Напишу про один фильм прошлого года, который прошел как-то мимо массовых радаров, как мне показалось. А фильм просто чудесный во многих плоскостях - как снят, по актерской игре, по сценарию и темам, которые затрагивает. Я сам не сразу захотел его смотреть, когда натыкался. Потому что снят он по рассказу Стивена Кинга. А ужасы всякие я никогда не любил. Но «Жизнь Чака» на поверку оказался совсем не ужастиком и даже не фантастикой, которой поначалу притворяется. Это скорее глубоко экзистенциальная и, во многом, терапевтическая картина о всей нашей жизни.

Я посмотрел этот фильм уже три раза. Первый - был просто впечатлен. Второй - чтобы лучше понять метофору фильма. Потому что фильм можно увидеть и понимать по-разному. А в третий раз уже замечая детали, отсылки и подсказки, рассыпанные и перемешанные вне очевидной хронологии. В некотором роде это сильно похоже на то как в психотерапии мы часто движемся в обратном или хаотичном хронологическом порядке жизненной истории, а иногда и заходим не по одному кругу в одни и те же события. Проходя и проживая самые трудные места порой лишь в приближении и прикосновении к бессознательному. Вот и этот фильм можно увидеть как метафору бессознательного, как сон наяву, где поначалу трудно понимать происходящее, но чем внимательнее всматриваешься в него, тем яснее в спутанном и сгущенном ландшафте постепенно проступают очертания того важного, что часто не удается замечать и понимать в поверхностной спешке ежедневных забот.

Для меня этот фильм еще и красивая репрезентация психоаналитической теории объектных отношений, когда, если очень упростить, важные взрослые из детства, а потом и все остальные люди как их причудливые отражения, прорастают внутренними объектами нашей психологической вселенной, из паттернов взаимодействия с которыми и в непрерывных диалогах с которыми мы и живем, и умираем. В этом смысле «Жизнь Чака» - фильм из той же когорты фильмов что и «Все страхи Бо», «Всё, везде и сразу», «Думаю, как всё закончить», «Синедокдоха, Нью-Йорк» и других, где проекции близких и важных людей и их влияние на главного героя выносятся как отдельные персонажи на кинематографическое полотно, сплетаясь, перекручиваясь, собираясь постепенно в единую логику жизни главных героев.

Этот фильм прекрасен еще и тем, насколько тонко и бережно он реабилитирует ностальгию и грусть, которые мы часто не признаем и стараемся вытеснить, отодвинуть, заменить чем-нибудь более позитивным, активным, привычным и понятным. Здесь же показано насколько трудным и все-таки жизнеутверждающим в итоге может быть примирение с неизбежностью смерти. Особенно если удается проживать признание нашей ценности в глазах других - в фильме это показано через странные рекламные билборды и поиски их источника и смысла, и то как они, даже когда совсем пропадает электричество, пугающе настойчиво излучают благодарность за прожитые годы.

Каждый человек создает свой собственный мир, из осколков и отражений других, и часто пока нет достаточной освоенности в своей внутренней Вселенной, мы можем чувствовать одиночество, пустоту и бессмысленность всего этого калейдоскопа событий под названием жизнь. Но бывает и так, что смысл внезапно обретается не когда мы понимаем что-то логически, а когда, порой неожиданно и спонтанно, включаемся всем собой в свой собственный танец здесь и сейчас, в прямом и переносном смысле, в танец, который нам предлагает жизнь и который неожиданно может соединять в себе всё самое ценное и важное. Такая вот парадоксальная теория изменений.

Давно хочу написать про то, как происходят изменения в терапии. Хотя что особо писать - посмотрите за окно, на то как куролесит погода и многое сразу становится понятно: вроде очевидно, что если смотреть системно и вдолгую - есть определенные закономерности смены сезонов, но когда наблюдаешь это непосредственно, изнутри, то кажется что всё это, конечно, мягко говоря вранье - зима (или подставьте нужное) никогда не закончится. А потом бац, и неожиданно оттепель, а потом опять, бац - и снова непонятно откуда мороз и метель. Конечно, если видеть глобальную картинку смены атмосферных фронтов и чего-то такого еще, то, понятно, что есть на то очевидные причины. Только кто кроме синоптиков это видит и понимает? И даже они лишь свидетельствуют происходящее. Ну может чуть-чуть раньше чем все остальные это начинают замечать.

Вот и в терапии мы приблизительно знаем, что в долгосрочной перспективе, как правило, изменения происходят, но какие точно, когда и как они произойдут - точно никто предсказать не может. Знаем, что делать точно не надо - спешить и пушить эти изменения. И знаем, что делать стоит - помогать осваиваться человеку в том, что уже есть. Причем не только с тем, что очевидно заметно на поверхности, но и с тем, что часто где-то глубоко - в фоне (скажет гештальт-терапевт) или в бессознательном (скажет аналитик), понимая, что никогда полностью туда мы не проникнем, но именно благодаря соприкосновению с тканью переживаний и размышлений оттуда, изменения неведомым образом, порой совершенно неожиданно, а порой уже и нежданно, вызревают. И если на качество этого процесса мы можем как-то влиять, то на скорость точно нет.

Мудрые люди знают, что бороться с очевидным, как впрочем и закрывать глаза на реальность - небезопасно. Но мы все равно так делаем. Потому что иногда это единственный способ выживать. И тогда (не только тогда, но и вообще по ходу жизни) возникает внутренний конфликт - между тем как получалось раньше - и тем как нужно/важно/хочется сейчас. Внутренний конфликт - это двигатель изменений. Поэтому в психотерапии мы стараемся увидеть за неразрешимыми внешними конфликтами - внутренние. И получше их рассмотреть и помочь человеку освоиться в каждой из его сторон, чтобы выбирать, а не чувствовать что за тебя уже всё решили.

Но бывает и так, что выбирать происходящее мы не можем, но можем - свое отношение к происходящему. И это тоже выбор. Осознавание такого рода - это огромный качественный сдвиг в отношениях с собой, другими и жизнью. И если этого сдвига не происходит, то страдания только усиливаются. Потому что рано или поздно приходится столкнуться с неизбежными ограничениями, потерями и конечностью жизни. Поэтому часто говорят что, по большому счету, в терапию приходят злиться и горевать. В том числе и чтобы дальше получалось радоваться, глубоко и по-настоящему, а не потому что «надо быть позитивным» или «только такие люди кому-то интересны». Но без присутствия и включенности качественные изменения не происходят - человек просто проскальзывает на одном и том же месте, лишь усиливая избегание или преследование себя и других, тем самым еще сильнее цементируя свое положение.

