Я пришел в психотерапию на фоне своего личного кризиса, когда, как мне казалось, жизнь выскальзывает из моих рук, когда привычные способы её стратегического планирования и контроля уже не работали, как раньше, а как по-другому я не понимал и казалось что мир рушится. Но рушился не мир, а мои представления о собственном всемогуществе.

В психотерапию часто приходят, и я не исключение, за тем, чтобы как-то стабилизироваться, остановить изменения, разрушающие привычную жизнь, но если удается в терапии задержаться, то постепенно за узнаванием полноты себя, обнаруживаешь более сложную картину жизни, где её хаос и неподконтрольность не противоречат развитию своей субъектности, если удается не просто понимать, а проживать, проходить сквозь процесс горевания и разочарования, из которых и вызревает новое более сложное видение жизни и смерти в их взаимообусловленности и переплетении.

Раньше или позже нам приходится встречаться с потерями, проходя сквозь бессилие и принятие своих ограничений, и это может стать крушением, а может новым витком усложнения видения себя, других, реальности. Когда определяющей становится не только событийная сторона жизни, но и её со-бытийная грань, где постепенно, через внимание к эстетике и этике своего бытия с Другим(и), начинаешь чуть более осознанно выбирать своё личное, а не автоматическое или навязываемое отношение к происходящему и строить отношения из более глубинного принятия происходящего.

В этом смысле психотерапия становится всё больше не только способом оказания психологической помощи, но и диалоговой практикой углубления и расширения мировозрения, входом в том числе и в мир философии, литературы, кинематографа. Даже чувство юмора начинает усложняться и приобретает оттенки экзистенциальной иронии, когда сквозь посмодернистический стёб можно заходить и на глубокие философские темы. Это веяние можно заметить уже даже в стендапе, особенно после того как популярные исполнители пошли в психотерапию и это неизбежно становится частью популярной культуры. А уж кто что там предпочтет для себя рассмотреть и над чем посмеяться, каждый решает сам.

Такими отсылками и переплетениями плотно нашпигованы сегодня многие фильмы, сериалы, литература. Есть, конечно, и профанация на потребу дня, но попадаются и действительно талантливые экземпляры, вот например, этот небольшой рассказ «Писатели» Аллы Горбуновой из её прошлой книги «Конец света, моя любовь»:

Идея того, что физическое и эмоциональное состояние может влиять на восприятие и мышление не нова, многие это знают, но вот проводить грань между усилим и насилием бывает затруднительно. Вроде простые вещи: не выспался - поспи, голоден - поешь, расстроен - расскажи, хочешь побыть один - отойди, не понимаешь - спроси, нужна помощь - попроси, отказали - не значит плохой. Но простота эта обманчива, особенно для тех, кому приходилось в семейной системе так адаптироваться, что легче или даже важнее было - не замечать себя; не чувствовать злость, грусть, отвращение, а то и радость; не спрашивать, не ждать помощи или, наоборот, уворачиваться от грубого вторжения, манипулятивного влияния или пренебрежения. Когда саморегуляция и ориентировка были затруднены, а то и просто опасны.

Без внимания к своему телу и эмоциям, я превращаюсь в робота, управляемого идеями, но чуждого себе и другим, и грань между усилием и насилием стирается. Поэтому так важно идентифицировать своё состояние и переживания рядом с другим, уметь отделять одно от другого и не делать скоропалительных выводов. Чем лучше я могу дифференцировать свои состояния и эмоции, и владею языком их описания, тем больше возможностей для саморегуляции, а значит и шанса позаботиться о себе (а значит и о другом) в трудную минуту. Поэтому в длительной психотерапии и уделяется так много внимания тому, чтобы человек замечал, что переживает прямо сейчас, в том числе и как это выражается телесно, и говорил это прямо, словами.

Но это только первая часть терапевтического уравнения, часто длительная часть, потому что по ходу, как правило, приходится осваивать и то, что психоаналитики называют депрессивной позицией, а по-простому говоря я бы назвал способностью разочаровываться, горевать, принимать свои ограничения и амбивалентность реальности. А вот дальше на сцену выходит вторая важная часть - это способность осмыслять свои переживания и выбирать теперь как с ними обходиться с учетом видения всей полной картины своей жизни. Не убегая и не прячась от сложных переживаний, но и необязательно сразу потакая своим импульсам (хотя сначала часто приходится научиться и этому, только тогда появляется выбор), но постепенно расширяя свою внутреннюю психологическую емкость выдерживать, давать себе достаточно времени переживать возникающие эмоции, позволяя им какое-т время быть, чтобы проходя сквозь них снижать их тотальность, обнаруживать разные чувства и дальше делать осознанный (признавая впрочем и свою ограниченность в этом) выбор из всей полноты себя - эстетического, этического, трансцендентного пластов своего существования.

