Кризис в любви

Иногда любовь меняется не из-за громких ссор и не из-за предательства.

А от едва заметного смещения света.

Как если бы ранним утром туман над рекой стал тоньше и сквозь него начали проступать очертания берега. Того самого берега, который все время был здесь. Просто раньше мы смотрели не на него.

В начале отношений мы редко встречаем самого человека. Скорее собственную тоску, надежду, ожидание чего-то давно утраченного и почти забытого. Кажется, что нашел человека. Но часто находишь обещание. Обещание, что теперь всё будет иначе. Что исчезнет тревога и внутренний холод. Что завершится какое-то давнее ожидание, которому трудно подобрать имя.

Поэтому любовь бывает такой ослепительной. Но освещена она не другим. Она освещена желанием.

А желание устроено странно. Оно движется не столько к человеку, сколько вокруг того, чего ему недостает. Поэтому рано или поздно другой начинает освобождаться от роли, которую мы ему назначили.

Перестает быть ответом. Перестает быть спасением. Перестает быть гарантией того, что жизнь наконец сложится правильно.

И тогда приходит кризис. Не потому, что любовь закончилась. А потому, что заканчивается фантазия.

Сначала это переживается как раздражение, разочарование или усталость. Но если удается задержаться в этом разрыве, становится заметным нечто иное. Никто не способен избавить нас от той внутренней незавершенности, с которой приходишь в отношения. Не потому, что люди плохо любят. А потому, что любовь никогда и не была предназначена для решения этой задачи.

Мы приходим в отношения как в убежище. Но остаемся в них только когда перестаём требовать спасения.

Кризис любви часто ощущается как катастрофа. Но рушатся не столько отношения. Сколько смысл, который мы на них возложили. Рушится иллюзия о законченной форме. Уходит фантазия о том, что другой сможет окончательно спасти.

Но в этом разрушении есть своя красота. Красота вещей, которые перестают притворяться. Трогающая не восторгом. Не одержимостью. Не романтической мечтой. А возможностью оставаться рядом с другим человеком без необходимости переделывать его, а значит и себя, под тесные рамки прошлого. 

Возможно, кризис любви нужен не для того, чтобы разрушить отношения. А для того, чтобы растворить в них то, что мешает дышать. Хотя часто получается лишь сломать.

Когда человек приходит в психотерапию, ему далеко не всегда понятно, что такое базовые эмоции, что значит их переживать и как на них можно опираться в жизни. Из своих заметок разных лет собрал, как мне кажется, вполне удачную базовую статью (15 минут чтения) об этом. Со спокойной совестью могу рекомендовать её для прочтения тем, кому важно быстро структурировать свои мысли на эту тему, в том числе и для того, чтобы, при необходимости, дать выжимку клиенту или чтобы он прочитал сам. Хороших книг на эту тему много, а вот небольших статей именно с терапевтическим уклоном я не видел.«Зачем нам эмоции и как с ними жить» →

Антонино Ферро, Джузеппе Чивитарезе «Аналитическое поле и его трансформация»

Прекрасно написанная и красиво изданная книга итальянских психоаналитиков. Из неё я узнал, что психоаналитическая концепция поля в 60-е годы родилась из теории Курта Левина и что психоаналитики тоже читают Мерло-Понти. И много что ещё интересного.

«Поле рассматривается как то, что существовало изначально; и как только встреча состоялась, она проявляется в виде предварительного наброска отношений с другим человеком. Между эго, которое знает, даже если оно не является хозяином в собственном доме, и другим, который также не является хозяином в своем доме, незаметно возникает нечто третье. Субъект и объект больше не противопоставляются, а рассматриваются как компоненты единой системы… Однажды возникнув, поле начинает жить собственной жизнью. Оно существует отдельно от субъектов, которые его породили, в том смысле, что оно представляет собой нечто большее, чем сумма исходных компонентов».

Похоже на то, как мы видим поле в гештальт-подходе?