В психотерапию люди приходят за изменениями, в том числе и за изменением качества жизни. Но постепенно становится очевидно, что смысл не столько в том, чтобы изменить что-то одно или другое, сколько в том, чтобы научиться вообще проживать изменения, которые являются неотъемлиемой частью жизни, особенно в той её части, где нам приходится признать, что без разочарования и всего веера чувств его сопровождающих, без их проживания и осмысления, без того, чтобы научится заботиться (во всей полноте этого слова - физически, материально, эмоционально, экзистенциально) о себе (и других) в трудные моменты - кардинальных сдвигов в самоощущении и жизни не происходит. Вот в этом, как мне кажется и есть самое главное в тех изменениях, за которыми приходишь в терапию - жить в полную силу, проживая неизбежные вызовы, перед которыми нас ставит жизнь, проходить насквозь их так, чтобы глядя в зеркало (и глаза важных Других) по возможности со спокойным сердцем не отводить глаза. Когда с улыбкой, а когда и со слезами. Хотелось бы, конечно, чтобы первого было больше. Но чем дальше, тем очевиднее признаю ценность и второго.

Еще каких-то лет пять назад у меня в терапии мужчин было гораздо меньше чем женщин. А сегодня присмотрелся и посчитал - ровно половина! Причем совершенно разных возрастов и профессий.

Думаю это отчасти про то как меняется отношение к терапии и понимание что такое мужественность и женственность. Эти изменения неравномерны в обществе, но в определенной его страте становятся все более очевидными.

Ну и понятное дело это про меня самого - не секрет, что терапевта неосознанно (а иногда и осознанно) выбирают как отражение своего актуального переноса и запроса на баланс особенностей личностной характерологии.

Мне такие изменения и в среде, и в себе нравятся. И вообще это очень интересно - работать и с мужчинами, и с женщинами. И с парами, в последнее время ко мне почему-то чаще стали приходить именно пары, при том, что я никогда не позиционировал себя именно как семейный психолог.

И еще одно интересное наблюдение - всё чаще я слышу про искусственный интеллект и его использование - причем от тех, с кем работаю. Некоторые используют его между сессиями для решения своих конкретных вопросов. А потом мы иногда это обсуждаем. То есть ИИ может помогать терапии, а не противопоставляться ей или конкурировать с ней. При готовности и клиента, и терапевта открыто это вносить в сессию и обсуждать.

Гештальт-подход работает с тем, чтобы вернуть присутствие туда, где контакт прерывается (или строится самим человеком таким, особым, образом, который создает трудности для реализации его потребностей здесь и сейчас. Психоанализ же сконцентрирован на там, чтобы соприкасаться с отсутствием и деконструировать перенос, чтобы яснее проникать в желание.

Решил обсудить эту мысль с ИИ. После нескольких итераций нашего общения по этой теме получилась как мне кажется довольно интересная заметка, выложу ее ниже. Но сначала, несколько слов о том, почему ИИ - отличный помощник, но слабый терапевт. Пока, по крайней мере.

Знания. Это то, в чем ИИ действительно силен. Но в терапии помогают, способствуют глубинным изменениям, меняют качество жизни не только, и даже не столько знания, сколько возможность не знать и, главное - отношения. И не просто отношения, а особые отношения. Отношения любви.

Отношения любви - в том смысле, что в этих отношениях возможно и принятие, и конфронтация; и радость, и грусть; и злость и отвращение, и страх и ненависть; и Встреча, и горевание о потерях. Отношения любви - где решения принимаются взаимно, а не один ставит другого перед фактом. Более того, терапия - это отношения конкретных людей и переноса (можно назвать это по-другому, но очевидно, что есть нечто из опыта, структурирующее контакт в настоящем). Причем в терапевтических отношениях перенос не просто разыгывается, разворачивается, но и осознается, переживается и осмысляется. И, при этом, не заменяет, не подминает, не уничтожает собой живого опыта диалога конкретных неидеальных людей здесь и теперь. ИИ пока так не может.

Более того ИИ может усугублять те дисфункциональные процессы, которые лежат в основании проблем, с которыми люди приходят к терапевту и не осознает их. Потому что ИИ работает от прямого запроса. Живой же терапевт - кроме прямого запроса еще учитывает и свой контрперенос.

Иначе говоря - какой вопрос - такой и ответ. Ответы ИИ на задаваемые, например, из нарциссического основания, вопросы могут лишь усиливать функциональное отношение к себе, и другим. Из шизоидного - укреплять отдаление и изоляцию. И так далее. Для кратковременной помощи это может и подходит. Для длительной терапии - нет.

ИИ это помощник и консультант, но не терапевт. Пока. А дальше посмотрим. Другой вопрос что многим эта разница неочевидна. Но ведь еще недавно люди (а многие и до сих пор) разницу между терапией и советами из интернета не понимали. Те, кто жаждет быстрых решений теперь переключатся на новые технологии. И кому-то в чем-то это поможет. Но тем кому это не поможет, все равно придут в терапию к Другому.

А теперь заметка по итогу общения с ИИ)

Гештальт-терапия - про восстановление присутствия через исследование ригидных паттернов в диалоге с Другим. Психоанализ - про взаимодействие с пустотой через деконструкцию переноса в аналитических отношениях. Оба пути ведут к одной цели — к этическому выбору, но через разные способы разотождествления с тем, что нас определяет.

Гештальт стремится к витальности и наполненности, восстановить прерванный цикл контакта, чтобы человек «присутствовал» в моменте всем своим весом. Психоанализ стремится к деконструкции : снять слои ложного «Я», концепций и фантазий, чтобы достичь «пустоты» — той точки, где субъект больше не порабощен своими проекциями и может встретиться с нехваткой как источником желания.

В этой логике гештальт — это про интеграцию (собрать себя), а психоанализ — про разрушение (отсечь лишнее, чтобы обнажить структуру). Но оба подхода - про любовь. Несмотря на разные векторы, эти подходы как две стороны одной медали, которые встречаются в пространстве терапевтических отношений. Вот основные точки их сближения: 

1. Фокус на отношениях.