Но сначала, часто не один год, сессия за сессий человек просто описывает свои переживания - тогда (прошлый опыт), теперь (текущий жизненный контекст), сейчас (в отношениях с терапевтом). Говорит и слышит отклики терапевта из внимания, принятия и заботы. Это важно и с точки зрения освоения себя психологически, и с точки зрения формирования надежной привязанности с Другим, которая постепенно укореняясь, становится фундамент самоопределения и заботы. Потому что забота, в отличие от опеки, ориентируется на субьектность, индивидуальные потребности конкретного человека, а не на чужие представления о правильном и полезном.

Важной составляющей заботы является терапевтическое «зачем?», оно расширяет угол зрения «как?». Терапевтическое «зачем» - это не общие рассуждения на какие-то темы, это осмысление своего «как?» сквозь пласты опыта. Например. Для чего я сейчас злюсь? Зачем мне эта обида, с которой я живу? Для чего я постоянно убегаю из отношений или, наоборот, не выдерживаю малейшее отдаление другого? Терапевтическое «зачем» направлено не в прошлое или будущее, оно скорее движется сквозь время, выслеживая глубинную логику происходящего растянутую во времени, обнаруживая паттерны и адаптационные схемы, незаметно влияющие на меня.

Терапевтическое «зачем» направлено к прояснению ускользающего от внимания сейчас и поэтому неизбежно определяющее его, как фон определяет фигуру. Часто мы не можем изменить фон, но само прояснение наблюдаемого порой кардинально меняет и самого наблюдателя. В этом и смысл терапевтического «зачем» - создание (хотя мне здесь больше нравится глагол «освоение») такого качества своего «как» здесь и теперь, которое бы изнутри откликалось как «мое, подлинное, настоящее». Тогда в полной мере начинает раскрывается измерение моего бытия с Другими. Именно в этом движении к себе подлинному, не оторванному, но связанному с другими, и раскрывается значение «зачем?», именно в этой логике «зачем» и приобретает всю свою силу, неизбежно ускользающую когда нет достаточного внимание к «как?». Вот тогда известное выражение «если знаешь зачем, выдержишь любое как» обретает глубину и обьем. Тогда приходит, не на словах, а на деле и в теле, способность замечать и различать свои состояния и то как я с ними обхожусь, что выбираю делать. Из заботы, благодаря освоенности в «как» и доступной ясности «зачем», а не в (само)обвинении и преследовании. Здесь думаю и лежит грань между усилием и насилием. И во-многом, мы в терапии нащупыванием этой грани и занимаемся.

Чем наполнена моя жизнь?

Этот вопрос внезапно возник на одной из сессий моей личной терапии. Этот вопрос я задал самому себе в конце одной из встреч. А дальше этот вопрос стал жить во мне своей жизнью, я с ним засыпал и просыпался. Открытием для меня стал не только и не столько сам вопрос, а то как он прозвучал из меня, как откликнулся на него мой терапевт, то как этот вопрос поселился и стал жить во мне.

Нет, этот вопрос не изменил мою жизнь в одночасье. Но его звучание стало помогать мне яснее замечать куда направлено моё внимание и зачем это мне надо, какой смысл имеют для меня те действия, которые раньше казались скорее пустыми и неполезными. Какую свою потребность я реализую таким образом. А еще, я более явственно увидел что влияет, а часто и предопределяет мой выбор формы реализации моих потребностей.

Я вдруг стал яснее замечать как я расщепляю жизнь и свой опыт на две полярности: идеальное и ужасное. Не замечая вариантов между. И тогда требуя от себя, и себе, идеального. Потому что любое отдаление от идеального воспринимается ужасным. Наиболее отчетливо это заметно там, где у меня есть травмы развития. По мере отдаления от них это уже не столь ультимативно. Но тенденция подобного расщепления и поляризации в той или иной мере сохраняется. Так постепенно мой вопрос «чем наполнена моя жизнь» стал трансформироваться в другой - «как я наполняю свою жизнь?»

И вот я думаю, что осваивать это «как», а значит и пространство между идеальным и ужасным, и есть одна из главных задач терапии. И это, кстати, очень похоже на то, что в буддизме называют «срединный путь». Поэтому так важно в гештальт подходе понятие творческого безразличия (подробнее я писал об этом здесь: https://t.me/open_gestalt/6), являющееся фундаментальным основанием терапевтической позиции гештальт-терапевта, из которого и возможно исследование того как устроены места трудного опыта, а они у каждого из нас есть, и, в той или иной мере, влияют на нас.