Написал статью о том, как связаны между собой теория поля в психоанализе и гештальт-терапии «Архитектура полевой терапии» →

Есть вещи, от которых рефлексирующие люди часто хотят избавиться.

От своего эгоизма.
От достигаторства.
От стремления доказывать, что я чего-то стою.

Мы часто смотрим на эти состояния как на проявления незрелости. Нам кажется, что психологическое развитие должно вести нас к спокойствию, принятию и отказу от борьбы.

Но чаще происходит обратное.
Человек, который слишком быстро пытается стать мудрым, может просто научиться лучше объяснять собственное бессилие.

За смирением иногда скрывается не принятие, а невозможность бороться.
За отсутствием амбиций — не свобода, а страх хотеть.
За отказом от превосходства — не скромность, а убеждение, что тебе нечего предложить миру.

Но чтобы однажды действительно отпустить важность быть первым, сначала нужно узнать, что значит, как минимум, хотеть победить. Чтобы перестать доказывать свою ценность, нужно хотя бы однажды рискнуть ее доказывать. Чтобы встретиться с собственными ограничениями, необходимо почувствовать собственную силу.

Психологическое взросление начинается не с отказа от себя неудобного, а с готовности принять это в себе. Стать тем, кем ты боялся прослыть. И только потом обнаружить, что даже это не является окончательным ответом.

Один из самых красивых образов этого пути оставил Фридрих Ницше в своей притче о трёх превращениях человеческого духа. Здесь в канале несколько лет назад я выкладывал этот отрывок. Периодически я к нему возвращался и размышлял.

В статье «Невозможно оплакать то, чего у тебя не было» я глубже, на стыке нескольких психологических оптик, развернул идею о превращениях человека через метафору Ницше, исследуя через неё парадоксы взросления: мы не можем вырастать над собой, пока не признаём то, из чего состоим, а ещё раньше – не можем по-настоящему встретиться с собой, пока не пройдём через столкновение и встречу с Другим.

Мы редко спрашиваем, была ли дружба настоящей, если она закончилась. Но почти всегда задаём этот вопрос о любви. Почему?

Мы привыкли думать, что страдаем из-за потерь. Из-за того, что что-то заканчивается.
Но значительная часть человеческой жизни вообще состоит из вещей, которые не длятся вечно: разговоров, поездок, встреч, периодов вдохновения и даже прежних версий нас самих.

И всё же мы не считаем их бессмысленными только потому, что они оказались временными.
Более того, некоторые вещи продолжают оставаться важными спустя годы после того, как закончились.

Возможно, дело в том, что нам важен их след.

Не только как память. Потому что память тоже постепенно меняется, стирается и переписывается.
И всё же некоторые встречи продолжают что-то значить для нас даже тогда, когда от них почти ничего не осталось.

Почему одни отношения мы готовы ценить за то, чем они были, а другие словно должны доказывать свою ценность именно тем, что не заканчиваются? Почему дружба может оставаться значимой, даже став частью прошлого, а любовь так часто оказывается связана с надеждой на продолжение?

К чему ведут нас следы любви?
И почему мы порой храним то, что хотели бы забыть, и забываем то, что мечтали сохранить?

Мой неполный ответ в статье «Следы» →

Одно из важных слов в моём терапевтическом словаре — забота. Очень понятное слово. Возможно, поэтому мы редко останавливаемся и спрашиваем себя: а что именно мы в него вкладываем?

Причём интересно, что смысл здесь лучше употреблять во множественном числе. Потому что забота оказывается гораздо больше, чем просто поддержка, внимание или желание сделать другому хорошо.

Когда речь заходит о близких отношениях, забота часто оказывается одним из первых ожиданий от партнёра. «Мне важно, чтобы обо мне заботились».

И это действительно важно.

Но в работе с парами я часто вижу другую сторону этого вопроса: насколько сложно бывает человеку самому быть в заботливом отношении к себе. Замечать себя. Понимать свои ограничения. Не требовать от себя невозможного. Знать, что для него действительно важно.