Оба метода признают, что всё самое важное происходит прямо сейчас между терапевтом и клиентом.
В психоанализе это называется переносом: пациент проецирует на аналитика фигуры из прошлого.
В гештальте это называют прерыванием контакта: то, как клиент строит отношения с терапевтом, отражает его привычные способы взаимодействия с миром. В обоих случаях терапевт использует свои чувства как инструмент для понимания клиента. 

2. Работа с сопротивлением

Оба подхода видят в «сопротивлении» не препятствие, а защитный механизм. 
Психоанализ интерпретирует сопротивление, чтобы понять, чему оно служит.
Гештальт предлагает исследовать сопротивление как активный процесс: «Как именно вы себя сейчас останавливаете?». 

3. Сновидения как ключ

Оба метода придают снам огромное значение, но работают с ними по-разному, стремясь к одной цели — интеграции.
Анализ ищет в них скрытые смыслы и ассоциации.
Гештальт предлагает «оживить» сон, отождествляясь с каждым его элементом (стать тем самым деревом или камнем из сна). 

4. Общие корни и целостность

Оба подхода
отрицают поверхностное решение проблем и ищут глубинные динамики. Признают влияние бессознательного (хотя гештальт предпочитает термин «неосознаваемый фон»).
Стремятся к тому, чтобы человек стал более целостным. 

5. Эти пути сходятся в точке выбора.

Гештальт возвращает человеку его чувственность (эстетику существования): «Я чувствую, я здесь, я выбираю».
Психоанализ возвращает человеку его этику: «Я осознаю пустоту своих опор и принимаю ответственность за то, чем я ее наполняю».

Итог.
Там, где гештальт говорит: «Оживи то, что омертвело», психоанализ говорит: «Признай мертвым то, что никогда не было живым». В обоих случаях человек перестает быть автоматизмом и становится творцом своей жизни.

«Каждый видит в мире и людях то, чего искал и чего заслужил. И каждому мир и люди поворачиваются так, как он того заслужил. Это, можно сказать, «закон заслуженного собеседника».
А.А. Ухтомский

«Заслуженный собеседник» — это ключевая этико-философская концепция выдающегося русского физиолога Алексея Алексеевича Ухтомского (1875–1942). 

В контексте философии Ухтомского понятия «заслужить» и «заслуженный» лишены привычного оттенка награды или похвалы. Здесь это скорее психологический закон соответствия. Заслужить - значит сформировать в себе. Ухтомский считал, что наш мозг работает через «доминанты» — устойчивые очаги возбуждения. Если моя внутренняя доминанта направлена исключительно на агрессию, подозрительность или эгоизм, я буду встречать (вычленять из толпы) именно таких людей. Я «заслужил» их своим внутренним настроем.

«Заслуженный» - это тот, кто в чем-то зеркалит меня, соответствует моему текущему духовному, интеллектуальном, эмоциональному уровню. Если я не работаю над собой, моим собеседником всегда будет мой «Двойник» — моё собственное отражение в другом человеке.

Чтобы «заслужить» настоящего Собеседника (услышать реального другого человека, а не свои мысли о нем), нужно совершить усилие - «доминанту на лицо другого». Это отказ от самолюбования в пользу искреннего интереса к ближнему.

Проще говоря: мы не находим друзей или врагов случайно - мы «выстраиваем» их своим отношением к миру. Мы получаем тот отклик от реальности, на который настроен наш внутренний «приемник».

Научиться отделять, разлеплять свои привычные проекции, реакции, автоматизмы, жесткие регидные гештальты и получать больше свободы в выборе в том числе и того, кого мы «заслуживаем» - во многом именно этим и занимается современная психотерапия.

Здесь мы идем еще глубже - замечать, исследовать, перепроживать глубинные логики, процессы, чувства, часто спрятанные глубоко в фоне, ставшие в свое время защитами, адаптациями к жизненным обстоятельствам, но которые одновременно могут на определенном этапе
начинать мешать полнокровной жизни, любви, самореализации. Через Встречу с Другим - рядом, вместе, в сближении и конфронтации это становится возможным признавать, свидетельствовать, исследовать. Иногда просто быть. И тогда возможно что-то меняется.

Всматриваясь в контакт, диалог, отношения я пересоздаю своего «заслуженного собеседника», становясь не его заложником, а соавтором. Но ни «собутыльником» в метафоре зависимого (тревожный стиль привязанности) поведения, ни соучастником в метафоре антисоцального поведения (избегающий стиль привязанности).

И тогда Заслуженный Собеседник - это, прежде всего я сам, мои выборы, мои неизбежные ошибки и даже непонятные виляния хвостом во снах, играх и спонтанных актах творчества. Но теперь в том числе и чуть более осознанные движения из всей полноты себя и чуть с большей любовью к себе, жизни, другим.

P.S.
Я не считаю, что всё, что с нами случается в жизни, заслуженно. В этом смысле мне ближе экзистенциальный взгляд на неопределенность, неясность, неподконтрольность жизни и психоаналитическая теория развития. Часто мы просто заложники обстоятельств. Особенно когда речь идет о ранних годах жизни. И тем более - насилии. За рамками терапии травм и пограничных ситуаций термин Ухтомского «Заслуженный собеседник» в его концепции доминант мне кажется достаточно интересным, ярким, исторически понятным.

Несколько дней урывками, но на повторе, слушал «In your room» Depeche Mode. Песня довольно атмосферная и мрачная, по сути, про эмоциональную (не только) зависимость и переживание себя во власти Другого.

«Я зависим от твоих слов,
Живу твоим дыханием,
Чувствую твоей кожей...
Всегда ли я буду здесь?»

Конечно Depeche Mode это целая музыкальная эпоха. Но почему даже сейчас, спустя уже более 30 лет, я, как и многие, до сих пор залипаю на этой энергетике и смыслах? Дело не только в ностальгии или паттернах зависимого мышления.

Можно, конечно, называть навязчивое стремление к слиянию патологическим. Но можно увидеть и такую грань - желанное и никогда до конца нереализуемое желание единения, совместности, созвучия с Другим и чрезвычайную трудность переживания отделенности и одиночества. Конечно есть важный нюанс - дифференцирую ли я в этом месте различия и могу ли переживать уход, отход, разрыв связи с обьектом своей тяги, и при этом, не разрушаться тотально.

