«В жизни мы относимся ко многому как к визиту к дантисту. Мы верим, что нечто ещё только должно произойти. Тем временем, оно уже происходит»*

Осознание, что изменения происходят постоянно, а не только когда встречаешься с ними как с ожидаемым результатом, пришло ко мне постепенно во время моей личной психотерапии. Раз за разом я замечал, что фокус внимания смещался с желаемого или уже произошедшего на происходящее здесь и сейчас. Ценность ожиданий шаг за шагом отходила на второй план, а ощущение важности того, что происходит прямо сейчас, в процессе, набирала силу и очертания. Мое отношение к терапии менялось. Она становилась уже не столько способом изменений, сколько возможностью полноценно проживать контакт с собой и диалог с другим, где изменения происходят сами собой, как сопутствующий эффект.

Теперь, когда я уже сам веду терапию, этот эффект происходящих попутно изменений, продолжает удивлять меня своей мягкостью и кажущейся парадоксальностью.

Парадоксальностью, потому что чем меньше волевых (или управленческих, в случае работы с организацией) усилий сначала я как терапевт, а потом и сам клиент, прикладываем, тем естественней и глубже происходят изменения, с оптимальной для системы человека (или организации) скоростью.

Этот сдвиг парадигмы от «усилий для изменений» к «встрече с реальностью», от «ожидания результатов» к «погружённости в процесс», рождает у клиента совершенно новые ощущения: удивления, интереса, любопытства. Да, важно, чтобы поначалу они подкреплялись комфортными маленькими сдвигами, но эти победы полезны скорее как средство для формирования доверия к процессу чем как нечто самоценное.

И вот умение создавать пространство диалога, порождающего интерес, удивление и любопытство, как мне кажется, и определяет во многом мастерство терапевта. Не отточенное знание того, как правильно, и даже не целенаправленное стремление помочь человеку решить его проблемы или задачи, а искреннее сочувствие и внимательное исследование реальности.

И тогда рождается захватывающее волшебство. Человек пришёл за изменениями, порой отчаянно их ждёт или даже не надеется, а они уже происходят, вот прямо сейчас, когда он мучается от противоречий, красноречиво молчит или даже плачет от бессилия. И дальше шаг за шагом, продираясь сквозь заросли наросших убеждений, слипшихся мыслей и чувств прорастает сначала слабое, но потом все сильнее и заметнее, доверие к себе, своим желаниям и потребностям - и тогда жизнь постепенно разворачивается совершенно естественным образом туда, где есть место признанию, благодарности и радости.

Когда так получается, я счастлив, что могу помочь другому, да и сам как будто физически соединяюсь с самой Жизнью, растворяюсь в её свободном течении.
Ведь я не жду, что нечто ещё только должно произойти, а просто знаю, что оно уже происходит.

-————————————
*Слова, которые в одной из своих лекций приводит Виктор Франкл как цитату Отто фон Бисмарка. К сожалению, Бисмарку приписывают так много того, что в реальности говорил не он, что я решил проверить, но других источников, подтверждающих авторство не нашёл.

Время и травма.

«Он складывал из льдин и целые слова, но никак не мог сложить того, что ему особенно хотелось - слово «вечность». Эти слова Кая из сказки Ганса Христиана Андерсона удивительно точно характеризуют мир травматика. Время в травме замораживается и замирает.

Вообще-то времени, точнее жёсткого разделения на прошлое, настоящее и будущее, не существует. Про это давно говорят мистики, а теперь и учёные, недавно вот итальянский специалист в области квантовой гравитации Карло Ровелли написал книгу «The Order of Time», где исследует феномен времени через призму физики и математики. Но здоровая психика это и так прекрасно знает: в своих переживаниях мы можем свободно перемещаться в любом направлении: от воспоминаний к мечтам и обратно, неограниченно, к любой точке, ускоряя или замедляя ощущение времени. Травма же прекращает эту непрерывность, искажает врожденную способность к темпоральности (целостности внутреннего переживания).

В месте травмы внутренний мир замирает и перестаёт быть бесконечным, текучим, пластичным, - становится чёрной дырой, всасывающей в себя всю энергию. У каждой травмы свои «маяки», сигнализирующие об опасности, когда-то это были обстоятельства травмирующего события, которое поставило под угрозу жизнь или целостность нашей психики. Это могут быть какие-то определённые слова, интонации, звуки, запахи, даже уровень освещённости или громкости. Стоит совпасть ряду признаков, по которым организм посчитает приближение к обстоятельствам травмы неизбежным, как тут же включается «аварийная сигнализация» - происходит замирание, сжатие и диссоциация. Благодаря этим инстинктивным реакциям человек когда-то выжил и организм это запомнил. И теперь при малейшем намеке на что-то подобное организм снова будет готов почти умереть, чтобы выжить.