Сила и особенность современной психотерапии (она всё больше, во всем многообразии модальностей, становится реляционной) как раз в том, что именно в живом диалоге с Другим, будучи замеченным, увиденным, принятым и отраженным, я по-настоящему глубоко могу не только рассмотреть, но и осваивать себя. В том числе и во всей своей неидеальности. А значит и человечности. И красоте.

С подачи тиктокеров в наступившем году в моде стал набирать обороты стиль Eclectiс Grandpa - дословно «эклектичный дедушка», причем необязательно быть не только дедом, но и даже парнем, чтобы одеваться так. В чем особенность этого стиля? В том, что можно миксовать вещи не только из разной стилистики, но и вообще вне времени. Главное, чтобы было комфортно и в едином образе сочетались казалось бы (на поверхностном уровне) несочетаемые полярности: ностальгия и технологичность; долговечность и эксперименты; устойчивость и спонтанность.

Мода - это культура и за каждой стилистикой стоят определенные ценности. Eclectiс Grandpa подразумевает связь поколений, большую внутреннюю свободу и эстетику творческого самовыражения, и в основе Grandpacore (еще одно название стиля) - уважение и взаимопроникновение различий, эмпатия, интеллектуальное проворство, философское чувство юмора через принятие экзистенциальных данностей жизни. А это, кстати, как раз то, чем на глубинном психологическом уровне занимается психотерапия. И вот я наглядно вижу как это отражается в том числе и в моде.

Но о какой моде по нынешним временам ты говоришь? Выжить бы. Да, конечно, но стремление к прекрасному, в том числе и в одежде, это как раз проявление витального стремления жить и чувствовать, прорастая сквозь всю гамму переживаний, в том числе и сквозь неизбежные стыд, злость, страх, грусть, и даже отчаяние и безнадежность. Настоящая красота, как по мне, не про идеальные формы, пропорции, черты или эмоции, а про про способность, замечая, признавая разное, в том числе и полярное в своей жизни, по-возможности интегрировать это, создавая, свой индивидуальный сплав раннего и запоздалого, утраченного и прибретаемого, демонстрируемого и глубоко спрятанного.

В каждом из нас есть и ребенок, и взрослый, и пожилой человек, мы привыкли к линейному однонаправленному восприятию времени и жизни, но что если всё это существует в нас одновременно и работает в обе стороны? Примечательно, что в текущие тренды стиль eclectic grandpa вносит именно молодое поколение, замешивая творческую палитру зрелости и озорства, ограничений и свободы, радости и грусти. Это стиль, где есть место каждому, вне зависимости от возраста, пола и кошелька, главное иметь хороший контакт с собой, эстетическую насмотренность и стремление к формированию целостности и аутентичности своего образа на основе креативного переосмысления всего что у меня есть и что мне предлагает жизнь сейчас.

Eclectic Grandpa взывает к интуитивному индивидуальному чувству прекрасного и готовности не следовать слепо трендам и обстоятельствам, а креативно их переосмыслять и делать по-своему, комбинируя различия и воссоздавая свою систему координат сквозь время, в которой Я - не последняя буква алфавита и, при этом, оно неразрывно связано с Другими, постоянно находится в процессе творческого приспособления к Жизни. Мне кажется символически это ровно то, чем я и занимаюсь в своей профессии гештальт-терапевта.

Иногда я здесь пишу и о музыке. В последнее время часто слушаю фортепианную музыку, в том числе и современную. И вот одна композиция «Le rêve d'une note» меня прям зацепила. Её написал французский пианист и композитор Жан-Филипп Рио-Пи, известный в музыкальных кругах под творческим псевдонимом RIOPY.

Этот трек выложен и на youtube, клипа к сожалению нет, там просто картинка из релиза - молодой росток, пробивающийся из земли. А внизу чудесные комментарии, один из них поразил меня в самое сердце, мне кажется он терапевтически точен и просто прекрасен:

This sprout looks fragile, yet so strong. Maybe just like you Humans have to be both. Let yourself have some bad days, enjoy the good ones and find relief in simple things : this song, a book, nature, love, food, the wind... Take care, be gentle and don't be too hard on yourself. If you fall down, take your time to get up and recover. Life is long enough
❤️
Этот росток выглядит хрупким, но таким сильным. Возможно, как и вы. Нам приходится быть и тем, и другим. Позвольте себе плохие дни, наслаждайтесь хорошими и находите облегчение в простых вещах: этой песне, книге, природе, любви, еде, ветре... Берегите себя, будьте нежны и не слишком строги к себе. Если вы упали, возьмите достаточно времени, чтобы встать и прийти в себя. Жизнь достаточно длинная

I have seen the world's most beautiful places
Still I feel, as If I'm a walking machine
Watching it all through a screen
There is nothing in between to me
This might as well not be real

Это слова из песни «Indigo night» очень молодого, но удивительно глубокого в своей лирике и мелодике бельгийского (с египетскими и ливанскими корнями) певца Тамино, набирающего популярность в Европе последние несколько лет. И это слова, думаю, очень точно отражают смутные ощущения очень многих людей, замечающих опустошающую функциональность своей жизни и, при этом, глубоко тоскующих в своем одиночестве и трудности переживать красоту жизни.