Но есть и другой нюанс - а как я воспринимаю нескончаемую, нехватку Другого? Нехватку соединения, которая никогда не будет в полной мере удовлетворена и не может быть окончательно и бесповоротно насыщена, причем даже как бы этот Другой ни старался?

Поэтому мы и живем с этой тоской по невосполнимому соединению и постоянно надеемся на это в отношениях с другими. Порой уже только в глубине души, закрываясь от других, не в силах выдерживать все эмоции, сопровождающие потери и неВстречи. Даже когда цинично заявляем, что совершенно в этом не нуждаемся. И дело не только в дефицитах детства и травмах. Даже в самых любящих и принимающих семьях всегда найдется место непониманию, недостижимости Другого и переживанию одиночества.

Вопрос тогда не в том, чтобы освободится от этих переживаний вообще, а, наоборот, признать их - и потребность в слиянии, и невозможность ее удовлетворить раз и навсегда. И важность Другого и его/ее всепоглощающей любви, и бесперспективность всеобъемлющего обладания этим.

Но как тогда с этим обходиться, чтобы не тонуть в этом бездонном колодце, порой каверкая свою жизнь в эрзацах любви, и не отскакивать в ужасе тотальной зависимости и поглощения, лишая себя близости и счастья?

Мне кажется искусство помогает признавать эту часть себя, переживая и тогда ослабляя ее тотальность, более того - и черпать энергию насколько это возможно от соприкосновения с этой бездной, не уходя в нее полностью, но присутствуя в неоднозначности переживания ее, скользя по тонкой грани встреч и потерь. Через грусть и разочарование. Сквозь воспоминания и надежды. Понимая постепенно, принимая и неизбежность, важность, ценность ограничений, в том числе, на этом пути.

Именно этому: замечать и переживать всю сложность, противоречивость и неоднозначность любви, где сплетается нежность и агрессия, ужас и страсть, интерес и ненависть - мы и учимся через такого рода искусство, будь то песни Depeche Mode или живопись Эдварда Мунка, поэзия Марины Цветаевой или фильмы «Дюна». Проживая раз за разом и необъяснимую тягу растворения в чем-то большем чем Я, и невозможность этим насытиться раз и навсегда. И может быть, продвигаясь (каждый в своем темпе) постепенно через эстетическое измерение жизни к этическому расширению своих выборов.

А в психотерапии выводя это еще и на уровень осознавания, получая опыт разделенности своих переживаний и, при этом, развивающей и несмертельной конфронтации с Другим. Через диалог и соприкосновение с самыми трудными местами своего опыта, в том числе и бессознательного. Никогда, впрочем, не получая однозначных раз и навсегда ответов, но каждый раз выходя их таких соприкосновений чуть более иным, чуть более живым.

Чем активнее ИИ будет входить в нашу жизнь, тем выше будет запрос на подлинность и настоящую человеческую Встречу. Люди и сейчас приходят в терапию, чтобы почувствовать живой взгляд и присутствие другого человека. Дальше это станет еще актуальнее.

По мере развития цифровых технологий будет возрастать потребность не в консультировании и рекомендациях (это ИИ может уже сейчас), а в живом контакте и присутствии рядом Другого. Люди будут приходить в терапию именно за тем, что сложнее всего рационализировать и обьяснить - но важно пережить - глубокий эмоциональный контакт с субьектностью и живыми (отчасти бессознательными) реакциями Другого и на этого Другого. И готовность об этом говорить глядя в глаза друг другу. В безопасном пространстве.

Спрос будет расти именно на сложную эмпатию, работу с переносом и межслойную коммуникацию в глубоко человеческих отношениях, где возможны сопереживание и конфронтация, резонанс и созвучие полифонии телесного, эмоционального, экзистенциального.

А интеллектальное и рекомендательное сопровождение возьмет на себя ИИ, использовать который будут и терапевты, и клиенты. Скоро ИИ сможет замечать паттерны контакта или едва уловимые изменения в дыхании и позе клиента, которые мы возможно пропустили в моменте.

Проактивные ИИ-агенты будут сами находить лингвистические маркеры (например, частое использование определенных метафор или оговорок) на длительной дистанции в 10–20 сессий и за рамками сессий и давать рекомендации в режиме реального времени.

На сессию мы будем приходить вооруженные большим количеством собранной ИИ информацией и уже даже скорректированным поведением и даже мышлением. Но самое глубокое всё равно будет происходить на сессии между Людьми. И тем ценнее будет умение терапевта работать на границе контакта «здесь и сейчас». Сновидение наяву в общем реляционном поле и сотворчество на сессии станет важнее рекомендаций - их ИИ предоставит мгновенно по окончанию встречи.

Что еще останется за терапевтическими отношениями? Думаю это установление границ конфиденциальности, критическое осмысление и обсуждение этических аспектов взаимодействия с ИИ, который станет незаменим. Но одновременно это же будет создавать новые риски, задачи и аспекты осмысления.

В общем интеграция цифры и человека неизбежна, но роль человеческого в терапии, мне кажется, только усилится и станет еще более тонкой, интуитивной, игровой, но подкрепленная особой компетентностью терапевта в поле человеческого опыта. И умением использовать ИИ.

Главное за время постепенного перехода и неизбежной дезориентации на волне соблазнов предоставляемых ИИ, одним важно не скатиться в уплощение и деградацию, а другим не вылететь из профессии.

Иногда я думаю - как жаль что в свои условные 20-25-30 лет я не знал того, что я знаю сейчас, благодаря своей профессии. Знаю о людях, о мире, о себе. А потом думаю, что это те знания, которые появились во мне не только и даже не столько благодаря обучению или чтению книг, хотя конечно и благодаря этому тоже конечно, но прежде всего это знания, которые проросли во мне из того, что, и главное, - как я проживал и осмыслял происходящее в моей жизни.

Разве можно это просто объяснить? Это нужно сначала пережить. Даже если я бы попытался это всё рассказать себе в свои 20, я бы скорее всего мало что смог взять и сделать частью своего мировоззрения. Потому что только проходя свою «темную ночь души» насквозь я стал по-настоящему что-то понимать. Но если все-таки попробовать сказать простыми словами, то что бы я сказал самому себе помоложе?