В таком состоянии жизнь, как бесконечный поток чувствования, а это и есть ощущение времени, останавливается, вечность превращается в ничто, в метафорическую смерть. Это настолько невыносимо, что организм часто вытесняет любые воспоминания об этом и блокирует малейшее приближение к этому месту, защищая себя броней обесчувствования, все сильнее огрубляя свою эмоциональную сферу.

И только тепло и сочувствие любящего человека рядом, часто это именно психотерапевт, как символические слёзы Герды, помогают растопить холод отчуждения и начать процесс восстановления, постепенно, не сразу, шаг за шагом перезапуская бесконечный внутренний поток проживания эмоций, собирая наконец из осколков боли долгожданное слово «вечность». Так «время» восстанавливает свой естественный ход, а травма из никогда не заживающей раны превращается в супер чувствительный рубец, ноющий порой, но теперь уже не имеющий такой всеобъемлющей власти над жизнью.

Возвращая себе время, мы возвращаем себя, потому что, как пишет Ровелли, подитоживая свои научные изыскания, «время – это и есть мы. Мы и есть это пространство, эта освещенная лужайка, на которой скапливаются следы нашей памяти среди сплетений наших нейронов. Мы – это память. Мы – это ностальгия. Мы – это стремление к будущему, которого мы не увидим. Это пространство, такое открытое для памяти и для предчувствий, и есть время, и хотя оно так часто нас, может быть, пугает, оно, в конце концов, – наше счастье»

К травме можно относится не только как поломке, внутреннему замыканию опыта, но и как шансу более глубокого осознавания себя и жизни, как дару пробуждения.

Перезапуская свои внутренние часы, я получаю возможность заметить себя во временном континууме своего опыта и пространстве вечности; начиная по-другому относится к жизни, к тому, что в ней происходит и чего не происходит и своим возможностям в этой связи. Чтобы встрепенуться, и спросить себя, на что я, черт побери, трачу своё время? Делаю ли я то, во что искренне верю, что находит отклик не только в моей голове, но и в моем сердце, в моем теле?

Исцеляя свои травмы, я вижу, как обогащает меня этот процесс, как помогает не просто залечить раны, но и очнуться от спячки экзистенциального забытья.

Травма становится даром, эволюционным принуждением к преобразованию моей личности и обретению полноты жизни. Признание травмы и работа над исцелением превращает её в рычаг процесса более глобального и важного - осознавания себя проактивной частью мира, элементарной, но действующей, преобразующей этот мир, частицей потока времени.

В гештальт-терапии есть такое понятие - «творческая индифферентность» (это дословно, иногда переводят как творческое безразличие или предразличие). Фредерик Перлз позаимствовал его у немецкого философа Соломона Фридландера, выпустившего одноименную книгу в 1918 году.

Вот как описывает это понятие Фредерик Перлз в своей книге «Внутри и вне помойного ведра»:
«Я … могу перечислить сотню различных объяснений и намерений, которые выдавались за Истину (конечно, с большой буквы). В этот беспорядок Фриндландер внёс простой способ начальной ориентации. Всё, что существует, может раскладываться на противоположности. Если вас поглощает только одна из противоположностей, вы попались в ловушку или, по меньшей мере, заняты односторонним поиском. Если вы находитесь в ничто, нулевой точке центра, то сохраняете равновесие и обозреваете картину в целом»

Надо сказать, что эта идея не нова, весь древнекитайский трактат «Дао де цзин» пронизан этой идеей. Но именно в психотерапию это привнес Фриц Перлз. «Точка ноль» необходима терапевту, чтобы сохранять состояние непредвзятости и помогать достраивать клиентам до целого понимание себя и происходящего. В оригинале на немецкой языке «творческое безразличие» звучит как «Schöpferische Indifferenz», где первое слово можно перевести еще и как «созидательное», то есть можно сказать, что умение смотреть с позиции непредвзятости помогает созидать, создавать новую реальность.

