Если вы цените слово и интересуетесь культурой, в том числе и тем как нарративы влияют на человека я рекомендую посмотреть новый фильм про Бобби Дилана «A Complete Unknown». Потому что, не смотря на множество разных достоинств этого фильма, главный герой здесь - тексты песен. Поэтому, чтобы лучше понимать о чем поёт Дилан, лучше смотреть с субтитрами. Тексты простые и, одновременно, сложные, потому что с одной стороны, написаны на злобу дня, но с другой - наполнены то философским, то ироничным отношением к жизни и, при этом, эмоционально затрагивают вечные человеческие ценности понятные каждому: любовь, смерть, справедливость, дружбу, одиночество.

Боб Дилан единственный музыкальный исполнитель кто получил Нобелевскую премию по литературе (в 2016 году). Тогда писали, что он не приехал её получать, сославшись на занятость. И честно говоря я думал, что он повёл себя как настоящий бунтарь и рокер - отказался от неё как, например, сделал в свое время Жан Поль Сартр. Но нет, Дилан выполнил необходимое требование, чтобы получить деньги (чуть менее 1 млн долларов) - прочитал-таки лекцию за пять дней до окончания крайней даты, когда это возможно. В своей лекции он рассказал о книгах, которые сформировали его. Это «Одиссея» Гомера, «На Западном фронте безе перемен» Ремарка и «Моби-Дик» Мелвилла. Этого в фильме нет, это небольшое отступление.

Фильм вышел атмосферный. Красивая работа оператора, шикарный звук. Актерская игра на высоте. Более того, песни в фильме исполняют сами актеры! Тимоти Шаламе исполняет 40 песен Дилана, играет на гитаре и губной гармонике. Всё записывалось вживую во время съёмок. В фильме также пели и играли на инструментах Эдвард Нортон (Пит Сигер), Моника Барбаро (Джоан Баез) и Бойд Холбрук (Джонни Кэш). По словам звукорежиссёра фильма, звук писали с использованием микрофонов и музыкальных инструментов того времени без вставляющейся в ухо гарнитуры.

При этом фильм совершенно далек от того, чтобы вскрывать характеры главных героев, показывая почему они ведут себя определенным образом по жизни. Этого слоя как будто вообще нет. Поэтому с психологической точки зрения фильм достаточно плоский и можно сказать даже примитивный. Хотя, возможно, правильнее сказать, закрытый для внешнего взгляда, как и сам Дилан. При том что конфликты, в том числе и внутренние, очевидны. Но фокус в фильме не на этом, как мне кажется, а на том как показана связь между тем как, но главное о чём, поёт Боб Дилан и насколько это трогает людей, задевая за живое всю полноту человеческой натуры, подмечая символизм, многослойность и амбивалентность жизни.

Для меня этот фильм еще и про перемены, которые неизбежны, и о том, как важно верить в себя и себе, особенно когда входишь в конфликт с тем, как тебя видят или хотят видеть другие. Боб Дилан не один раз переосмысливал свой музыкальный стиль и творческую карьеру, по сути раздвигая рамки жанров, но всегда опирался именно на своё интуитивное ощущение красивой и честной формы, подыскивая правильные интонации и слова для выражения того, как он чувствовал жизнь и момент. И, кстати, продолжает это делать. Ему сейчас 83 года и у него до сих пор достаточно плотный график выступлений.

Сегодня в терапию всё чаще приходят люди, которым просто хочется отпустить прошлое и жить дальше. Но ни забыть, ни отпустить сложное прошлое механически невозможно. Прошлое можно только пережить. Стремление перешагнуть прошлое ведет лишь к тому, что застреваешь в нём еще сильнее.

Чем сильнее стараешься избегать чувства, тем настойчивее они разыгрываются в близких отношениях, во снах, фантазиях, навязчивых мыслях и состояниях. То, что не переживаемо будет преследовать и дальше, но гораздо изощренней, затаиваясь и настигая из фона.

Избегаешь страх - он разливается тревогой, избегаешь злость - она расщепляется на раздражение и апатию, избегаешь вину - она просачивается стыдом. Избегаешь грусть - приходит тоска.

Прошлого как времени нет, это опыт осевший в теле, нейронных связях, гормональных всплесках, в отношении к себе и способах строить отношениях с другими. Встречаясь со своими переживаниями здесь и теперь, проходя их насквозь и создавая новый опыт с терапевтом, отчасти прощаешься с прошлым, отчасти учишься с ним жить, признавая свою индивидуальность и неизбежные ограничения, присущие ей.

Это то, чем мы и занимаемся в терапии, восстанавливая эстественную способность переживать злость, отвращение, страх, радость и грусть. Переживать, а не выплескивать или цементировать. Чтобы жить дальше, а не вязнуть в том, что было. The only way out is through.

И это парадоксально трудно, потому что часто именно избегая этого в прошлом как правило и удавалось выжить и психика это запомнила. Вот для этого и нужен Другой.

Другой, кто достаточно внимателен, чтобы замечать слепые пятна и паттерны и, присутствуя собой, достраивать до целостности этот опыт. И давать (для начала) снаружи те опоры, которые со временем становятся внутренними и обретают силу даже в местах трудного опыта. Опоры из которых можно жить даже в самые непростые времена. Жить такую странную, многослойную и противоречивую, но чертовски интересную человеческую жизнь.