Часто именно с этим сложно формулируемым переживанием, но с другими более поверхностными декларируемыми запросами (выгорание, сложности в отношениях, самоопределение) и приходят в длительную психотерапию. Приходят, как и я в своё время пришел, с настойчивым стремлением если не избавиться, то хотя бы облегчить свои страдания, став лучшей версией себя.

Но именно в этом стремлении «стать лучшей версией себя» - идеализированном представлении каким я мог бы быть, но никак не становлюсь, скрыт и проявлен тот самый психологический процесс, который делает человека несчастным. И главные вопросы, которыми мы занимаемся в терапии - это «как» этот процесс устроен, «зачем» он был создан, усвоен и продолжает предопределять жизнь. И только потом «что делать?». Потому, что стремление во что бы то ни стало, как можно быстрее и эффективнее искоренять всё «плохое» и создавать всё «хорошое» и помогало выживать раньше, но, одновременно, и поддерживает динамику страданий.

Но без со-чувствия, принятия и полнокровного присутствия, все эти умные рассуждения останутся бесплодными. Вот это и есть те главные ингредиенты, которые шаг за шагом превращают страдания в красоту. Через полнокровное присутствие, сначала рядом, а потом и своё, и происходит трансформация, воспринимаемая порой как чудо. Символически песня Тамино для меня про это. И по мелодике, и по смыслу поэтической метафоры

Быть эмоционально затронутым, но не захваченным. Это и есть присутствие, где возможно (со)чувствовать и при этом, оставаться способным ясно мыслить и свободно выбирать. Пожалуй это самое важное, как я думаю, в работе терапевта, да и в жизни для того, чтобы жить, а не только выживать. Хотя иногда и выжить для начала уже большое дело.

В гештальт-терапии есть понятие, введенное в свое время Перлзом, творческой индифферентности (безразличия или мне больше нравится «предразличия») Его часто путают с понятием нейтральности терапевта, но мне кажется здесь есть важное отличие, речь о нейтральности в конкретном внутреннем конфликте человека напротив, а не о тотальной нейтральности, часто граничащей с пугающим равнодушием.

Ясное мышление не обязательно противостоит сочувствию, я бы даже сказал более категорически, там где способность рационально мыслить противостоит эмоциональной осознанности и есть скорее всего место травмы, потому что в свое время часто именно так и удавалось сохранять связь со значимыми фигурами или просто неповезло попасть в ужасающую ситуацию.

Там, где я как терапевт, не могу присутствовать, я теряю терапевтическую позицию. И абсолютное большинство супервизионных запросов (по моим наблюдениям) сводятся в итоге к сложности присутствовать в определенном месте терапевтического процесса, потому что это, как правило, место травмы самого терапевта.

Для этого и важна личная психотерапия для самого терапевта: как минимум, это работа со своими местами трудного опыта, и как максимум - перманентная практика (со)присутствия в диалоге. Чтобы в профессии быть, а не казаться, действительно помогая людям, и за её пределами оставаться живым чутким человеком, а не грубой функцией неосознанного обслуживания чужих интересов и травм.

Одна из главных особенностей гештальт-терапии - это, как мы это обычно называем, работа на границе контакта здесь и сейчас. Говоря простым языком - это внимание к тому, что происходит между терапевтом и «человеком, сидящим напротив» (мне не нравится ни слово «пациент», ни «клиент» - потому что они акцентируют либо на медицинской модели психотерапии, либо на услуге которую оказывает терапевт, но при этом нивелируется важнейшая интерсубьектная человеческая суть терапии).

Именно этот, отношенческий (реляционный, полевой) слой работы терапевта и придает особый, необычный с точки зрения обыденной логики, стиль и привкус терапии. Но часто к этому удается подступиться далеко не сразу, и в силу того, что такой разговор требует большой безопасности в отношениях, и в силу важности умения замечать и проговаривать широкий спектр и тонкость оттенков своих переживаний Другому.

В этом смысле современная гештальт-терапия помогает не только вообще понимать себя и свои трудности, но замечать и более широкий контекст своего сущестования, рассматривать автоматические паттерны привычного поведения, наглядно раскрывающиеся в терапевтических отношениях, и постепенно дифференцировать тонкие различия и оттенки своего обращения с собой и другим(и) за рамками привычного опыта благодаря новому опыту в отношениях с терапевтом. Это открывает совершенно новый, неведомый доселе мир более точного обнаружения себя, благодаря неизбежно развиваемой эмоциональной осознанности, и ясной, гибкой ориентировки с Другим(и).