Такая позиция хороша с точки зрения терапевтической позиции, поскольку помогает клиенту замечать себя в одной из полярностей и расширять возможности своего выбора. Однако это не значит, что человек не может выбрать одну из полярностей и придерживаться её сознательно. Главное чтобы это был свободный выбор, где очевидны разные варианты. Более того, именно в этом, во-многом, цель терапии - сопровождать человека к месту такого выбора, признавая за ним право сделать свой свободный выбор и нести за него ответственность.

Проблема часто в том, что обе полярности могут быть доступны умственно, но не чувственно. Или одна из полярностей может нагружаться настолько сложными переживаниями, в буквальном смысле невыносимыми, что будучи воспринимаемой когнитивно, проживаться просто не может и тогда тщательно избегается. Так что «творческая индифферентность», это не просто абстрактное понимание двух прямопротивоположных точек зрения, но и умение в них быть эмоционально, телесно, поведенчески. Поэтому свободный выбор - это больше чем абстрактные интеллектуальные рассуждения, это доступ на уровне опыта. Этим психотерапия и отличается от консультации психолога или просто разговора.

Про терапевтические группы.

Достаточно ли в моей жизни людей, которые готовы сочувствовать моим переживаниям, кто принимает меня таким, какой я есть, и не пытается переделать? Могу ли я с кем-то поделиться своими чувствами без риска получить «ценные» советы и рекомендации? Есть ли рядом те, кто готов выдерживать мою тревогу, злость, страх, стыд, отчаяние?

Верно скроенная групповая терапевтическая работа, это не только поддержка в проживании сложных чувств в непростое время, это еще и возможность расширить своё понимание себя и значимых ситуаций. Терапевтическая группа ценна богатым спектром разнообразной обратной связи, возможностью исследовать свои переживания в контакте с разными людьми. Ни один индивидуальный терапевт не может дать столь широкий обзор видения на жизнь.

Терапевтическое пространство группы целительно тем, что здесь возможно глубоко прикасаться к своим самым личным переживаниям. Можно не бояться чувствовать себя открытым и уязвимым. Общаться с новыми, близкими по духу людьми. Здесь создается уникальное со-бытие с другими в принятии и сочувствии.

Я пришел в психотерапию после многих лет тренинговой и консалтинговой работы из бизнес контекста, где в большей степени востребованы и культивируются скорость, результативность, эффективность. К сожалению, часто в ущерб глубине и личной экологичности. Но даже в психотерапевтической среде далеко не сразу я нашел для себя понимание того формата групповой работы, который бы отвечал моему запросу на сочетание глубины внимания, уважения к индивидуальности и красоты движений. Что я видел часто - так это превращение групповой работы в индивидуальную терапию на глазах всей группы, где ведущий неизбежно становился центральной стыдящей фигурой в ущерб свободной связанности участников.

Мне более интересен формат групповой терапии, где есть место разным как индивидуальным переживаниям так и, одновременно, формируется пространство со-бытия с другими. Где из сложности индивидуальностей как свет сквозь трещины на поверхности каждого эго проявляется красота самоорганизации, синхронности и сопереживания разных людей, причём без потери их индивидуальности. Это достигается, по моему опыту, работой ведущего больше своим человеческим присутствием чем включенностью в других как терапевта.

Конечно, каждая группа по-своему уникальна. В некоторых группах, так складывается, - больше теплоты, сердечности, внимательности друг к другу и тогда с каждой встречей растет доверие , а значит и то ощущение ценности, признательности, включенности в мир, ради которых мы и стремимся в близость. А где-то из персонального опыта настолько интенсивно выходят на поверхность страхи, стыд и боль, требующие признания и, одновременно, у разных участников - потребность в разной дистанции, разном темпе проживания чувств, разной способности это выдерживать в присутствии других, что удержаться в одном пространстве может быть сложно, и группа проходит через длинный мучительный шторм. Бывает, не все готовы и хотят выдерживать такое испытание, я знаю это на собственном опыте, и как участник, и как ведущий групп, как это может быть сложно. В конце концов группа заканчивается раньше или позже, и бывает, что для некоторых участников «раньше» - лучший выбор. Не со всеми, не всегда мы можем по-настоящему встретиться, и это вполне нормально. Но даже в таком случае, со временем становится очевидно, что даже самый сложный опыт - это важный опыт, помогающий лучше понимать себя и других. В общем всё как в обычной жизни, разве что в более безопасной обстановке.