И тогда незаметно возникает ситуация, когда Другой становится ответственным за то, что мы сами пока не умеем себе дать.

В этом нет чего-то неправильного. Наверное, это одна из самых человеческих трудностей. Мы узнаём себя не только внутри себя, но и через отношения с другими.

Не случайно Лакан говорил, что любовь — это дар того, чего у нас нет, тому, кто об этом не просит.

Но, возможно, зрелая забота начинается не с того, что другой наконец становится тем, кто может закрыть все наши нехватки.

А с постепенной способностью быть рядом с собой — и из этого места встречаться с другим человеком. Потому что тогда забота перестаёт быть требованием или ожиданием.
Она становится чем-то, что можно разделять.

И это совсем не означает, что нам больше никто не нужен. Нет ничего более человеческого, чем радость от того, что в момент усталости, боли или невозможности справиться другой человек может просто быть рядом и позаботиться о нас.

Это не слабость и не зависимость. Это тоже часть заботы.

В статье «Забота»→ я размышляю о неочевидных связях, которые скрываются за разными слоями этого слова — и почему настоящая забота иногда не только утешает, но и помогает встретиться с тем, от чего мы привыкли убегать.

Мы ждём перемен. Но что если ожидание — не просто время до начала настоящей жизни?

К ожиданию можно относиться не только как к томлению или вынужденной паузе. Мы можем попробовать сделать его пространством внимания, где всматриваемся: что требует времени, что требует действий — и каких именно; а что, возможно, стоит отпустить.

Думаю, важно научиться жить с ожиданием, но не отдавать ему всю свою жизнь. В том числе и потому, что прямо сейчас мы тоже живем. И повторов не будет.

Мои неокончательные размышления в новой статье «Ожидание» →

Близость — это встреча, в которой оживают новые версии каждого из нас

Мы часто ищем человека, с которым, как нам кажется, будет хорошо, пытаясь заранее понять, насколько мы совместимы и подходит ли он к той жизни, которую мы уже представили.

Но в реальности всё происходит иначе. Мы сталкиваемся, идеализируем, а потом пытаемся подогнать друг друга под свои ожидания. Не замечая, что между нами, с первых мгновений, возникает нечто третье — пространство, в котором мы начинаем по-новому говорить, думать, дышать. Пространство, которое предлагает нечто большее — шанс чуть глубже освоить себя, сталкиваясь с разными гранями своих проявлений.

В это поле отношений мы приносим свою историю, страхи, привычные способы любить и защищаться. Но оно неизбежно меняет нас в ответ, прежде всего через соприкосновение с иным в Другом.

Рядом с одним человеком затихает то, что долго было в напряжении. С другим просыпается смелость, о которой мы не подозревали. С кем-то мы наконец нарушаем многолетнее молчание, а где-то на поверхность выходят тревоги, которые долго оставались скрытыми. Каждый союз — это многослойное зеркало, в котором мы вдруг обнаруживаем свои неизвестные, непроявленные, а порой и тщательно спрятанные стороны.

Трудности начинаются, когда мы пугаемся этой новизны и пытаемся удержать наиболее безопасную форму связи. Но близость — это не объект, который можно изучить и настроить. Это живой процесс со своим ритмом, в котором продолжают раскрываться — по-разному и часто асимметрично — оба человека.

Настоящая связь углубляется не тогда, когда мы всё знаем друг о друге, а когда остаемся заинтригованы и внимательны к тому живому, что возникает между нами и меняет каждого, по-своему.

Из такой Встречи невозможно выйти прежними. Любовь не просто соединяет двоих — она будит в нас тех, кто никогда бы не проявился так в одиночестве. Но какой смысл придать этим рождающимся версиям себя и как распорядиться этим опытом — каждый выбирает сам.