Два сериала, которые мне понравились. Первый прошлого года - «Ночная терапия». Главное достоинство - это его гуманистическая направленность и то как показан терапевт, не функционально, очень человечно. В сериале много терапевтической работы в кадре, это роднит его с «In Treatment». Ну и есть некая атмосферность в связи с ближневосточным колоритом. Меня этот сериал вначале немного усыплял, что хороший признак того, что в кадре много того, что успокаивает и настраивает на здоровый лад, даже не смотря на разные терапевтические кейсы и личную драму самого терапевта. Эмоциональный интеллект здесь превалирует над IQ. Рейтинг на imbd - 7.3

Второй сериал, только вышел, британский «Adolescence / Переходный возраст». Это прям драма в полный рост. Захватывающая и бьющая наотмашь реализмом происходящего с первых минут. Со сложными съемками без склеек, создающими мощный эффект присутствия. Великолепная актерская игра и грамотный сценарий, который не заигрывает и не щадит зрителя, совершенно не стараясь всё разжевать и облегчить нам просмотр, предлагая самим догадываться, думать и осмыслять происходящее, восстанавливая в том числе белые пятна повествования. Как отцу мне было трудно и больно это смотреть. При этом, как психологу, очень интересно. Всего 4 серии и психологическая бездна разворачивается постепенно, но беря с каждой серией какую-то совершенно новую высоту, или точнеe говоря, глубину исследования человеческой натуры. Песня Стинга «Fragile», исполненная детским хором, пробирает до мурашек. Фильм поднимает много тем, в том числе и что значит быть мальчиком, подростком, мужчиной сегодня, и как травма передается через поколения даже когда мы решаем, что никогда не будем делать то, что делали с нами. Глубокий, эмоциональный и достаточно умный фильм, чтобы вскрывать многослойно переплетённые социальные болячки и внутренние конфликты и не превращаться, при этом, в примитивное морализаторство. Рейтинг на imbd - 8.4

Да, есть еще два замечательных, но недооцененных фильма, про которых мало кто знает. Фильмы совсем разные, но очень достойные. Один еще 2011 года, «Последняя любовь на Земле / Perfect Sense». Просто потрясающий фильм-притча о чувствах, любви и нашей нужде в Другом, драма завернутая в обертку мелодраматичной интерпретации Апокалипсиса. Поражает, что фильм был снят задолго до ковида, хотя кажется что такое могло прийти в голову только после него. Рейтинг на imbd - 7,0

И второй «Иногда я думаю о смерти», 2023 года. Камерная драма о социальной неловкости, интровертной тревоге и пугающем одиночестве. Про то как шизоидная сверхчувствительность создает изоляцию и депресивный тон жизни и как трудно с этим жить, но как, при этом, важна Встреча, пробуждающая чувственность и витальность. Тонкий фильм для тех, кто ценит сдержанную красоту медленного, взвешенного, деликатного тона кинематографической подачи сюжета. Рейтинг на imbd - 6,6

Как подавляемый страх превращается в тревогу, а непризнание злости расщепляет её на раздражение и апатию, так избегание грусти превращается в тоску и застой. Все непризнанные эмоции уходят в фон, откуда, с одной стороны, могут вовращаться навязчивыми мыслями, соматизироваться или проигрываться во снах, а с другой становятся частью общего недифференцируемого поля, откуда часто через механизм проективной идентификации разыгрываются в близких отношениях.

Но если вытесняемые переживания получается замечать, идентифицировать, проговаривать, проживать, особенно в отношениях принятия, они утрачивают свою тотальность, интенсивность, навязчивость, взрывоопасность или тенденцию к разыгрыванию. Так часто и работает терапия. Однако обратной стороной этого может быть то, что пар напряжения спускается, а невроз не ослабевает. Потому что невроз - это не просто способ обхождения со своей витальностью, но и то, что предопределяет его наличие. И вот если смотреть туда, глубже, то оказывается, что именно первичная травма и создает эту предопределенность. И работать надо с ней, а не только с последствиями.

Первичная травма лежит в основании трудностей, с которыми мы сталкиваемся проходя сепарацию или по-другому говоря непрерывный процесс взросления. И в некотором роде экзистенциальные данности и кризисы второй половины жизни являются как раз продолжением первичной травмы. Но можно посмотреть и по-другому: как экзистенциальное измерение травм развития предопределяет качество жизни. И когда мы начинаем всматриваться глубже, через такую оптику, то опять приходим к трудностям с проживанием всего спектра эмоций. Без возможности быть с ними, жить ими, опираться на них, осмысляя и осознанно выбирая подходящие (в соответствие с ценностями и контекстом) действия, особенно в сложных жизненных ситуациях, человек становится старше, но психически остается там, где застрял когда-то не в силах проходить через разочарование и неизбежные жизненные потери.

В гештальт-терапии мы много говорим о важности присутствия и умения быть здесь-и-сейчас. При этом, по жизни нам всё-таки необходимо замечать и то, что я бы назвал перспективой - то есть умение смотреть на вещи через призму их соотношения, сопоставляя их значимость, влияние, ценность для нашей жизни. Когда что-то выходит из фона на первый план и становится фигурой восприятия. Иногда эта фигура настолько большая, что всё остальное вообще уходит в фон и кажется там очень маленьким и незначительным, даже если, объективно говоря, является огромным по влиянию на жизнь.

Так, например, некоторые эмоции могут захватывать нас в моменте и мы теряем возможность видеть всю полноту происходящего и, мы начинаем переоценивать влияние происходящего на всю нашу жизнь. Или конфликт, в который мы вовлекаемся, вдруг приобретает вселенские масштабы, заслоняя собой всё, в том числе и то, что объединяет меня с другим человеком вообще и в долгосрочной перспективе. Или как за симптоматикой скрывается корневой процесс, из которого эта симптоматика и вырастает. Или, еще более концептуальная вещь - как моё отношения к себе управляет отношением к другим и жизни. Или как внутренние нарративы, то есть истории, которые мы рассказываем себе и другим, предопределяются метанарративом - то есть способом обращения с информацией. А он, в свою очередь, формируется и подпитывается извне - родителями, обществом, культурой. Как способность к символизации психики предопределяет наше обхождение с амбивалентностью и дилеммами.