Там же, где общими усилиями сонастраивается атмосфера принятия и взаимоподдержки, можно говорить правду без рифм, словесных уловок и эмоциональных распродаж, в итоге удается проживать соединенность без слиятельности, отдельность без одиночества и синхронность без сакральности. И это становится важным ресурсным опытом, на который дальше можно опираться.

Близкие отношения тогда по-настоящему начинаются, когда за своими ожиданиями получается рассмотреть реального Другого. Когда в очарованности им появляется шанс увидеть себя целостно, в том числе и свои вытесняемые и проецируемые на другого части.

Отношения тогда по-настоящему завершаются, когда присвоено всё важное, что в них было, в том числе и собственная уязвимость, неидеальность, чувствительность и ответственность за то, что делать с этим дальше. Когда и злость, и отчаяние, и грусть, и радость замечены, приняты, прожиты, усвоены и переплавлены в благодарность. Когда приходит понимание: зачем я в них входил, для чего они были нужны тогда и какой в этом смысл теперь.

Между этими двумя процессами много чего интересного можно обнаружить. Если удаётся задержаться в промежутке между. Но это вряд ли возможно когда заходишь в отношения в неосознаваемом поиске возможности обслуживать свои травмы, в которые как в чёрные дыры засасывается энергия жизни.

Поэтому не удивительно, как долго мы, порой, живем в иллюзии отношений, хотя они ещё толком не начались. И как быстро, поспешно от них отказываемся, пытаемся забыть, так и не дав им возможности порядком состояться.

Ирония жизни в том, что понимать это начинаешь только проходя через боль кризисов и потерь. Осознав это, уже не получается развидеть. И поначалу освоится в этой новой сложной реальности непросто, но постепенно появляется чуть больше устойчивости, внимательности и глубины. И это тот фундамент, на котором оказываются возможны по-настоящему близкие отношения.

Жизнь соткана из отношений. И если уж начать пристально всматриваться, то все они могут стать близкими там, где удаётся по-настоящему разглядеть и принять себя и других реальными, где получается эти отношения полноценно проживать. Чем больше такой близости, тем легче оказывается жить. И даже если её не было в достатке раньше, её можно шаг за шагом создавать самому, в себе и вокруг.

В основе созависимости и контрзависимости лежит один и тот же страх - страх отвержения, но разные способы с ним справляться.

В одном случае (созависимость) - это прилипнуть, слиться с партнёром и пытаться удержаться в симбиозе ценой потери своей отдельности, бросая все силы на обеспечение контроля отношений, чтобы ни дай бог не случилось отделения, но тем самым перекладывая ответственность за собственную индивидуализацию на другого. И всё это под прикрытием спасения отношений, движения навстречу и жертвенности. И это такой способ не оказываться в настоящей близости, потому что невозможно строить близкие отношения с другим, не приближаясь по-настоящему к себе и не позволяя другому свободно дышать, не оставляя ему права отказать и отойти. Потому что перспектива быть отвергнутым ужасает.

В другом случае (контрзависимость) - это удерживаться от близости через поддержание чуть большей дистанции чем требуется для настоящей близости. Из опасения быть поглощенным. Во имя идеалов независимости. Отстаивая право на личную свободу. Будь рядом, но не слишком близко; люби меня, но не обжигай. Близость предполагает открытость и уязвимость, а значит и риск пораниться и поранить другого. Здесь же нет гарантий и поэтому слишком много ответственности за свои поступки и требование, чтобы и другой так же брал её на себя. Но тогда мало поддержки и тепла. И сложность с тем, чтобы просить о помощи. Это ведь обязывает и лишает автономности. Уж лучше не сближаться, чем рисковать быть отвергнутым. Отвергать, чтобы не успели отвергнуть меня.

Вот такие два способа спасаться от отвержения. В одном случае - душить в объятиях, в другом - держать на расстоянии вытянутой руки. Но и там, и там - огромная нужда в близости, непереносимый страх её лишиться и сложность в построении.

Но самое интересное, что эти два процесса, как две стороны одной медали, части единой динамики, могут перетекать друг в друга и меняться местами в разных обстоятельствах и с разными людьми. Чем больше в паре у одного полярной точки этого континуума, тем более вероятно, что у другого будет нарастать противоположный полюс.

С одной стороны, созависимость и контрзавиисимость можно рассматривать как продолжение тревожной и отвергающей привязанности из родительских систем, незавершённость процессов сепарации и взросления, травм развития.