—
Если вам близок такой взгляд на отношения, про мой подход к парной терапии можно прочитать здесь →

Мы привыкли искать причины своих переживаний в событиях, отношениях или собственном характере. Но иногда тревога усиливается вовсе не потому, что происходит что-то странное. Часто тревожность становится громче, когда человек давно не ел, плохо спит, живет в постоянном напряжении или слишком долго остается один.

Есть простое правило HALT: голодный, злой, одинокий, уставший — в этих состояниях нервная система становится менее устойчивой. Нам сложнее выдерживать неопределенность, регулировать эмоции, сопротивляться импульсам и сохранять внутреннее равновесие. Поэтому забота о себе — не роскошь, а базовый способ не доводить свою психику до состояния, в котором она начинает видеть угрозу там, где еще вчера ее не было. Но, это только начало, фундамент. Даже понимая, что происходит, многие продолжают жить так, словно обязаны справляться с любыми нагрузками. Игнорируют усталость, обесценивают собственные пределы, стыдятся своей уязвимости. Они воспринимают особенности своей нервной системы как личный недостаток, который нужно преодолеть.

За этим часто стоит убеждение, что зрелость означает стать человеком, который должен справляться со всем, как будто он универсальный солдат, не имеющий ни своей индивидуальности, ни особенно трудных моментов, ни ограничений.  Но мы все разные, и различия могут сильно влиять на способность переносить стресс, боль, неопределенность, одиночество или отсутствие удовольствия. Кто-то быстрее истощается. Кто-то особенно чувствителен к зависимости. Кто-то с детства живет с более тревожной нервной системой. Какой бы ни была их природа, именно с этой психикой нам предстоит прожить всю жизнь. Понять себя — значит узнать не только свою историю, но и собственную природу.

И это скорее не внешнее знание, а узнавание себя во всей полноте, постепенно освобождающее от бесконечной войны с собой. Вместо попыток стать человеком с другой нервной системой мы учимся жить с той, которая есть. Часто этому мешают способы защиты, которые когда-то помогли нам выжить. Они учили не чувствовать усталость, не признавать ограничения, постоянно требовать от себя большего. Возможно, именно благодаря им мы многого добились. Но со временем они начинают работать против нас, превращая внутреннюю требовательность в безжалостность прежде всего к самому себе.

И кажется, что сочувствие к себе возникает когда мы начинаем замечать и признавать свою уязвимость. Во-многом это действительно так, но есть и обратная — именно сочувственное внимание позволяет увидеть себя достаточно ясно. И тогда забота о себе перестает быть техникой повышения эффективности или способом улучшить настроение. Она становится формой уважения к собственной жизни — той единственной, которая нам дана.

Но иногда за этой бесконечной требовательностью к себе скрывается не дисциплина и даже не стремление к развитию. Гораздо глубже может жить хроническое переживание собственной недостаточности, ощущение, что с тобой изначально что-то не так и потому нужно все время становиться лучше, сильнее, успешнее, чтобы наконец заслужить право быть собой. Пожалуй, именно с этим психотерапия чаще всего и работает. Не для того, чтобы однажды полностью избавиться от этого чувства, а чтобы научиться замечать его, выдерживать и не позволять ему полностью определять свою жизнь.

Постепенно что-то очень глубоко расслабляется. И тогда человек перестает только приспосабливаться к миру. Появляется возможность выстраивать свой собственный способ жить, работать, любить, быть с другими. И удивительным образом мир начинает откликаться на это не только требованиями. Обнаруживается место и для уважения, признания, искреннего интереса к тому, кто ты есть. Не всегда, не со всеми, не постоянно. Но однажды пережив такой способ быть в мире, мы начинаем писать свою жизнь иначе.

Здесь мне вспоминаются слова Антона Павловича Чехова в письме своему брату: «Не зализывай, не шлифуй, а будь неуклюж и дерзок».

🎼 Желание как мелодия.

Откуда берется желание? Обычно мы задаём этот вопрос так, будто желание уже где-то находится внутри нас, а наша задача — его обнаружить. Но если посмотреть на желание из полевой перспективы, сама постановка вопроса немного меняется.