В этом смысле, качественная долгосрочная психотерапия превращает страдания в осознаваемую боль и даже может переплавлять это в красоту, учит как с этим обходиться телесно, эмоционально, когнитивно, экзистенциально, чтобы по возможности полнокровно жить, а не выживать, особенно в местах трудного опыта, в том числе и благодаря способности замечать и критически осмыслять перспективу соотношения фигура-фон. И это то, чему учат терапевтов и важно в супервизии: понимать фигуру разговора и видеть то, что остается в фоне и как фон может влиять, а иногда и предопределять восприятие фигуры; какой тип привязанности и как формирует паттерны поведения в отношениях; как травмы прошлого создают захваченность настоящего и как они разыгрываются в отношениях с терапевтом прямо здесь и сейчас; как процесс самого терапевта может из его фона создавать фигуру в терапевтических отношениях и влиять на терапию.

В искусстве, кстати, игра с перспективой создает по-настоящему великие произведения. Вот, например, известная и уже повсеместно растиражированная, но от этого далеко не всеми воспринимаемая во всей полноте своей красоты, гравюра «Большая волна в Канагаве» Кацусики Хокусая. Первое что бросается в глаза - это огромная волна которая вот-вот захлестнет и поглотит рыбаков на их маленьких лодках. И эта волна впечатляет и своим масштабом, и деталями живописного мастерства художника.

Однако если мы задержимся и будем повнимательнее рассматривать эту гравюру, то увидим далеко в фоне Фудзияму. Здесь она кажется очень маленькой. Но вообще-то это самая большая гора-вулкан в Японии — 3776 метров. Более того, для самих японцев Фудзи - это объект поклонения и священное место. То есть символическое значение этой горы огромное. И вот на гравюре она изображена маленькой. Это не просто дань реализму, учитывая что гора находится далеко относительно волны. Это еще и та перспектива и фон, которые дают особое восприятие фигуры огромной волны. Тем более это понятно когда узнаешь, что эта гравюра открывает цикл подобных работ и цикл этот называется - «36 видов Фудзи».

Гравюра Кацусики Хокусая имеет множество разных перспектив для интерпретаций, в том числе и экзистенциальную, показывающую с одной стороны ограниченность возможностей и бессилие человека все изменить, а с другой - надежду человека всё же на лучшее. В этом смысле до сих пор ведутся споры насчет того, что делают рыбаки на этой гравюре - пытаются убежать, спастись от этой волны или гребут как раз в самое её сердце, чтобы пройти насквозь?

Еще немного вдогонку к моему недавнему посту о сериале «Переходный возраст», про который теперь уже много где пишут и говорят.

Когда что-то в отношениях становится фигурой умолчания, это часто передается через поколения, а иногда взрывается, казалось бы на ровном месте. Но это ровное место таким только кажется, пока не рассмотришь как предрасположенности изнутри, и обстоятельства снаружи, сходятся вместе. А если ещё сама среда, в которой живешь полна токсичной агрессии, вообще ничему уже не удивляешься.

Вот про что, как мне кажется, этот сериал. И он такой цепляющий многих, кроме того, что отлично сыгран и снят, потому что показывает эту ситуацию с разных сторон. Мы, все в той или иной мере, в этом живем. Даже девушка психолог в третьей серии, мне кажется, со всем этим лично сталкивалась, не могу утверждать, конечно, но во-первых, судебными психологами не просто так становятся, а во-вторых, если внимательно смотреть на нее, благо крупных планов достаточно, видно насколько ей непросто и во время, и после этого разговора.

Что уж говорить о детях и о родителях. Никто не защищен и единственное что у нас есть - это возможность честно говорить со своими детьми о том ,что им и нам важно. Замечая их реальность, признавая, принимая, легализуя их неидеальность, уязвимость, нуждаемость. Но для этого родители должны сами с собой: со своими чувствами, смыслами, трудным опытом - быть в контакте. Иначе все разговоры превращаются в пустые увещевания и бесполезные нотации, от которых дети и бегут, теперь всё чаще в интернет.

Один из самых распространенных мифов о гештальт-терапии, что здесь закрывают «плохие» гештальты, чтобы избавиться от симптомов и болезненных переживаний. Выражение «закрыть гештальт» настолько прочно вошло в обыденную речь современного человека, что превратилось уже в ироничный мем и поверхностный штамп, слабо соотносимые с тем, что в действительности происходит в гештальт-терапии.

Немецкое слово «gestalt» означает «образ, фигура, форма», то есть нечто уже обладающее законченностью и целостностью, в этом смысле фраза «закрыть гештальт» похожа на оксюморон, но в гештальт-терапии мы рассматриваем и исследуем гештальты не как существительные, а как глаголы (поэтому корректнее было использовать глагол gestalten, но исторически сложилось gestalt), как процессы взаимодействия с окружающей средой вообще, и отношения с другими людьми в частности. Эти процессы во-многом предо/пере/определяют каждого из нас постоянно.