С другой же стороны - это взаимообуславливающие процессы текущих отношений. Поэтому вглядываясь, можно обнаруживать в себе разные полярности этой динамики на разных этапах своей жизни с разными людьми.

И тогда вопрос не в том, чтобы избавиться от созависимого или контрзависомого полюса, а в их интеграции, вглубь и вширь, в исследовательском движении между, перерастающем в способность встречаться с другими, не теряя свой отдельности, автономности и свободы, или, по другому говоря, - сближаться, замечая, уважая и принимая различия и, при этом, оставаться устойчивым, открывая свои самые уязвимые части. Потому, что страх и боль отвержения всё равно всегда остаются с нами, они часть жизни, но не превращаются в страдания, когда осознаются и могут проживаться.

Боль неизбежна, страдание опционально.

Страдание - это не боль. Речь о боли психологической, хотя ей всегда можно найти место в теле. Так вот, страдание - это не боль, это невозможность встречаться с ней лицом к лицу, идти в неё, проживать её с открытыми глазами, пусть даже полными слез, и отпускать, чтобы освобождать место для других переживаний, в том числе и радости.

Страдание - это удержание боли в предбаннике души. Разговор с ней свысока, без уважения к её силе и значению. Отнестись к боли без пиетета, но с сочувствием и благодарностью, - вот что растворяет страдание. Но для этого важно встречать боль как радушный хозяин.

Страдание - это неспособность проходить боль насквозь, получая важный опыт. Страдание - это сопротивление потоку жизни, в котором всегда найдется место боли. Конечно, не только ей. Но именно тому, чтобы чувствовать и проживать свою боль сполна, мы сопротивляемся больше всего.

Невозможность впускать в себя психологическую боль лишает ощущения жизни, перекрывая возможность вообще чувствовать. И тогда для некоторых физическая боль может стать заменителем боли психической. Но она не спасает от страданий, а лишь заглушает их на время. Неспособность проживать боль лишает нас возможности вглядываться в солнце.

Боль - неотъемлемая естественная часть жизни, она всегда рядом. Страдание же - это выбор. Выбор, делая который, мы стремимся с болью не встречаться. С болью бессилия, отвержения, потерь, одиночества, разочарования, поглощения. Выбор страдать мы делаем, принимая решение не смотреть внутренней правде в глаза, отворачиваясь от своих чувств. Это страх познать боль, невозможность ей отдаться и выпустить её наружу. Это сжатие, чтобы не чувствовать того, что уже есть.

Часто у такого выбора длинная история, уходящая корнями в детство, когда выбор за нас, по сути, делали родители, заглушая наш внутренний голос, пренебрегая нашими переживаниями. Но рано или поздно нам приходится отбросить надежду на лучшее прошлое и сделать выбор - слушать свое сердце как бы ни было больно, идти навстречу своим страхам или продолжать бегать проторенными дорожками, уклоняясь от неудобных чувств, обвиняя себя, других, мир.

И это всегда не простой выбор, потому что приходится признавать свою несостоятельность, уязвимость, беспомощность. Приходит осознание, что понятного ответа нет, ты просто дезориентирован и необходимо просить помощи. Но где? у кого? как довериться, когда этого как раз-таки делать и не умеешь? Потому, что нет доверия к себе, к своим чувствам, своей боли.

Ни один нормальный человек в здравом уме не пойдет в боль. Нормальным в нашем мире считается её избегать. И бегать от нее, пока есть силы. В боль идут от безисходности, от невыносимости страдания. Но до этого еще надо добраться. Некоторым не хватает и жизни. Так и умирают полными страданий, с мутной лужой нераспакованных чувств внутри.

Значит ли всё это, что радости нет места? Отнюдь. Радость - это не отсутствие боли. Радость - это способность принимать все свои переживания, в том числе и боль, без сопротивления, способность быть в потоке жизни, видеть свет, не отрицая тьмы. Жизнь состоит из приливов и отливов, ценить это и быть благодарным за это - вот радость. Отрицание же боли ведет лишь к её накапливанию, закольцовыванию и хроническому застаиванию там, где она не может быть пережита сполна, а это и есть страдание.