В поле нет жёсткой границы между человеком и тем, что его окружает. То, что происходит «во мне», постоянно связано с тем, что происходит между мной и другими, с ситуацией, в которой я нахожусь, с отношениями, языком, культурой, историей. Мы не сначала существуем отдельно, а потом вступаем в контакт с миром. Мы всё время становимся собой в этом контакте.

Поэтому желание может возникать примерно так же, как возникает мелодия во взаимодействии нескольких инструментов. Её нельзя обнаружить внутри одного из них. Она появляется из их отношения друг к другу — и при этом становится чем-то новым.

Это и есть, пожалуй, один из смыслов эмерджентности: целое приобретает свойства, которых не было у отдельных частей.

Встреча с другим человеком тогда может сделать гораздо больше, чем просто показать мне уже существующее желание. В самой встрече иногда возникает такое, чего прежде не было ни во мне, ни в другом. Новый интерес. Новая возможность. Неожиданное направление жизни. Даже новая версия самого себя.

И здесь принцип недвойственности приобретает вполне практический смысл. Моё и чужое, внутреннее и внешнее, человек и среда продолжают различаться, но перестают мыслиться как полностью независимые друг от друга сущности. Они образуют единую динамику, в которой постоянно что-то возникает.

Тогда вопрос «чего я хочу?» можно дополнить другим:

«Как возникает моё желание?»

Мне кажется, для осознавания себя это интересный сдвиг. Иногда мы пытаемся найти желание внутри, при этом интересно посмотреть и на то, насколько разные желания возникают в отношениях с разными людьми.

И, возможно, именно поэтому некоторые важные вещи в жизни приходят к нам не как найденные ответы, а как нечто, чего раньше даже не было в нашем поле возможностей, пока не появляется определенный человек, новые обстоятельства жизни, сдвиг парадигмы, изменение отношения.

С этой точки я и подошёл к одной из самых известных лакановских формул — «ne pas céder sur son désir». В статье «Не уступать в своём желании» → я попробовал посмотреть, что происходит с этой формулой, если перестать понимать желание как нечто исключительно «моё» и увидеть его в пространстве отношений и встречи с Другим.

Мы редко относимся к любопытству всерьез.

Обычно его считают чем-то наивным. Не знанием, не мудростью, не любовью и даже не желанием. Чем-то почти детским. Но, возможно, именно любопытство позволяет взрослым не закостенеть в своем опыте и оставаться живыми. Когда мы говорим, что потеряли интерес к жизни, мы редко имеем в виду саму жизнь. Чаще всего мы говорим о потере интереса. Но ещё раньше пропадает любопытство.

Мир остается прежним. Люди по-прежнему рядом. Работа, отношения, привычные занятия могут оставаться. Но исчезает интонация удивления. И любопытства. Что-то перестает звать дальше. Мы уже знаем все ответы. Или нам кажется, что знаем. Возможно, поэтому любопытство так тесно связано с неопределенностью. Чтобы оставаться любопытным, важно отказаться от мечты окончательно всё понять.

К сожалению счастье, как возможность быть понятым, так быстро может превращаться в свою противоположность – стать окончательно понятным. Потому что быть понятым — значит быть замеченным, увиденным, интересным. Но быть понятым окончательно — значит оказаться завершенным. А завершенное перестает интриговать, интересовать, удивлять, перестает вызывать любопытство.

Любопытство живет только там, где остается неизвестное. Неизвестное в другом человеке. Неизвестное в мире. Неизвестное в самом себе. А мы в попытках вернуть себе контроль над жизнью так часто незаметно избавляемся от него, создавая объяснения, диагнозы, теории, идентичности. Всё то, что помогает сделать мир понятнее, но вместе с тем и меньше.

И тогда, в какой-то момент я могу начать жить исключительно внутри собственного объяснения. Уже зная, кто я, почему я такой, что произошло, чего хочу. Как будто однажды сделал фотографию себя и каждый раз смотрю на нее. Вместо зеркала.