Пожалуй первое, что я бы сказал - твоя жизнь будет меняться каждые 12 лет постоянно. Переживать это трудно, но именно проживая и осмысляя эти изменения ты будешь с каждым новым зигзагом витком лучше понимать себя, других и жизнь. И понимание это будет прорастать из боли, любви и жизненных кризисов. Доверяй своей интуиции. Замечай повторы и паттерны, полярности и дилеммы. Сопоставляй факты, проверяй догадки, учись мыслить сценарно и многослойно. Научные исследования, искусство и сны помогут проникать глубже чем поверхностное объяснение. В этом загадочном и противоречивом мире мало что является тем, чем кажется на первый взгляд.

Второе, что мне кажется важным. Нет ничего идеального. Ни жизни, ни работы, ни друзей. Самые сильные для дружбы, дел и любви люди - открытые к своей уязвимости и неосовершенству и, при этом, способные плакать, не чувствуя себя плохими. Важно быть не идеальным, а достаточно хорошим. А для этого иногда придется быть достаточно плохим - в том смысле, что важно уметь говорить «нет» неподходящему и принимать ограничения своих выборов. Но приготовься и к тому, что сколько не выбирай, многое будет происходить как получится.

При этом жизнь, конечно, удивительно прекрасна. Пытаться игнорировать свои желания и радости жизни глупо и бессмысленно. Ведь в жизни не будет повторов, то, что происходит прямо сейчас уже не повторится. Более того это ограниченное по времени ценностное предложение и мы не знаем точно когда оно закончится. Но жизнь - это еще и марафон, требующий выдержки и подготовки. И этических выборов. И этот парадокс, между спонтанностью и устойчивостью, между фантазиями и реальностью, между физикой и лирикой - не теорема, которую надо решить раз и навсегда. Это перманентный танец хаоса и порядка. Так что живи на полную и гни свою линию, но все же прислушиваясь и принюхиваясь к происходящему внутри и снаружи. Не спеши, когда быстро бежишь, картинка смазывается.

Ничто человеческое ни тебе, ни другим не чуждо. Вопрос лишь обстоятельств в которых оказываешься, того, насколько ясно слышишь всю полноту своих переживаний, в том числе и то неприглядное, что старательно пытаешься скрывать от себя и других. И выборов, которые делаешь. Самые ужасные поступки, которые совершают люди - когда они говорят себе - у меня нет выбора. Поэтому так важно по-возможности видеть себя (и других) во всей полноте. И научиться заботиться о себе (и тогда лучше получится о других) из этой полноты, признавая впрочем, что все равно что-то будет упущено. Так что не суди строго, ни себя, ни других, каждый делает что может и никто не идеален.

Главное чему тебе предстоит научиться - это заботится, а не преследовать. Сочувствовать, а не обвинять. Конфронтировать, но не уничтожать. И начать с себя. Жизнь налаживается когда ее налаживаешь. Шаг за шагом. От простого к сложному. Изнутри наружу. Навстречу важным другим. С зарядкой по утрам, обедом по расписанию и разговорами по душам с теми, кто важен. Неизбежными ошибками и потерями. И без стремления изменить этот мир, что впрочем невозможно в юности если есть сердце. Но надеюсь с чуть большим философским чувством юмора с возрастом.

Получилось немного заумно, впрочем у меня по-другому обычно и не получается. Поэтому приложу еще один совет, уже не мой, да еще и положенный на музыку почти 30 лет назад. Если не слышали «Wear Sunscreen» Buz Luhrmann, выложил музыкальный трек ниже, послушайте, это прикольно. У этой композиции очень интересная история. Не буду её пересказывать, по ссылке можно почитать подробнее.

Очень часто говоря о нарциссизме не различается «злокачественный» нарциссизм и нарциссическая травма. В основе лежит один процесс, который разрешается по-разному, с разной феноменологией и разными последствиями в поведении и отношениях с другими. В гештальт-терапии мы часто описываем эти процессы через прерывания/способы построения контакта как в жизни, так и в терапевтических отношениях. При этом различие этих процессов всё равно, как я замечаю, слабо дифференцируется и тогда может звучать как «я/он/она - нарцисс!». Но различие колоссально. Более того, люди с нарциссической травмой часто входят с близкие отношения между собой и тогда кто-то один для них может выглядеть/становится как злокачественный нарцисс. Или еще более тяжелый случай когда люди с нарциссической травмой тянутся к злокачественному нарциссу в иллюзии что у него можно научится большей целостности и самоуважению. Поэтому часто когда люди попадают в «нарциссические» отношения они потом начинают активно говорить о том, как распознавать в другом (и в себе) нарциссизм, вместо того чтобы замечать свою нарциссическую травму.

Дальше напишу об этом подробнее и постараюсь прояснить эти различия, в том числе и как с ними можно работать в терапии. Как бы кратко я ни старался, получилось на несколько постов.

Если посмотреть на это через семейную динамику и прохождение эдипального конфликта, то злокачественный нарциссизм — это когда ребенок «выиграл» войну за внимание родителя, которую он обязан был проиграть, чтобы вырасти здоровым. Нарциссическая травма - когда проиграл, но не с переживанием себя как достаточно хорошего, а с хроническим стыдом. В обоих случаях родители не видят в ребенке отдельного человека. В первом случае его используют как «золотой скипетр», во втором - как «грязный коврик». В обоих сценариях подлинная личность ребенка приносится в жертву родительским комплексам. 

Чтобы лучше понимать различия далее я чуть более утрированно опишу их. В жизни эти грани могли быть не так заострены в семейной системе, подстёрты или перемешаны. Поэтому бывает трудно увидеть эти процессы ясно. Но видеть это различие важно в том числе и для того, чтобы понимать с чем работать в терапии с теми, кто часто видит себя либо нарциссами, либо их жертвой.

Злокачественный нарциссизм — это победа ценой человечности. Здесь ребенок становится инструментом родительской гордости. Его «назначили» победителем. Родитель (чаще противоположного пола) делает ребенка своим союзником против другого родителя. Ребенку внушают: «Ты — единственный, кто меня понимает, ты лучше, талантливее и важнее твоего никчемного отца/матери». Ребенок не проходит стадию здорового крушения иллюзий. Он верит, что он выше правил, выше границ и выше других людей. Так формируется «Грандиозное Я». Такой человек не чувствует эмпатии, потому что другие для него — лишь «функции» или «зрители». Он искренне убежден в своем праве эксплуатировать окружающих. Его агрессия направлена вовне: «Если мир со мной не согласен, виноват мир». 