Те, кто хочет всё время смеяться, не замечая всего остального, лишь обкрадывают себя. Как впрочем и те, кто не не видит ничего кроме боли. И те, и другие страдают. Готовность же к боли, как и к радости, и способность с ними встречаться, проживать и отпускать, вот о чем я говорю. Но почему же тогда речь именно о боли? Да потому, что намерение радоваться считается понятным и естесственным, а вот боль угнетается всеми возможными способами. И именно это угнетение, последовательное и долговременное, превращается в хроническое обесчувствование себя, неизбежно ведет к закупориванию эмоциональной сферы, и, как следствие, к невозможности встречаться и с радостью.

Современная массовая культура - это культура обезоболивания, но именно это парадоксальным образом и приводит к страданиям.

Позволяя себе радоваться и грустить, злиться и удивляться, плакать и смеяться, проживая это по мере поступления, а не складируя в отстойниках психики, боль перестает быть угрожающее опасной, способной затопить, в ней уже не страшно захлебнуться, она становится просто переживанием, да, порой, крайне сложным и неприятным, но уже лишаясь своей чудовищности и грандиозности. И тогда жизнь открывается во всей своей полноте.

Я не верю в прощение как волевой акт милосердия. Не считаю, что простить можно из желания сделать нечто правильное. Да и стремление освободить себя от токсичной обиды, чтобы двигаться вперед, прощению не способствует. Прощение из головы похоже на самообман, загоняющий чувства еще глубже в подвал непризнанных переживаний.

Думаю, прощение, это естественный процесс психики человека растворять боль отвержения в полноте проживания опыта. Но почему же часто этот процесс происходит так долго, мучительно и сложно? Очевидно, прожить и отгоревать фрустрацию своих ожиданий от другого, часто называемую предательством, занятие не из легких. Но сильно затратным и циклическим этот процесс делает травматическое прошлое. Пока не залечены старые раны, боль из глубины опыта проецируется на то, что происходит сейчас, превращается в страдание и зацикливается.

Мы приходим друг к другу не с пустыми руками. За плечами у каждого свой опыт прошлых отношений: с близкими, друзьями, партнерами. Опыт тех встреч или невозможности таковых, которые предопределили нас как личность. Конечно, особенно важным здесь является раннее детство. Всё не прожитое, не принятое и законсервированное мы тащим на себе как рюкзак, даже не осознавая этого груза пока не подходим к другому в очередной раз достаточно близко. Засада в том, что приближаясь, нагрузка от ноши ощущается острее, но замечать получается лишь искажения в другом.

Более того, именно признаки этих перекосов в психологической фигуре других и привлекают нас, притягивают к ним. Так, например, «спасатели» нуждаются в «жертвах» и наоборот. Ноши, которые мы тащим за собой, предопределяют динамику наших отношений с другими, а ум интерпретирует лишь поверхностную картину происходящего. И пока я не понимаю, что у меня за плечами и как это влияет на то, к кому, точнее будет сказать, к чему меня тянет, я играю в игру, правил которой не знаю, и которая с каждым новым витком становится всё более болезненной и превращается в паттерн.

Чем раньше и сильнее в жизни я был травмирован, тем жестче мои защиты от прикосновений, тем сложнее пробиться через них другому, но я опять и опять иду в эту глухую боль в подсознательной надежде завершить мучительную ситуацию из прошлого.

Заметить свой «рюкзак», лямки которого всё больше натирают плечи, получается не сразу. Кому-то бывает достаточно легких потрясений на работе. Не проняло - получите сложное расставание или тяжелый личностный кризис. Есть и те, кто терпит до последнего, пока не пошатнется здоровье. Печально, но некоторые упорствуют до конца.

Снять свой «рюкзак» и рассмотреть его содержимое, по очереди вынимая непрожитые ситуации, скомканные чувства и прочие просроченные продукты жизнедеятельности, которые раз за разом не получается переварить и присвоить, - это возможность разглядеть неочевидные динамики в отношениях с другими. И шанс начать замечать себя реального.

Те, об кого мы ранимся, как правило, имеют свой, похожий на наш или комплиментарный мешок с нераспакованными «подарками» из прошлого. Поэтому так и искрит от соприкосновения. И ценность в замечании динамики между, как раз в том, чтобы сквозь нее разглядеть то, что триггерит во мне.

То, что меня задевает, это и есть мой груз, точнее его проекция. Затянувшаяся обида - не только симптом игры наших отношений, разворачивающейся в драматический процесс, к примеру, погранично-нарциссической динамики, но и (пре)красный флажок того, с чем я имею дело в своем опыте, какие просроченные эмоциональные консервы начинают взрываться в этом контакте.

