому критику сожрать себя окончательно? Как оставить себе право просто жить или даже иногда создавать крутые вещи, но при этом перестать изводить себя нескончаемым надо или должен?

Об этом парадоксе я и написал статью на примере жизни двух гениальных перфекционистов. А также истории одного музыкального произведения, которое меня и вдохновило на этот лонгрид. И про то, как с этим работает терапия.

Если вам знаком этот внутренний голос, который никогда не бывает доволен, — мне кажется, текст про перфекционизм не оставит вас равнодушными. Эта статья сейчас самая свежая в потоке моих заметок на сайте - но там уже вполне себе целая коллекция собирается на разные темы. Поэтому я сделал единую карту, на которой видно как заметки соотносятся с частыми темами в психотерапии и всё это собирается вокруг методологических осей моего подхода. Из примеров - там есть совсем короткое экзистенциально-ироничное эссе про то сколько ни налаживай жизнь, она всё норовит развалиться (хотя я конечно пишу, что налаживается – и это в общем-то тоже правда). А есть и прям тяжеловесный лонгрид, собранный из моих разного времени постов, про феноменологию горевания, скорее для терапевтов и то не уверен, что кто-то это вообще осилит, хотя мой внутренний перфекционист не ослабил хватку пока я его не закончил. И это как раз тот случай когда я нисколько об этом не жалею, потому что материал получился основательным. И по нынешним временам актуальным.

В общем мой внутренний перфекционист передает привет вашему и желает интересной недели!