То есть смысл гештальт-терапии не в том, чтобы закрывать гештальты, они как раз уже закрыты так, что приносят страдания (можно сказать, что человек оказывается закрыт, заперт в них), а в том, чтобы научиться их замечать, внимательно рассматривать, в настолько полной мере осваивать, чтобы появлялся интерес расширять своё видение реальности, причем не только на поверхностном, событийном, воображаемом, но и на более глубинном, символическом, со-бытийном с другими, уровне и через расширение своего чувственного, экзистенциального присутствия, сначала в терапии, с помощью терапевта, а потом самостоятельно, в обыденности, проходить сквозь них, перепроживать, перепрошивать свой опыт и выходить за их пределы.

То есть задача терапии не закрывать, а, ровно наоборот, открывать, вскрывать, переоткрывать те гештальты, которые когда-то помогли выжить, но сейчас мешают жить, чтобы восстанавливать в местах трудного опыта естественную способность человека творчески приспособливаться к происходящему «здесь и теперь». И происходит это не через избавление от симптома и боли, а во встрече с ними и готовности идти за ними, вместе с ними, сквозь них в саму суть бытия. Чтобы расширять свои возможности жить полноценно и выбирать подлинное, принимая боль как неотъемлемую, но проживаемую, и тогда не тотальную, но важную часть жизни.

Более того, чтобы открывать в себе саму возможность и готовность жить сквозь них, замечая себя пропускающего, прорывающегося, прорастающего через них к желанию, навстречу другим, в саму жизнь и более целостному присутствию в ней. Сомневаясь и спотыкаясь, убегая и возвращаясь, разгораясь и потухая, сгорая до тла и возрождаясь из пепла ожиданий.

В гештальт-терапии, с подачи Боба Резника, общим местом стало понимание основной цели терапии как расширения осознавания. Иногда я думаю, что полезнее говорить - присутствия, или по крайней мере в начале. Потому что осознавание часто может восприниматься как замечание, объяснение, понимание. Но часто это как раз и есть способ не быть, не чувствовать, не переживать.

Боб Резник в этом плане вторил Перлзу, который предупреждал об опасности «эбаутизма» - то есть talking about вместо being into. И когда мы сегодня говорим об избегании контакта или способе построения контакта - мы как раз и имеем ввиду, что есть сложность в том, чтобы присутствовать в тех переживаниях, избегание которых искажает прямые послания себе и другим. Конфлюенция, интроекция, проекция, ретрофлексия, дефлексия, эготизм - сами по себе не проблема, но таковыми становятся когда превращаются в устойчивые паттерны обращения с собой и средой там, где присутствовать было опасно.

В этом смысле я думаю вполне можно сказать, что терапия - это реабилитация присутствия, переживания всего спектра чувств, иногда вообще, а иногда в местах трудного опыта. Реабилитация переживания злости, страха, отвращения, радости, грусти. Особенно грусти. Именно из-за возможности горевать и быть в этом утешенным и рождается обновление и психологическое усложнение как развитие личности. Это шаг номер один в терапии, часто длиною в несколько лет, потому что как правило тормозится он первичной травмой, токсическим стыдом и недостаточностью внутренних опор.

Поэтому рано или поздно мы приходим к шагу номер два - это осознание своего небезопасного стиля привязанности и ориентировка в процессе межслойного обращения с собой. В основе этого лежит концепция обьектных отношений и идея Пола Гудмана о том, что взросление это не дискретный переход из одного возраста в другой, а их наслоение друг на друга. И тогда важно замечать те слои свои опыта, где в угоду семейной системе урезалась витальность и вырабатывались ригидные гештальты, с которыми мы теперь и встречаемся в своей трудности быть спонтанными и адаптивными здесь и сейчас. И дальше постепенно мы ослабляем хватку первичной травмы и сложившихся гештальтов, замечая, поддерживая, заботясь о себе там и тогда, но делая это здесь и теперь в терапевтических отношениях необоходимого принятия и достаточного конфронтирования с тем, что мешает творческому приспособлению.

Шаг номер три, не всегда в таком порядке, но он пожалуй самый необычный для многих - это внимание к полевым процессам и тому как укрепление субъектности и сепарационные процессы разыгрываются в терапевтических отношениях. Этот шаг труднодоступен пока сильна первичная травма и нет доступа к переживанию своей уязвимости в контакте. Но дополнительный риск в том, что когда появляются чувствительность и устойчивость, многие думают: ну теперь-то мне лучше и можно закончить терапию. И если здесь удается замечать, обсуждать, переживать полевые эффекты, если удается задержаться, терапия только начинается, просто теперь на другом уровне - это переход от терапии травмы к терапии присутствия и тогда более тонкому качеству освоения себя и своих выборов.

В супервизию терапевт, особенно опытный, приходит часто не за инструментами работы, он(а) их и так хорошо знает, важнее, бывает, сориентироваться как работать там, где не очень понятно, что происходит. И тогда может теряться терапевтическая позиция. Трудность эта (совершенно норамальная и естественная, потому что терапевт не машина, а человек и этой человеческой частью работает) часто оказывается не только в клиенте, сколько в том, что происходит между клиентом и терапевтом и то, с каким слоем опыта терапевта это резонирует. Это место, как правило, находится на стыке травмы развития в прошлом и экзистенциальным вызовом в настоящем. Терапевта, не клиента.

И возможность вглядываться в это слепое, но захватывающее пятно своих переживаний и есть, мне кажется, основная задача супервизии. И это не значит что с терапевтом что-то так. Потому что травмы развития есть у всех, они не изъян, они неизбежная часть взросления любого человека. Вопрос лишь в том, как мы с ними обходимся. Я даже усилю это место. Именно то, как терапевт обходится со своими травмами развития, что есть по сути понимание своей индивидуальности в местах трудного опыта (а жизнь ими изобилует, вопрос только интенсивности) и предопределяет то, насколько ясно, полно, глубоко получается встречаться с экзистенциальными вызовами в жизни и профессии. И при этом, важна готовность не фиксироваться только на прошлом, а видеть более широкую картику происходящего в жизни, замечать экзистенциальный фон за фигурой острой боли и гибко перемещаться между ними.