При этом, по моему мнению, по крайней мере в том как я вижу и веду терапию, гештальт-подход совершенно не противоречит психоанализу, а опирается на него, пробрасывая мостики между тем что было там-и-тогда к тому, что происходит здесь-и-теперь и как это проявляется прямо здесь-и-сейчас в нашем (терапевтическом) взаимодействии. Более того, порой только давая достаточно места тому что, происходило раньше, проговаривая, пере/про/живая это вместе с терапевтом в том числе и через переносные и контрпереносные реакции и разбирая это, удается ослаблять хватку ранних травм, чтобы теперь иметь возможность не только понимать что происходит, но и телесно обнаруживать и регулировать себя в новой реальности.

Гештальт-терапия движется дальше, чем классических психоанализ (как впрочем и сам психоанализ в своих новых формах) от аналитического «почему» к экзистенциальному «зачем» через гештальтиское «как». Отрицание психоаналитических корней позволяет гештальт-подходу работать с рядом психологических трудностей, но к сожалению будет тормозить продвижение там, где на поверхность часто начинают выходить самые ранние и сложные адаптации психики, где работа в переносе может быть долгой и затратной, но важной и необходимой прежде чем будет удаваться выныривать на поверхность осознавания. И вот готовность терапевта присутствовать собой, оставаясь в том числе и в аналитической ясности, и экзистенциальной озабоченности, является тем мостиком, который помогает соединять прошлое с будущим в настоящем в самых трудных случаях.

Злиться легче чем грустить. Хотя некоторым и разозлиться может быть непросто. Злость генерит энергию сразу, а грусть делает это очень медленно и сначала скорее обесточивает. Злостью психологическую боль можно перекрыть, спрятать подальше как от внешнего, так и внутреннего взгляда. И тогда острой боли уже вроде как и нет, по крайней мере фигурой внимания она не становится. Иногда это может быть оправдано, ведь не везде, не всегда, не со всеми возможно быть открытым к своей уязвимости. Но если доступен только такой способ обхождения с психологической болью, она будет лишь накапливаться фоновым напряжением, смутной тревогой, а то и превращаться в невыносимое страдание. Потому что страдание и есть боль, но которую невозможно переживать и это мучительно, потому что кажется что она никогда не закончится.

Психологическая боль неизбежна, она сопровождает нас на всем жизненном пути, в страдание же она превращается лишь когда не может быть переживаема и становится тотальной и зацикливаемой. Боль естественна в движении от одного кризиса к другому, именно так и развивается психика, вопрос лишь в том, достаточно ли внутренних и внешних ресурсов, чтобы проходить боль насквозь, а не застревать в ней, не в силах пережить потерю, перерасти кризис. Если ноша стресса не по силам человека в данный момент, он вынужден будет приспосабливаться ценой урезания своей чувствительности в месте трудного опыта. Но платой за это становится как раз страдание, как боль которая не может быть обнаружена, выражена и пережита.

Иногда психологической боли может быть столько и она такой интенсивности, а внутренних сил и поддержки в её проживании недостаточно, что страдание становится неизбежным. Однако если уже есть опыт проживания боли, переживания её, утешения в ней, то можно опираться на такой опыт в прохождении сквозь сложные этапы жизни. И тогда есть внутреннее знание: даже если сейчас очень больно, это не смертельно, я смогу вынести и это. Если же опыта горевания и эмоционального приюта не было, то даже приближение к боли может восприниматься как непереносимый ужас, и тогда страдание становится защитой, помогающей выживать и взывающей к утолению, но при этом удерживающей от встречи с болью.

Психотерапия не избавляет от боли, она, наоборот, ведёт к боли, но боли осознаваемой, переживаемой, а значит и утоляемой. Психотерапия движется в боль и через боль, поначалу даже обостряя её, но путь этот стратегически ведет к уменьшению страданий. И что важно: на этом пути ты не один, рядом человек, имеющий опыт осознаваемой и проживаемой боли, сочувствующий и знающий как с ней иметь дело, хотя ни разу не идеальный, сколь бы этого ему самому не хотелось. И задача его не избавлять от боли, а давать эмоциональный приют и научиться с ней, сквозь нее, вместе с ней жить и жить по возможности полноценно.

В терапии мы занимаемся обнаружением, исследованием и оживлением творческого приспособления в местах трудного опыта через восстановление способности чувствовать, в том числе и боль, но не замирать, не дисссоциироваться, не убегать, а создавать новый опыт, где возможно встречаться с фрустрацией и проходить сквозь нее, а не застревать в ней или страхе с ней столкнуться. Благодаря тому, что рядом есть человек, который выдерживает весь этот нераспакованный ужас и не убегает, не бросает, не требует прекратить то, что не может прекратить сам человек в месте своей травмы: нерешительность, сомнения, метания и целый ворох поведенческих паттернов, созданных когда-то чтобы выжить не в силах пережить пограничную ситуацию или их нескончаемую цепь.