Нарциссическая травма — это «поражение» через унижение. Здесь ребенок проигрывает не потому, что родители установили здоровые границы, а потому, что его обесценивали. Родители соревнуются с ребенком или подавляют его, чтобы на его фоне чувствовать себя значимыми. Ребенок получает послание: «Твое мнение не важно, твои чувства - глупость». Его истинное «Я» не просто не замечают, его активно атакуют стыдом. Ребенок усваивает, что быть собой — опасно и стыдно. Вместо «Грандиозного Я» он строит «Идеальное Я», до которого пытается дотянуться всю жизнь. В итоге формируются хроническая неуверенность, перфекционизм и социальная тревога. Его агрессия направлена внутрь: «Я недостаточно хорош, я должен еще больше стараться, чтобы меня не отвергли». Он сохраняет эмпатию, но она часто превращается в «сканирование» чужого настроения ради безопасности. 

Отношение к стыду. 
При злокачественном нарциссизме стыд является абсолютно непереносимым чувством, поэтому он полностью вытеснен из сознания. Нарцисс не чувствует себя виноватым или «плохим», вместо этого он включает защитную ярость. Любая попытка указать ему на ошибку или несовершенство воспринимается как нападение, на которое он отвечает агрессией, обесцениванием или местью. Его девиз: «Это не я плохой, это ты ничтожество, раз посмел так подумать». 
При нарциссической травме стыд становится базовым, фоновым чувством, которое пронизывает всю личность. Человек живет с ощущением, что он «дефектный» в самой своей сути, и его главная задача — скрыть это от окружающих. Стыд заставляет его прятаться, замыкаться в себе или бесконечно извиняться за свое существование. Его девиз: «Если люди узнают, какой я на самом деле, они отвернутся от меня». 

Отношение к другим людям. 
Для злокачественного нарцисса окружающие — это не живые личности, а шахматные фигуры или функциональные объекты. Они нужны ему либо как «зеркала», в которых он видит свое величие (восхищение), либо как инструменты для обслуживания его нужд и комфорта. Если фигура перестает быть полезной или начинает проявлять волю, ее безжалостно убирают с доски. 
Для человека с нарциссической травмой другие люди выступают в роли строгих судей. Он постоянно сканирует лица и реакции окружающих, пытаясь угадать, одобряют его или нет. Другие нужны ему не для того, чтобы ими помыкать, а чтобы получить от них временное «разрешение» быть собой и подтверждение своего права на жизнь. Его самооценка полностью находится в руках «судей». 

Внутренний дефицит. 
Основной дефицит злокачественного нарцисса — это дефицит реальности. Из-за того, что в детстве он «выиграл» эдипальную войну, он застрял в галлюцинации собственного превосходства и всемогущества. Он не видит границ своих возможностей и не понимает, где заканчивается он и начинается другой человек. Это делает его грандиозным, но глубоко одиноким в своем выдуманном мире. В случае с нарциссической травмой мы имеем дело с дефицитом любви к себе. У человека внутри нет «доброго родителя», который мог бы его поддержать. Он живет в состоянии постоянного психологического голода, вынужденный искать внешние опоры — дипломы, похвалу, статус или идеальных партнеров, чтобы хоть ненадолго заполнить внутреннюю пустоту и унять боль от собственного «несовершенства».

Терапия в обоих случаях направлена на восстановление связи с реальностью, но векторы движения будут противоположными: одного нужно «заземлять», а другого — «доращивать». 

В случае злокачественного нарциссизма главная цель терапии — постепенное столкновение с реальностью и «растворение» грандиозных защит.

Фокус: работа с границами и эмпатией. Терапевт должен быть очень устойчивым, чтобы выдерживать обесценивание и попытки манипуляции. И при этом своим присутствием, с одной стороны, показывать то, что и как может чувствовать человек рядом, с другой — делать это с сочувствием к расщеплению клиента. Слияние и эготизм часто ключевые прерывания.

Процесс: постепенное осознание того, что «быть обычным человеком» - это не смерть и не позор. Нарцисса учат замечать других людей как живых личностей, а не как инструменты, именно через терапевтические отношения.

Сложность: самая тяжелая стадия - когда «панцирь» грандиозности трескается и под ним обнажается тот самый младенческий ужас и пустота. Поэтому так важен крепкий терапевтический альянс, ясный, регулярный сеттинг, потому что попытки отбегать, чтобы всего этого не переживать, будут настойчивыми.

При нарциссической травме задача - главным становится укрепление Эго функции Self и постепенное трансформация токсичного стыда через разворачивание ретрофлексии отвращения.

Фокус: создание безопасного пространства, где клиент впервые может быть «неидеальным» и не быть за это отвергнутым. 

Процесс: терапевт работает как скорее «добрый родитель», который «долюбливает» и принимает травмированную часть. Мы учим клиента замечать свою злость, направлять её не на себя, а вовне - на защиту своих интересов. 

Результат: трансформация «Идеального Я» (которому невозможно соответствовать) в «Достаточно хорошее Я». Человек учится прощать себе ошибки и опираться на свои внутренние чувства, а не на оценки «судей». 

В первом случае мы разрушаем иллюзию всемогущества, чтобы человек стал живым. Во втором - лечим рану ничтожности, чтобы человек обрел право на жизнь.

А теперь главное.

Это всего лишь догадки, гипотезы и возможные подсказки. Которые будут мешать, если пытаться следовать этому, игнорируя происходящее в терапевтических отношениях. Терапия это не алгоритмы, а живое присутствие рядом. Все эти классификации - лишь карта, но карта никогда не является территорией. В терапии теории часто становятся защитой самого терапевта от непредсказуемости живого контакта. Если я как терапевт заранее «знаю», кто передо мной, я перестаю видеть человека и начинаю наносить пользу, не пытаясь увидеть и понять человека.