Травмы развития - мне не очень нравится этот термин, я бы предпочел говорить «адаптации взросления» - то место, где в процессе сепарации и индивидуации, пришлось приспосабливаться на неидеальные отклики Других ценой «вырезания» части своих переживаний из опыта и формированием жестких гештальтов/паттернов поведения. Но «травмы развития» понятный уже термин, поэтому буду оперировать и им. Так вот рано или поздно травмы развития входят в противоречие с вызовами реальности, а ближе к середине жизни становятся препятствием к прохождению экзистенциальных данностей. Именно в этом месте у терапевта часто и есть слепые пятна в работе.

И кризис, личный или профессиональный, как правило, и состоит в том, где и как сходятся вместе адаптации прошлого и сегодняшние экзистенциальные вызовы. Нащупать и начать яснее видеть себя в таких местах и есть задача супервизии. Не столько уже методологической, хотя и это тоже иногда важно, сколько помогающей осмыслять себя в профессии на стыке как травм развития, являющихся не багом, а фичей, потому что идеальных родителей и жизни никому не дано, так и текущих жизненных дилемм. И как и в терапии, если удается «ухватить за хвост» привычные способы контакта в отношениях здесь-и-сейчас на сессии, подвскрывающие паттерны в обыденной жизни, вот тогда и приходит переживания более тонких планов ускользающего знания о себе. А с ним и о профессиональном пути и жизни.

И это, пожалуй, самое интересное, как мне кажется, что есть в моей профессии. Исследовать себя, и помогать в этом другим, на стыке личностного своеобразия, жизненных обстоятельств и профессионального развития, расширяя тем самым осознавание себя в профессии. И в итоге - принимая и понимая свои, часто отличающиеся от других, способы жить и максимально полно присутствовать в этой интересной и до конца непознаваемой, красивой и ужасной, странной и удивительной жизни. Восхищаясь и тоскуя, разговаривая и умолкая, успокаиваясь и возбужадаясь от её свежести, насыщенности, шероховатости, многослойности, текучести и бес/конечности.

Часто в терапии возникает вопрос того, чтобы разобраться «чего я хочу». Ответ на этот вопрос лежит в плоскости ясности со своими чувствами. Чем более я отчужден от своих переживаний. Чем сильнее они подавляются, спутаны, заглушаются. Чем труднее дается их опознание, переживание, осмысление. Тем труднее опознавать свои желания.

Однако «хочу» не является панацеей для полной и ценной жизни. Кроме «хочу» нам приходится учитывать еще свои возможности и ограничения, физическую реальность и экзистенциальные данности. И прорастает это из возможности исследовать и формировать своё отношение к происходящему в жизни.

Именно то как я отношусь к чувствам, словам, поступкам своим и других, и формируется качество моей жизни и отношений с другими. И отношение это - не свершившийся раз и навсегда факт (в местах травмы как раз так), а процесс, где возможно замечать не только идеи, но способы их формирования; чувства - не только как жесткие осколки интерпретаций, но и сам процесс переживания. А значит и себя, и других - как процессы, часто в местах трудного опыта замороженные или даже окаменевшие, но все же процессы. Которые будучи замеченными и признанными могут постепенно меняться. В том числе и благодаря оживающим чувствам, и часто для этого нам нужны слезы.

И это не конец терапии, а её начало, переход от терапии травмы к терапии присутствия. Где проявленное желание начинает постепенно оформляться в контуры отношения к, отношений с, поступков и событий.

«…соотнесение с реальностью описывает глагол «мочь», отношение к жизни — «нравиться», отношение к Бытию с самим собой — «иметь право», согласование
со смыслом — «долженствовать». Когда все эти четыре модальных
глагола совпадают при выполнении какого-либо действия, можно
говорить об истинном «желать и иметь волю делать». Альфрид Лэнгле

Неожиданно (для меня) хороший 7 сезон сериала «Чёрное зеркало». Я давно перестал смотреть этот сериал и тут на тебе, достаточно качественно сделанные большинство серий. Но однозначно к просмотру я рекомендую именно 5 серию «Скорбь» (Eulogy). Её вообще можно было бы выпустить как отдельный фильм.

Пронзительное, романтическое, трогательное, честное, красивое кино про любовь, отношения и незакрытый гештальт, который к концу фильма герою Пола Джаматти в главной роли (и это, как всегда, супер органичная актёрская игра) , все-таки удается пережить благодаря вполне терапевтической помощи ИИ.

И фильм абсолютно терапевтический. В том смысле что показывает как восстановление, шаг за шагом, переживаний в самых трудных местах опыта помогает не просто осмыслять свои выборы, но главное - даёт надежду пройти насквозь, отгоревать потерю, снять с паузы свою жизнь здесь и теперь.

В гештальт-подходе есть теория контакта, объясняющая как поэтапно строится контакт человека с внешней средой. Однако это не объясняет что такое Встреча. Но в терапии часто именно Встреча как особое событие взаимной затронутости, как состояние после, вне слов, как результат присутствия, привнесения всего себя в текущий момент и движение навстречу друг другу - такая Встреча часто и создает изменения, причем изменения в каждом участнике такой Встречи.