Это происходит часто много раз по кругу: замедляться, приближаться к месту невыносимости, но уже с поддержкой и большей ясностью, порой всё равно отбегая, но снова возвращаясь (бывает и по несколько раз меняя терапевта) и с каждым разом уже чуть более подготовленным. Порой, чтобы заметить себя в таком цикле, нужны месяцы, а то и годы, и это возможно только в долгосрочных близких отношениях. Научиться замечать и принимать себя (а значит и другого) реальными, а не преследовать и подгонять, не взирая на обстоятельства, невозможно без проживания (а не аффективного выплеска или жёсткого сворачивания) в том числе и боли.

Парадоксально, но радости гораздо больше, когда есть право боли быть. Но вынести эту боль становится возможным когда есть внутреннее (как усвоенное через опыт надежных отношений) знание, что какой бы расклад не выдала мне жизнь, это можно попробовать пережить, возможно не быстро, не сразу, не легко, но я справлюсь. Тогда удивительным образом обнаруживается, что вся боль этого мира уже не так жестко и непримиримо резонирует с моей. А значит есть место не только страданию, но и радости, и красоте, и любви.

Думать и действовать - вот чему меня всегда учили. И это привело к тому, что я получил хорошее образование и рано сделал карьеру. Однако это не сделало меня счастливым. Но привело в итоге в гештальт-терапию, где я постепенно начал открывать для себя, а потом и для других эстетический, этический, экзистенциальный слои своего существования.

Оказывается радость, злость, страх, грусть и другие эмоции взаимосвязаны и каждая по-своему важны и нужны. Ни зависть, ни ревность, ни обида не мешают, а наоборот, будучи осознаваемы и обсуждаемы, могут помогать строить близкие отношения с другими, а стремление всегда быть на позитиве и правым их разрушает.

Оказывается эмоции, если всё их разнообразие не запрещать, не обесценивать, не цементировать стыжением, а уметь их замечать, проживать, осмыслять, то на них можно опираться в самых сложных ситуациях, чтобы принимать субъективно точные решения, даже если они трудные, но зато свои, а не слепо отрабатывать чужие ожидания и манипуляции.

Оказывается осознанность и этика скорее вырастают из способности присутствовать, а не из моральных принципов и борьбы за справедливость. Стратегически жизнестойкость невозможна без принятия своей уязвимости и ограничений, а надежда без учета реальности становится токсичной. И в способности выдерживать неопределённость и быть в одиночестве ресурсов для долгосрочных отношений больше чем в любых клятвах и обещаниях.

И оказывается, что психотерапия - это только на начальном этапе, порой затяжном, про уменьшение страданий и про поиски счастья через восстановление и развитие своей чувствительности, но чем дальше, тем больше это для меня в целом про качество бытия и осмысленную, осмысляемую, проживаемую жизнь, где переплетены радость и грусть, улыбки и слезы, боль и наслаждение. И как символична здесь игра слов во французском языке, где слово «наслаждение / jouissance» звучит ровно так же как фраза «я слышу смысл / j’ouis-sens».

Куда направлено ваше внимание, туда течет ваша энергия. Достаточно известная сегодня мысль. Но иногда мы старательно, даже не осознавая этого, избегаем направлять своё внимание на некоторые вещи, процессы, феномены своей жизни. То есть рационально хотим, декларируем, стараемся это делать, но по какой-то непонятной причине съезжаем с важной для нас темы и всё возвращается на круги своя.

Поэтому такими важными стали в своё время концепты сопротивления в психоанализе и прерывания контакта в гештальт-терапии. Это и есть то, что мы часто называем внутренним конфликтом, когда идет непрекращающаяся борьба между полярными потребностями, одна из которых часто к тому же не осознается. Так же устроены и базовые кризисы взросления (прекрасно описанные Эриксоном), через которые мы проходим всю жизнь. Но по большому счету все их, упрощая, наверное можно свести к поверхностному противостоянию потребности к слиянию и сепарации.

Поверхностным противостоянием я это называю потому, что с одной стороны, взросление - это действительно процесс выхода из слияния на пути к индивидуализации человека. И при этом - потребность в близости, а значит в том числе и слиянии, окончательно не будет удовлетворена никогда, мы всегда будем в этом нуждаться, но теперь нам приходится осваивать как способность отдаляться, так и умение связываться, а значит полагаться на другого и зависеть от него. И одно, и другое человеку важно. И если тактическая задача взросления - сначала научиться выделяться, то стратегическая - научиться выделяться связываясь с другими, в том числе и вступая в равные взаимозависимые отношения.