Живое присутствие и терапевтический интерес первичнее любых схем.  Потому что боль всегда уникальна. Один и тот же «нарциссический» паттерн у двух людей может иметь совершенно разные смыслы. Для одного это способ не умереть от одиночества, для другого - возможность почувствовать самоуважение. Понять это можно только через резонанс в отношениях здесь-и-сейчас.  Самым важным фактором является не интерпретация «эдипального поражения», а то, как я, как терапевт, справляюсь с собственными чувствами - скукой, злостью или восхищением, которые клиент невольно вызывает. 

Живой процесс может потребовать от меня быть «строгим отцом» в одну минуту и «сострадающей матерью» в другую. Алгоритм этого не потянет, это вопрос интуиции и настройки на клиента, осознавания своего контрпереноса и разворачивающихся отношений между нами. Человек с нарциссической динамикой крайне чувствителен к фальши. Если он почувствует, что его «препарируют» по учебнику, это станет очередной нарциссической травмой - его снова не видят, его снова используют для подтверждения чьей-то теории.


Теория нужна лишь для того, чтобы не сойти с ума от сложности, амбивалентности, парадоксальности происходящего, но теорию лучше «оставлять за дверью», доверяя совместному проживанию опыта и своей возможности быть в неопределенности, неясности, неконтролируемости происходящего.

Более того, укрепляться теорией нужно как раз для того, чтобы не быть рабом преждевременных интерпретаций и уметь выходить за рамки шаблонов, быть способным, в том числе и немного «сходить с ума», отказываясь от стереотипного видения для совместного творческого «сновидения наяву» с человеком, чтобы слышать за непривычным, парадоксальным, непонятным то ускользающее реальное, что будучи разделенным, и делает нас по-настоящему живыми.

Бывает так, что декларируемый запрос человека (в терапии, и не только) не совпадает, а порой даже вроде бы противостоит, противоречит манифестируемой потребности. То есть я, к примеру, говорю о важности равных отношений, но в глубине есть опыт, где я нуждался в защите и не получил её, и оттуда запрос о поддержке «взывает к утолению». И вот мой сознательный запрос к Другому звучит как интерес, важность, предложение к равному партнерству и, одновременно, подспудно, неявно, но для человека чувствительного заметно, что я выражаю еще и потребность в опеке или даже защите.

На что тогда откликается терапевт (или близкий человек) зависит в этом случае от нескольких факторов. Во-первых, имеет значение собственный процесс терапевта и то как он может влиять на происходящее здесь и сейчас в терапевтических отношениях. Во-вторых, более широкий жизненный контекст самого человека. И в-третьих, способность терапевта/супервизора/ партнера улавливать, выдерживать и осознавать амбивалентность происходящего. Но идеальных людей не бывает, поэтому скорее всего свои травмы личная характерология и актуальные потребности терапевта будут неизбежно влиять на выбор интервенций (что уж говорить про просто неравнодушного человека рядом). Терапевтический вызов здесь как правило состоит в том, чтобы яснее знать свой процесс и учитывать его, а не требовать от себя идеальности.

Если удается уловить сложные амбивалентные переживания, причем то, что неявно предлагается, будет труднее уловить, то сам факт переживания амбивалетности уже может быть крайне важен. А вот удастся ли пройти глубже, сильно зависит уже от готовности обоих к обсуждению неочевидного в контексте происходящего здесь-и-сейчас. Потому что почти всегда это настолько трудно уловимые вещи, что кажется что просто «кажется». И вот здесь на помощь часто приходит язык метафор, образов или ассоциаций самого терапевта в контакте с другим.

Делиться своими «поэтическими», а не логическими реакциями всегда риск. Но все-же меньший чем если давать интерпретацию. Но все равно конечно нет ровно никаких гарантий, что это как-то откликнется или поможет процессу клиента свободнее выходить наружу, а не наоборот, усугубит «защиты». Но если относиться к этому как всего лишь эксперименту, а не стопроцентной истине, и договариваться о том чтобы попробовать, плюс иметь надежный терапевтический альянс, то это вполне может сработать.

Свободные ассоциации самого терапевта, его чувства и образы, спонтанно рождающие в контакте с человеком могут отражать бессознательные процессы клиента. И особенно это может быть важно, ценно и полезно именно когда возникает ощущение противоречивости, сложноустроенности, парадоксальности переживаний в контакте с Другим. Для этого терапевту/супервизору/партнеру требуется доверие и смелость к себе как «живому зеркалу», резонирующему в контакте со всей полнотой Другого. А это в свою очередь базируется на достаточно глубокой освоенности себя.

Пустота — это невыплаканные слёзы и несказанные слова, для которых пока не найден адресат.

В моей терапевтической практике, особенно в работе с нарциссическим процессом, я слышу как часто именно «пустоту» называют тем, что постоянно сопровождает человека по жизни. Иногда «пустоту» описывают как «чёрную дыру» или бездонный колодец, который невозможно заполнить, что вызывает панику и ощущение собственной сломаности. Однако с моей точки зрения «пустота» вовсе не является дефицитом. Это динамическое поле застывшего опыта, переполненное законсервированной жизненной энергии: подавленными обидами, невысказанной злостью или спрятанной нежностью. Там, где когда-то пришлось прервать контакт ради приспособления, образовалась стерильная зона, где ничего не происходит лишь потому, что импульсы заблокированы старыми запретами. Это не отсутствие жизни, а её ожидание безопасных условий, чтобы стать наконец названной, прожитой и услышанной.

Часто в основании пустоты обнаруживается звенящая тишина брошенности — прямое эхо ранней эмоциональной депривации. Когда значимый взрослый был недоступен или нестабилен и ребёнок не получал достаточного «зеркала» и надёжного «контейнера», способного выдержать и переработать его эмоции без отвержения и, тем более, стыжения. Без такого отражения не формируется прочный внутренний объект, на который можно опереться, и слова остаются «неадресованными», обнажая глубинный конфликт между жаждой связи и страхом отвержения. Психика отправляет их в бессознательное, где они превращаются в хроническую тревогу, психосоматику или фоновое ощущение вакуума, а поиск адресата на протяжении всей жизни становится бессознательной попыткой достроить утраченную связь и вернуть себе право на субъектность.