Про Встречу мы говорим скорее в рамках концепции Диалога, используя концепцию «Я-Ты» отношений Мартина Бубера как особый, не функциональный вид отношений друг к другу. Как признание одновременно важности соприкосновения и суверенности каждого. Как отношения не выгоды или использования, а ценности каждого такими как есть, без необходимости доказывать свою целесообразность и, при этом, состояния затронутости, но не поглощения, феномена доступности, спонтанности, непосредственности каждого. И, конечно, искренности и равности.

Однако в задокументированном разговоре с Карлом Роджерсом Мартин Бубер был достаточно скептически настроен к тому, что такие отношения в полной мере возможны в терапевтическом контексте поскольку терапевт и клиент изначально не равны. Клиент приходит к терапевту за помощью и это не симметричная ситуация. Но кто хоть раз почувствовал что такое Встреча в терапии, вряд ли будет отрицать её важность. Поэтому со временем стали говорить скорее о «Я-Ты» моменте в терапевтических отношениях.

Но даже если это только, хотя и чрезвычайно важные и ценные, моменты, как же в них решается дилемма между человеческой непосредственностью, отрытостью, самопредьявлением и терапевтической позицией, где необходимы феноменологическая редукция или говоря языком Перлза «творческая индифферентность» терапевта, где он должен быть равноудален от вовлеченности в стороны внутреннего конфликта клиента? Или, короче говоря, дилемма между присутствием и эпохè?

И этот вопрос для меня схож с другим важным терапевтическим вопросом - где находится Я человека - внутри его психики или оно каждый раз воз/рождается и реконструируется в контакте с Другим? Почему схож? Потому что и здесь, и там - нам предлагается выбирать или-или. А я думаю, что это ситуация как со светом в физике - свет это волна или частица? - правильный ответ - и то, и другое, но может зависеть от позиции наблюдателя. Перестает ли свет в принципе быть волной, когда мы его наблюдаем как поток частиц? Нет. Так и Я - это внутренняя структура и, одновременно, реляционный процесс.

Так вот думаю и терапевтическая Встреча - это, одновременно, и обнаружение себя в терапевтической позиции, и в состоянии человеческой затронутости, открытости, непосредственности. Нет присутствия - нет человеческого доверия и движения навстречу, нет осознавания себя здесь терапевтом - есть риск нанесения ревматратизации в месте трудного опыта. В некотором роде это положение квантовой суперпозиции, а терапевт получается - кот Шредингера. Для самых продвинутых в физике предлагаю еще на ситуацию открытой супервизии посмотреть, здесь «друзья» добавляются и тогда это еще и парадокс Вигнера, и наш «кот» тогда, кстати, с бóльшей вероятностью остается живым)

Если бы меня спросили, что самое интересное, важное, сложное, затрагивающее для меня в длительной психотерапии, то я бы сказал, что это то, как в разговоре двух людей, происходит Встреча (или не происходит), и подсвечиваются, разворачиваются, раскрываются паттерны того, как строится контакт с другими в жизни, а значит и с собой, и как за этими паттернами можно разглядеть именно те психологические процессы, исследование которых может помочь находить ответы, за которыми и приходит человек в психотерапию. Но не на уровне симптомов, а на уровне глубинной «операционной системы» психики, предопределяющей их важность.

Думаю это одно из самых поразительных возможностей человека - присутствовать, переживать и свидетельствовать Встречу (или невстречу), обсуждать в диалоге то, что происходит между нами прямо здесь-и-сейчас. И размышлять о том, как это влияет на жизнь. Как и какие выборы были сделаны там-и-тогда и как и какие тогда хотелось бы делать здесь-и-теперь.

Для этого терапевт не только анализирует Другого, но и присутствует собой, обнаруживая свои и злость, и стыд, и грусть, и радость. И, при этом, замечает, что происходит с Другим, что происходит в контакте между и как это влияет на каждого и характер взаимодействия. А также пробует уловить, что своим рассказом кроме прямого содержания, иносказательно хочет донести человек, какое метасообщение он передает взглядом, интонацией, метафорически и как это обусловлено более широким контекстом его жизни. И всё же оставаться рядом, а не над.

Именно этим принципиально и отличается психотерапия и консультация психолога. Консультация - это помощь в понимании себя исходя из того, что замечает психолог в тебе. Терапия - это соприсутствие Другого и его помощь в том, чтобы осваивать наиболее полно себя в контакте и длительных отношениях с терапевтом как Другим. Чтобы получить опыт переживания себя как замеченного, отраженнного, признанного и расширять осознавание себя и своих выборов.

Результат консультаций - новое видение своей ситуации, себя и своих возможностей, получение новых знаний и инструментов для самореализации. Результат терапии - это глубокое освоение себя такого как есть и новый опыт переживания себя целостного и ценного рядом с Другим, из которого возможно полнее и яснее слышать свои «хочу», выбирать подходящее именно для себя и делать то, что не делал раньше, но важно делать.

И дальше через расширение присутствия (телесного эмоционального, экзистенциального) формировать свой путь, сквозь мечты, реальность и экзистенциальные вызовы жизни. Это недостаточно только объяснить и понять, хотя это тоже важно (поэтому я и пишу) это важно еще и переживать всем собой в отношениях надежной привязанности. Замечая, свидетельствуя, обсуждая и осмысляя. Только тогда это получается присваивать и полнокровно из этого жить. А не просто понимать и знать.

И терапевт это тот, кто присутвует с тобой на этом достаточно долгом как правило пути. А не только рассказывает как правильно. И никуда не тащит. Хотя может не соглашаться и говорить своё мнение, но всегда будет стараться услышать твоё. И это еще одно важное различение. В терапии укрепление субъектности и расширение присутствия важнее любых внешних знаний.