Однако если посмотреть еще глубже, то без достаточного опыта слияния, а значит и зависимости, естественное выделение из слияния становится затруднительным, хотя и ощущается как актуальное. То есть для того, чтобы начать сепарироваться человеку нужна не только и не столько помощь в освоении своей агрессии, сколько, в опыте до этого, - безопасное слияние со значимым Другим. А значит и опыт зависимости от этой связи. Тогда злость и здоровая агрессия для способности отдаляться появляется естественным образом, а иначе подавляется.

Именно поэтому современная долгосрочная психотерапия по сути своей реляционная, то есть в основе своей имеющая отношения, целью которых становится наращивание опыта надежной привязанности, а значит и неизбежной зависимости. И как важного этапа дальнейшей сепарации, и как присвоенной готовности к уязвимости в близких отношениях. Поэтому когда в терапии у человека появляется страх зависимости от терапевта, это не показалось и с этим страхом не надо что-то делать, это совершенно нормальный этап терапевтических отношений, который важно вместе пережить. Другое дело, насколько к этому готов сам терапевт, понимает, учитывает, готов обсуждать логику этого процесса, и главное, умеет осознанно обходиться со своими чувствами и травмами в этом месте.

Чувства - естественный барометр происходящего со мной. Злость кричит о несоответствии желаемому, будь то нарушение другим моих границ или фрустрация ожиданий от другого. Страх предупреждает об опасности. Стыд сигнализирует о нарушении устойчивых общепринятых норм или собственных ценностей. Грусть помогает отпускать отжившее и ценить важное. Отвращение - о пресыщении или негодности предлагаемого. Радость - про удовольствие и ценность происходящего.

Однако не все так однозначно, наши эмоции могут быть вызваны как происходящим прямо сейчас, так и тем, что уже было в нашем опыте, подготавливая к тому, что психика считает важным для выживания. Поэтому если раньше мы переживали небезопасные стрессовые ситуации, и тем более если были вынуждены адаптироваться к ситуациям угрозы жизни, реальным или воображаемым, наша психика будет заранее перестраховываться, «предлагая» в больших количествах страх, злость, грусть, стыд и даже интерес и радость, порой в их сложных комбинациях, чтобы помочь подготовиться к возможным рискам.

Тогда, может быть очень сложно понять, про что мои чувства и появляются сомнения - могу ли я им доверять и как ими пользоваться. Замечать, исследовать, переживать, распутывать, понимать все эти хитросплетения и помогать себе в наиболее уязвимых состояниях, этому мы и учимся в длительной терапии, осваивая себя психологически. В том числе и через отношения с терапевтом, где он, с одной стороны неизбежно становится фигурой переноса и разыгрывания, с другой - выступает тем, через построения безопасных, доверительных, надежных отношений с кем, удается добирать и присваивать себе ресурсы для построения своих внутренних опор, чтобы развивать в себе особую позицию заботы.

Что это за позиция такая? Это определенный способ мышления, переживания и состояния. Когда я могу замечать себя телесно, свидетельствовать свои чувства, обьемно смотреть на происходящее и переживать себя как достаточно хорошего человека, даже если не все получается как хотелось бы, и помогать себе быть в соответствие со своей природой, индивдуальностью, ценностями. В терапевтическом дискурсе это называют по разному - наблюдающее эго, метапозиция, присутствие. Главное, что из этой позиции я лучше вижу реальность с разных сторон, умею помогать себе сохранять достаточную устойчивость и чувствительность в самых сложных ситуациях, зная свои сильные стороны и ограничения, опираясь на это знание. Это уже не роль преследователя, жертвы и даже спасателя, это субъектная позиция, из которой возможно проактивно выбирать, а не просто автоматически реагировать привычным образом. Выбирать важное именно мне, а не абстрактно «правильное». Слушать можно всех, но, главное, прислушиваясь к своим реакциям на услышанное, понимать, про что это именно для меня.

Без эмоциональной осознанности, умения осмыслять свои переживания сквозь слои опыта и знания как позаботиться о себе, особенно там, где трудно, выбор часто превращается в выхолащивающий всё живое сухой подсчет «за» и «против» или наоборот, в исключительно импульсивное движение вопреки здравому смыслу и этике, но чаще пока между головой и сердцем нет согласия, мы просто саботируем сам процесс выбора или свои же собственные решения, подсознательно возвращая себя туда, где важно слышать и учитывать всего себя. И хотя это может переживаться как нечто хаотичное, бессмысленное и мучительное, это крик нашей психики о помощи и, одновременно, указание на путь спасения как движения к себе реальному, настоящему, подлинному.