Жестокая усмешка жизни в том, что часто только когда с тебя сдирают кожу защит, постепенно сходит позолота с автопортрета и чувствуешь себя уязвимым, появляется шанс быть обнаруженным как человек, нуждающийся в сочувствии и, что более важно, способный его принять.

Посмотреть на историю своей жизни глазами того, кто тебе сочувствует, проживать себя как любимого и способного любить, и есть начало процесса выздоровления, процесса поначалу болезненного, поскольку открываются чувства, которые раньше были спрятаны подальше от собственного взгляда, но коптили тревогой внутреннее пространство психики.

Если не спешить, позволяя себе быть в том, что есть, имея достаточно поддержки процессу горевания о недополученном и потерянном, прикасаясь к себе настоящему, боль не сразу, но вычерпывается, освобождая пространство для всего спектра чувств и переживаний. Постепенно раны затягиваются, превращаясь в шрамы, которые уже не будут кровоточить, хотя чувствительность в этих местах обеспечат на всю оставшуюся жизнь.

И вот когда боль, застарелая, вросшая затхлым запахом в ткань организма, отступает и растворяется, то обнаруживается, что те, от кого, до сих пор так ждал понимания, принятия и сочувствия, ранили лишь потому, что сами были в болевом шоке от своих травм. Теперь и дальше, когда свежего воздуха в легких души больше, в месте уже бывшей травмы, действия других или воспоминания о них, не вызывают столь острой реакции. Это и есть прощение как результат прощания со своей травмой.

Прощение - это не стремление перевернуть страницу жизни, чтобы идти дальше, отворачиваясь от своей боли. Это радость встречи с собой настоящим, процесс обнаружения и полноценного проживания «дрожащей на ветру массы своего потенциала».

Многое из того, что мы считаем убеждениями и моральными суждениями произрастает из внутреннего нарратива в воображаемых драматических ситуациях.

Проговаривая вслух свой внутренний голос, часто можно с удивлением заметить, что это голос другого человека, прочно засевший в голове. Когда-то этот голос (человек) уберегал меня от опасностей, реальных или мнимых, и до сих пор стоит на страже возможности самостоятельно оценивать реальность и делать свой выбор как с этим обойтись.

Этот внутренний голос часто путается с интуицией. Но стоит повнимательнее его поисследовать, оказывается что он имеет свою, совершенно определенную индивидуальную тональность, ритмику, локализацию в теле или расположение в пространстве, - это явно чужой голос. Если удаётся распознать его авторство, то происходит разъединение, разотождествление его с собой.

Признавая его вклад и пользу, можно освободиться от его настойчивой неуклонной навязчивости сейчас. И тогда откуда-то начинает всё явственнее проявляться свой родной голос, который и можно назвать интуицией.

Этот голос настоящего «Я» существовал всегда, просто был задвинут более сильными голосами извне. Эта борьба своего с чужим могла забирать много энергии, но когда-то именно «чужое» было приглашено «своим» на помощь, чтобы выжить в драматической ситуации.

Чем в более раннем возрасте была запрошена помощь, тем меньше она осознается как чужое и тем сильнее врастает в психику и тело. И тем больше времени и сил приходится затратить чтобы распознать это и раскрепостить себя от этой разросшейся, но уже излишней сейчас гиперопеки.

К сожалению бывают ситуации, когда сила угрозы и резервы собственной психики в прошлом были настолько несопоставимы, что разорвать этот круг «причинения добра» может быть уже и невозможно. Время упущено, и теперь существующая компенсация единственно возможный способ жить. Но это крайние случаи.

Для большинства же людей, слушать чужие голоса, и не слышать свой, вполне обычное дело. Более того, это «нормально» там, где целенаправленное воспитание детей важнее принятия и развития их индивидуальности.

Распознать, дать проявиться в полную силу своему, а не чужому, привнесённому, но не переваренному, - это и есть индивидуализация, как часть процесса взросления, где персональный голос становится отчётливее, заметнее, ярче.

Сильное «Я» может быть точкой отсчёта сонастроенности, созвучия и синхронности. Без развитой индивидуальности «Мы» превращается лишь в вязкое «Нечто», растворяющее в себе любую попытку обнаружения личности. Очищая себя от накипи чуждых убеждений, я увеличиваю шанс чувствовать себя соединённым с другими, избегая поглощения и растворения.