Посмотрел наконец-то «Все страхи Бо». Ну что сказать - фантасмагорический разгул креативно снятого психоза за 35 миллионов долларов. Или как написали в одной из рецензий «ехидная смесь ужасов, фрейдизма, драмы и кринжа». Картина в целом не шедевр, но некоторые сцены сыграны и сняты очень круто. И этот фильм нужно смотреть в устойчивом состоянии, иначе по-началу можно и паническую атаку словить. Чем дальше, тем смешнее, настолько уже гипертрофированно снято. Но потрясающая драмматическая игра Хоакина Феникса и философские мультипликационные вставки не дают превратиться фильму в комедию. Главному герою я очень сочувствовал. В перерывах между истерическим смехом. Но если посмотреть на фильм символически, то он делает очень важную вещь. Помогает легализовать весь абсурд и ужас человеческой жизни. Как сказал режиссер, Ари Астер: «Если ты родился человеком, это уже хоррор». А с другой стороны, раз уж такие безумные фильмы снимаются, значит не всё так плохо в принципе.

«– Да, такова была моя участь с самого детства. Все читали на моем лице признаки дурных чувств, которых не было; но их предполагали – и они родились. Я был скромен – меня обвиняли в лукавстве: я стал скрытен. Я глубоко чувствовал добро и зло; никто меня не ласкал, все оскорбляли: я стал злопамятен; я был угрюм, – другие дети веселы и болтливы; я чувствовал себя выше их, – меня ставили ниже. Я сделался завистлив. Я был готов любить весь мир, – меня никто не понял: и я выучился ненавидеть. Моя бесцветная молодость протекала в борьбе с собой и светом; лучшие мои чувства, боясь насмешки, я хоронил в глубине сердца: они там и умерли. Я говорил правду – мне не верили: я начал обманывать; узнав хорошо свет и пружины общества, я стал искусен в науке жизни и видел, как другие без искусства счастливы, пользуясь даром теми выгодами, которых я так неутомимо добивался. И тогда в груди моей родилось отчаяние – не то отчаяние, которое лечат дулом пистолета, но холодное, бессильное отчаяние, прикрытое любезностью и добродушной улыбкой. Я сделался нравственным калекой: одна половина души моей не существовала, она высохла, испарилась, умерла, я ее отрезал и бросил, – тогда как другая шевелилась и жила к услугам каждого, и этого никто не заметил, потому что никто не знал о существовании погибшей ее половины; но вы теперь во мне разбудили воспоминание о ней, и я вам прочел ее эпитафию»

М.Ю. Лермонтов «Герой нашего времени»

Какое искреннее признание и пронзительное описание динамики формирования нарциссического процесса. Можно так подумать, если читать эту цитату не зная всего романа. Потому что Печорин здесь не открывает свою душу, а жестоко манипулирует княжной Мэри для того, чтобы завоевать её сердце. Прямо под этим монологом Лермонтов фактически прямо указывает на это:

«В эту минуту я встретил ее глаза: в них бегали слезы; рука ее, опираясь на мою, дрожала; щеки пылали... ей было жаль меня! Сострадание, чувство, которому покоряются так легко все женщины, впустило свои когти в ее неопытное сердце»

Интересно, что это отмечают и литературоведы. Но значит ли это, что в монологе Печорина и правда достаточно проницательно не схвачена логика того как формируется отчуждение от себя? Думаю нет, многое подмечено вполне правдоподобно. И здесь мы, как раз и видим то, как острый ум становится на службу функциональному отношению к себе и другим.

Показательный пример того, как цитата вырванная из контекста может слишком упрощать или искажать многослойную реальность. Как фигура без фона часто создает иллюзию понимания происходящего. Именно поэтому в гештальт-терапии такое большое значение придается контексту. И прояснению фона из которого рождается фигура.

Babygirl

Судя по рейтингу 5,9 и на imbd, и на кинопоиске, это удивительно недооценённый фильм. И похоже я понимаю почему. Потому что фильм достаточно эмоциональный (в том плане, что вызывает эмоции и далеко не всегда приятные), парадоксальный (потому что много перевернутых с точки зрения привычной логики ситуаций) и прямой (в том смысле, что достаточно правдиво показывает теневые стороны людей). И не заигрывает со зрителем в изображении сначала голой функциональности и отчужденности от себя главной героини, потом в разыгрывании динамики доминирования и подчинения и пробуждающейся сырой сексуальности. И главное - в том как страшно, больно и уязвимо быть собой.

Неуверенности, неестественности, неясности (сплошные не-) главной героини за пятьдесят противостоит наглость, глубинная интуиция и готовность к риску без ясных границ парня, которому нет и тридцати. И кто тут babygirl? Она босс, он стажер, но реальная власть над ней в его руках, потому что он читает её гораздо лучше чем она позволяет себе быть. Но оба заложники динамики, закрученной на доминировании, сексе и поиске себя настоящих. И всё это сопровождается классно подобранными саундтреками от рока до классики, честной актерской игрой и качественной операторской работой.

Власть, похоть, измены - это интригующая обертка развлекательного жанра, чтобы зацепить массового зрителя и кассу (и, конечно, форма травматического разыгрывания), но в этом фильме есть и кое-что поглубже. Например, что если у тебя нелады с эмоциональным миром, скорее всего будут проблемы с сексом. Что возраст биологический и психологический могут не совпадать, а часто и противостоять друг другу. Что люди устроены гораздо сложнее чем тщательно отстроенные логистические цепочки движения товара на складах.