Пожалуй самое живое, из того что я слышал, очень человечное и красноречивое объяснение того, как связаны любовь и потери. Перевод, к сожалению, автоматический, поэтому в начале это может резать слух, но даже все эти искажения в словах, интонациях и ударениях, не смогли помешать тому эмоциональному резонансу, который возникает с тем, что говорит Джеймс Секстон, тем более, что говорит это не психолог или философ, а преуспевающий адвокат по бракоразводным процессам:

Мы тянемся к тем, кто кажется нам интересными, что на более глубоком уровне значит, что в этих людях есть нечто, что является важным для нас, но пока не открытым в себе, не проявленным и не присвоенным себе в достаточной мере. Однако со временем обнаруживаем, что по-настоящему удовлетворяющими близкими отношениями оказываются в итоге те, где мы чувствуем себя достаточно хорошими, в том, какие мы уже есть.

Любить и быть любимым в длительных близких отношениях, не смотря на всю сложность определения того, что это такое, думаю это базовая потребность человека и, одновременно, это питательная среда для самореализации и развития. Однако в нарциссическом мире всё перевёрнуто с ног на голову: развитие и достижения становятся необходимым условием для любви. Но настоящую любовь невозможно заслужить, потребовать и даже попросить, это всегда дар, а не сделка.

Глупо отрицать транзакционную природу длительных близких отношений. Это важнейший слой в человеческих отношениях. Верный путь к уничтожению близости в отношениях - поставить на пьедестал себя или своего партнера, стараясь выполнять все желания одного вопреки потребностям другого. Недооценивать рациональную сторону длительных близких отношений, подразумевающую баланс значимости каждого и умение договариваться, по меньшей мере наивно. Однако когда любовь уходит из отношений никакие транзакции их не спасут.

Но любовь никогда никуда и не уходит. Просто мы путаем потребность в любви, влюбленность и умение любить. Если я не умею уступать, любоваться, сочувствовать - я нуждаюсь в любви, чтобы научиться этому и тем отчаяннее буду искать влюбленности в надежде присвоить такой опыт. Влюбленность это промо доза того, что будет когда чувствуешь любовь. Но потом промоушен заканчивается и начинается проза жизни, где многое зависит от того, что ты реально умеешь - эмоционально, поведенчески, экзистенциально. Трудность в том, что умения эти даются кровью и пóтом, через боль и разочарования без опыта настоящей любви, зато приходят легко и естественно, когда есть внутреннее знание любви, но получить его можно только в отношениях любви.

Поведенческий, чувственный, экзистенциальный слои связаны между собой. Чтобы ребенок получил достаточный опыт любви, нужны и должный уход, и сердечность, и ясность смыслов родителей. Ну насколько это получается. Так и в психотерапии без глубокого профессионального взгляда терапевта, последовательного твердого сеттинга и теплого эмоционального приюта в отношениях вряд ли можно говорить о терапевтическом прогрессе. Через этот опыт, порой долгий, извилистый, противоречивый и несовершенный, в том числе и в жизни терапевта, и прорастает постепенно умение любить и быть в отношениях любви.

Мы довольно много говорим о том, как родители влияют на ребенка и тем самым ставим во главу угла развития психики человека ранние отношения. При этом современные научные исследования всё активнее говорят о том, что генетика гораздо сильнее предопределяет характерологию и развитие личности человека. Значит ли это, что от поведения родителей ничего не зависит? И да, и нет. О том, как зависит, довольно много в последние годы говорится через призму концепций объектных отношений и надежной/ненадежной привязанности, во многом предопределяющих стиль поведения в близких отношениях и с миром в целом. Но значит ли это что всё зависело и зависит исключительно от поведения родителей? Конечно, нет. И в этом смысле как раз и важен курс на укрепление и развития субъектности человека.

Поэтому детские воспоминания, конечно, важны, чтобы лучше понять свой стиль привязанности и ослабить хватку травм развитиях. Но по мере освоения себя психологического на первый план терапевтического внимания неизбежно будут выходить вопросы развития навыков ориентировки и принятия решений здесь-и-сейчас, в том числе и через получения нового опыта, принимая всё больше отвественности за свою жизнь на себя, а не обвиняя своих родителей за их неидеальное отношение в прошлом. Да, учитывая свою историю, а значит и ограничения, но уже умея замечать себя (телесно, эмоционально, экзистенциально) и заботиться о себе в трудных местах. А следующий этап, как правило, это уже движение в расширение своего присутствия. И здесь всё более актуальной становится полевая терапевтическая парадигма. Напишу дальше отдельный пост про теорию поля, потому что всё чаще вижу, насколько неверно её понимают даже многие гештальт-терапевты.