В гештальт-терапии мы называем это «незавершённой ситуацией»: организм помнит значимые прерванные движения, воспроизводит их раз за разом, стремится к их завершению, но наталкивается на внутренние барьеры и запреты. При этом продолжает «надеяться» на магию исцелению Другим. К сожалению, когда мы не умеем разговаривать с собой, мы и другим не умеем объяснять чего хотим, потому что саморефлексия вырождается в монотонный шум или жёсткую самокритику, а внутреннее пространство остаётся «пустым», потому что в нём нет разделения на чувствующую и сопереживающую части. Пустота становится неочевидным, но кричащим сигналом о нарушении контакта, не только с внешним миром, но прежде всего с собственными потребностями и телом, показывая, как именно мы привычно «покидаем» себя в моменты уязвимости и замораживаем свою боль, превращая её в страдания бесконечных руминаций, а не чуткий голос заботы. Но это не окончательный приговор. Через симптом страдание всё равно настойчиво будет взывать к услышанности, эмоциональному приюту и утолённости там, где психика считает это как возможное. И это обычно происходит в новых близких отношениях. Где, через какое-то время, чувствуя себя в безопасности, мы начинаем одолевать своих партнеров обидами, претензиями и упреками. Прямо или завуалированно.

То же самое происходит и в терапии. И это не тупик, это потенциальный выход. Через эстетическое движение насквозь. Поэтому работа с этим в терапии требует терпения и отказа от незамедлительных попыток предоставить человеку всё, что он захочет или полностью анестезировать его боль. Вместо этого в терапии мы создаём поддерживающее пространство, где через внимание к чувствам в контакте, проживании, исследовании, осмыслении переноса и экспериментам «здесь и сейчас» можно (и это тоже выбор) вглядываться в замороженное пространство «пустоты», постепенно отогревая онемевшие участки души, потому что слёзы получают право течь, а несказанные фразы обретают форму, слушателя и право на существование без осуждения, превращая вакуум из могильной плиты в плодородную почву витальности и ростков нового опыта. Постепенно, в диалоге с Другим, человек обнаруживает, что искомый адресат уже существует и это не только терапевт, выступающий временным свидетелем: но и его собственная взрослая, поддерживающая часть.

Пустота — это не приговор, а приглашение к честному диалогу с тем, что когда-то было решено умалчивать ради выживания. Когда невыговоренное, невыплаканное, невыраженное получает голос, а внутренние барьеры смягчаются, на месте дефицита начинают проступать очертания истинных желаний, а сам вакуум трансформируется в пространство для живой встречи с собой и, как следствие, с миром. Тот самый адресат, который так долго и мучительно искался вовне, оказывается внутренним пространством принятия, где мы наконец разрешаем себе быть услышанными во всей полноте. Исцеление начинается не с судорожного заполнения пустоты (ненужными вещами, переданием, эрзацами любви и отношений), а с мужества признавать свою пустоту и проживать путь от «я ничего не чувствую» к пульсирующей целостности всей гаммы переживаний. А честный внутренний диалог тогда становится фундаментом выбора отходить и приближаться, а значит и надёжных отношений с другими.

Парадоксальность. Очень точное, как мне кажется, слово определяющее психотерапию. Знаешь как помочь и делаешь всё необходимое — и ни фига не помогаешь. Не знаешь как помочь, не делаешь всё необходимое — и вдруг что-то важное происходит для человека. Казалось бы тогда важно не знать и не делать - но это тоже, конечно, вранье. Потому что всё-таки знаешь ведь о том, как важно присутствовать, интересоваться, свидетельствовать. И это тоже парадоксально не предсказывает ничего.

Настоящая человеческая встреча в терапии, пожалуй, желанна для каждого гештальт-терапевта — но именно она точно парадоксальна, ведь никогда ты её не можешь предсказать. Более того, чем сильнее к ней стремишься и труднее выдерживать её отсутствие, тем вернее получишь не её, а более упрощенное слияние в стремлении избегать боли и конфронтации. Сны — исключительно парадоксальны, но именно они часто, как говорил Фрейд, королевский путь в подсознание и ключи к более полному объёмному пониманию себя. Перенос уже вроде даже и не парадоксален, но покажите мне терапевта, который продолжает без тени сомнения и удивления обнаруживать свой контрперенос. Разве что только тот, кто просто его не обнаруживает.

Парадоксальность терапии кроется где-то между слов, взглядов, строк. И конечно за обыденными представлениями. Потому что если смотреть сквозь естественные установки, мыслить из терапевтического дискурса, говорить из творческого предразличия, то уже вроде ничего такого парадоксального и нет. Особенно когда это мышление прорастает в жизнь и кажется что ты как будто уже такой «прошаренный» во всей этой экзистенциальной неизбежности и куролесице. Но, конечно, нет — сколько терапевтическую позицию не выстраивай, всё равно остаешься в целом человеком, которому ничто человеческое не чуждо. И это тоже крайне важная часть профессии. И в этом, в том числе, ее непарадоксальная парадоксальность.

Мы припечатываем магическое мышление, но восхищаемся чудом парадоксальности терапии. Это ли не парадоксально? Мы повторяем, что терапия — это долго, дорого и без гарантий. А терапевт должен быть ленивым, тупым и аморальным. Как будто именно это людей и привлекает. Многих и правда эта показная парадоксальность привлекает. Но мы-то знаем, что в глубине там всё гораздо интереснее и парадоксальнее.

Разве что искусственный интеллект как будто заставляет нас терапевтов забывать о парадоксальности, возможно потому что он кажется еще более парадоксальным и как будто может нас лишить этого преимущества и работы. Нет, не может. Если не примитизироваться под натиском соблазнов и пользы, которую он может и правда принести, и уже приносит. Просто вспомним, что ведь именно промышленная революция, изобретение конвейера, успехи в науке и новые технологии более ста лет назад парадоксально привели к появлению исключительно нетривиального взгляда на человека в то время в западном мире и возникновение психоанализа. Между тем фотография не отменила живопись, кино не уничтожило театр, более того появились совершенно новые востребованные формы искусства, а живое исполнение классической музыки до сих пор собирает полные залы. Пропорции и масштаб влияния разных форм искусства конечно изменился. И в терапии это тоже будет меняется. Но тем важнее, думаю, будет становиться (не для всех очевидно) то, что не поддается обычной логике, расчету и рекомендательному характеру. И тем ценнее будет то спонтанное, живое, непосредственное — что возникает в человеческом контакте. И может быть еще что-то очень парадоксальное.