Фильм, если посмотреть шире, про то как важно, чтобы тебя угадали и приняли во всей полноте и противоречивости человеческой натуры, а не только в социально ободряемом поведении. Про ценность человеческого, а не исключительно функционального, и как это человеческое (разное, порой дикое и пугающее) будет искать выход. Про то, что, перефразируя Стендаля, - красота лишь обещание счастья и оно никогда не будет выполнено, пока внешнее не станет ключом ко внутреннему миру человека, не перейдет в глубину переживаний и экзистенциальных открытий.

В таком фильме сложно сделать крутой финал. Уж слишком большой накал страстей. Решили обыграть хиппи энд. Ну так себе ход. А что ждать, развлекательное всё-таки кино. В реальности такие истории, думаю, не заканчиваются легко ни для кого. Скорее всего после такого разнесло бы всех в клочья надолго.

Ну а если хочется посмотереть чего-то более умиротворяющего и пронзительно человеческого, тонкого и красивого, как ужин с друзьями и класическая музыка, рекомендую фильм прошлого года - «Un Fanfare / Братья по нотам». Драма и комедия в одном флаконе, как настоящий франзуский парфюм с нотами бодрящей радости и легкой грусти.

Человек приходит в терапию по разным причинам, часто когда привычные модели мышления и способы обращения со своей чувствительностью начинают мешать, а не помогать жить. Или по-другому говоря, когда внутренние убеждения, нарративы, сложившиеся паттерны мышления и поведения не поспевают за внешними событиями и теми вызовами, выборами, дилеммами, перед которыми ставит нас жизнь.

Там, где адаптационные схемы прошлого (травмы развития) затрудняют прохождение кризисов настоящего. Особенно если это кризисы экзистенциальные. Они ведь и так трудные сами по себе. Вот это место, где встречаются устойчивые паттерны с естественными вызовами жизни - сметь, любить, быть - часто самое «горячее» место в терапии и супервизии.

Вот об этом хочу в ближайшее время поразмышлять перед конференцией, где буду проводить (в третий день, 7 июня, с утра) круглый стол на тему «Экзистенциальное измерение в работе с травмами развития и супервизии». Хочу поговорить о том, как знание себя, своего процесса (можно называть это по-разному и я буду использовать разные синонимы) может помочь яснее распознавать, с чем имеешь дело в тех ситуациях, где чувствуешь себя наиболее остро, уязвимо, непонятно. И с другой стороны, как экзистенциальные данности входят в жизнь и часто начинают резонировать с трудным опытом из прошлого.

Про то, что травмы развития (по крайней мере в невротическом спектре) это норма, а не изъян. И проблема часто не в них, а в том как мы с ними обходимся. И как с этим работать в терапии и супервизии. Про то чем экзистенциальный стыд отличается от токсического и как они связаны. Про важность обнаружения себя среди других, кому экзистенциальный взгляд на жизнь близок и как это связано с искусством. Как профессия терапевта влияет на мировоззрение вообще и лично на каждого. Буду рад, если вы поделитесь своими мыслями, вопросами, интересными ссылками по теме.

Как вам такой уровень самоосознания?

Есть разные подходы к тому, что считают экзистенциальным стыдом. Я бы хотел обозначить ту его грань, где я интуитивно чувствую, что живу не свою подлинную жизнь. Мог бы и хотел по-другому, но не живу сообразно чему-то по-настоящему глубинно ценному для меня. И это важное чувство, если от него не отмахиваться, оно может давать довольно много подсказок.

Такое переживание появляется, когда отчуждаешься от себя и часто усиливается во второй половине жизни, когда сил становится меньше, опыта потерь больше и нарастает разрыв между между ожиданиями и реальностью. В этот период жизни мы часто говорим о кризисе среднего возраста. Который кого-то приводит к депрессии, кого-то к дауншифтингу, кого-то к смене профессий, кого-го к разводам, а бывает так что и ко всему сразу.

И это как раз то время, когда травмы развития или, по-другому говоря, адаптационные стратегии прошлого уже не помогают, а скорее мешают решать текущие конфликты, и более того «встречаются» с вызовами будущего - когда становится очевидно, что с кем бы ты ни был - переживаний одиночества не избежать, чем бы ты ни занимался - всегда найдется место сомнениям и хаосу, и главное - более отчетливо начинаешь осознавать конечность жизни, а страх смерти всё чаще вылазит на поверхность осознавания.

И вот в этом трудном, непонятном, вязком месте, где привычное уже не помогает решать насущное, всё чаще обнаруживаешь себя в поисках ответов на непоставленные вопросы. И там уже так всё спутано, скомкано и крепко защищено токсическим стыдом, идущим из непрожитых кризисов прошлого, что стыд экзистенциальный замечать, идентифицировать и учитывать становится невозможно, пока не будет восстановлена чувствительность. И это часто и становится стратегическрой задачей для долгосрочной терапии вне зависимости от поверхностных запросов, с которыми человек приходит.

Длительная терапия не делает в этом смысле жизнь легче. Наоборот, она проясняет всю её сложность. Потому что жизнь, при всем желании жить просто, это всё-таки скорее «гудящее замешательство, живущее конфликтами, неопределенностями и удовлетворением», чем единый, простой и навсегда понятный протокол действий. Но вот в чем терапия помогает - это в том, чтобы не пугаться и не теряться (совсем и надолго) в этой неразберихе, а ориентироватся и не требовать от себя (и других) мгновенных, правильных и разумных решений, и по возможности выбирать, где действительно важно действовать незамедлительно, а где позволять своим выборам вызревать во всей их сложности, противоречевости и переплетённости. Но не для того, чтобы обязательно стать счастливым, а для того, чтобы быть собой и, главное - живым, во всей полноте этого слова.