И тогда незаметно исчезает самое интересное. Возможность удивиться самому себе. А потом и другим.

Мне кажется, это одна из самых недооцененных человеческих способностей. Не измениться. Не исправить. Не найти себя. А удивиться себе. Заметить в себе то, чего раньше не замечал. Увидеть желание там, где казалось, что его больше нет. Услышать мысль, которая не укладывается в привычную историю о себе. Поймать движение, которое не соответствует понятному образу.

Любопытство часто начинается здесь: не с поиска ответов, а с готовности жить рядом с вопросом. Может быть, поэтому оно так близко к игре. Играющий человек не знает заранее, чем закончится игра. Именно это делает ее увлекательной. Любопытный человек тоже не знает заранее, кем окажется через некоторое время. К счастью. Потому что многие наши ответы оказываются гораздо скучнее вопросов, из которых они родились.

Когда мы говорим о теории поля в психотерапии, одно из самых важных слов, помогающих понять эту концепцию — эмерджентность.

На первый взгляд это слово звучит сложно и непонятно. Но за ним скрывается очень интересный и красивый смысл. Само слово происходит от латинского emergere — «выныривать», «появляться из глубины», «становиться видимым». Отсюда английское emerge — проявляться, возникать. Первоначально так могли описывать остров, проступающий из тумана, или корабль, который постепенно появляется из-за горизонта. То, чего раньше не было видно, становится различимым.

Позже философы начали использовать это слово для описания совсем другого явления. Они заметили, что иногда целое приобретает свойства, которых нет ни у одной из его частей по отдельности. Вода — хороший пример. Ни атом водорода, ни атом кислорода сами по себе не обладают теми свойствами, которые появляются, когда они соединяются. Возникает новое качество, которое невозможно обнаружить, рассматривая каждый элемент отдельно.

То же самое происходит и в человеческих отношениях.

Есть два человека. Каждый приходит со своей историей, характером, желаниями и страхами. Но встречаясь, они создают нечто, чего раньше, казалось бы не существовало. Постепенно между ними складывается особая динамика: появляются привычные способы приближаться и отдаляться, спорить и мириться, поддерживать друг друга или причинять боль. Эти закономерности уже невозможно объяснить только особенностями одного из партнеров. Они рождаются в самой встрече. Именно поэтому в терапии мы исследуем не только внутренний мир каждого человека, но и то, что возникает между людьми.

Мне особенно нравится исходное значение слова emergere. Оно напоминает, что терапия — это не столько создание чего-то нового, сколько процесс, в котором постепенно становится видимым то, что уже существовало, но долго оставалось скрытым. Иногда самое важное не приходит извне — оно просто выходит на поверхность.

Любопытно, что английские emergency — «чрезвычайная ситуация» — и emergence — «проявление», «возникновение» — происходят от одного латинского корня emergere. Возможно, это не просто языковое совпадение. Очень часто именно кризис становится моментом, когда скрытая динамика отношений, личности или самой жизни впервые выходит на поверхность. То, что долго оставалось незаметным, наконец становится видимым.

Возможно, именно поэтому хорошая терапия редко ощущается как получение нового знания. Скорее возникает чувство: «Это ведь всегда было. Просто раньше я этого не видел».

Кризисы неизбежны. Но далеко не всегда потому, что жизнь внезапно меняется. Иногда они возникают потому, что мы слишком долго сопротивляемся изменениям. Мы держимся за привычные способы жить, любить, понимать себя, даже когда они перестают соответствовать жизненным вызовам. Но внутреннюю динамику невозможно бесконечно удерживать под поверхностью. Она продолжает искать выход.

Изменения в отношениях происходят не потому, что резко появляется что-то новое. Скорее в связи с появлением новых людей и обстоятельств, становится сложнее удерживать взаперти витальную энергию желания, которая ищет лазейки и находит их. Но приходится иметь дело с последствиями большей полноты проявления себя и другого. И выборов каждого.