«Если я ранил кого-то и пока он истекает кровью, я хлестаю себя плеткой - это преследующая вина, созданная Суперэго. Но если я бросаю плетку, хватаю аптечку и приступаю к обработке раны, это есть восстанавливающий акт Совести. Там где Суперэго использует закон, чтобы осудить и наказать, Совесть, основанная на отождествлении с заботливым родителем, передает любовь, чтобы поддержать склонному к ошибкам человека в его не всегда успешных попытках следовать закону и прощение в случае его неизбежного провала.

Наши клиенты приходят, разрушенные успехом или в страхе успеха, или преступники с чувством вины, или зараженные тревогой или депрессией, болезненными психосоматическими симптомами и истерическими состояниями, или застрявшие в абьюзивных отношениях. Большая составляющая их страданий - моральное ранение, наказывающая вина за поступки, ощущаемые как непростительные. Сверх того страдания, которое мы навлекаем на себя сами с помощью тиранического Супрэго, мы еще испытываем страдание вызванное теми, кто не хочет или не может нести свою собственную вину, и от этого они проецируют ее на нас или вызывают ее в нас, выбирая нас козлами отпущения.

Если Суперэго по своей сути чаще всего аморально, переполнено садизмом, расизмом, сексизмом, всеми идеологиями, с помощью которых мы дурно обращаемся с собой и другим, то Совесть знает, что так нельзя. Но в отличии от Суперэго, которое только и ждет, за что бы нас отхлестать, Совесть с грустью признает, что мы сбились с пути, и с любовью, но настойчиво зовет нас обратно, и с радостью принимает, когда мы возвращаемся. На каком-то уровне, большинство из нас знают, что это и есть результат терапии, который мы ищем, но мы врем себе и другим, называя его ментальным здоровьем, хотя на самом деле такой результат является духовным спасением»

Дон Карвет

«Другой должен (знать, делать, чувствовать, быть …)» - это, порой сразу неочевидный, порой извилистый, но точный путь к страданиям в близких отношениях.

И начинается этот путь с как правило незамечаемого, вытесняемого, проскакиваемого требования к себе «я должен (чувствовать, знать, делать, быть)». Именно это требование застилает глаза реальности. Потому что раньше это стало условием выживания с теми, кто ещё раньше принял эту эстафетную палочку «воспитания».

«Ты должен» в опыте порождает жесткость отождествления и далее превращается в автоматическую неосознаваемую стратегию жизни, входящую в противоречие с движением из внутреннего знания «я хороший».

Потому что если «со мной все ок» я не стремлюсь менять себя, а отношусь с любопытством и вниманием ко всему тому, что происходит со мной. Не с требованием и преследованием, а с интересом и заботой. Замечаю, свидетельствую, осмысляю, а не начинаю упрекать, истязать, переделывать себя. А потом и другого.

Интересно, про что важное это для меня? А не как бы это искоренить или заменить на нечто более лучшее, эффективное, красивое. Тогда я смотрю вглубь, а не занимаюсь ретушированием или трансплантацией «неправильного». Потому что нет ничего неправильного. А значит и нет ничего правильного. Есть лишь доступное конкретно мне в конкретных обстоятельствах, что мы и называем выбором.

Во мне есть всё. Ничто человеческое мне ни чуждо. Но проявляться может разное. В зависимости от моего опыта, текущего окружения, способности присутстовать и готовности смотреть глубоко, широко, далеко. Опыт взросления неизбежно ограничивает меня жесткими урезанными представлениями о мире, это мы и называем травмами взросления. Люди рядом со мной предопределяют меня, особенно когда их ожидания от меня оседают в моем теле и психике. Это мы и называем воспитанием.

Чем более жесткие ожидания и требования к себе и другим, я предъявляю, тем больше боли приходится пережить, чтобы увидеть и принять, что Я - это всего лишь дрожащее на ветру ожиданий масса моего потенциала, а если посмотреть еще глубже, обнаруживается, что Я - это всего лишь ширма, за которой я неотделим от мира, а он от меня и я могу быть любым, и зависит это от многих факторов. В том числе и от моей готовности рассмотреть, впустить в себя и принять всю многослойность, непостижимость, невообразимую сложность этого мира.

Осознавание, как внимательное свидетельстование, как полнокровное присуствие, как здесь-бытие, вместо автоматического следования шаблонам Другого меняет всю «игру» близости. Вместо «Другой должен» , «Я должен» и даже «Я хочу» или «Другой хочет» всё больше появляется «Интересно». Это вряд ли означает, что в близких отношениях нет никаких обязательств друг перед другом, но это значит, что в процессе узнавания, поиска и созвучия, боль хоть и неизбежна, но всё меньше может быть страданий.

Вот что мне не нравится в гештальт теории так это когда агрессией называют любое активное действие. Типа любое твоё действие это уже акт агрессии. Для меня это не так.

По крайней мере в человеческих отношениях. Активные действия не обязательно агрессия. Но могут ей стать. Когда я что-то предлагаю или прошу другого - это не агрессия. Потому что другой может отказаться и я это принимаю без насильственных последствий. А вот требование - уже потенциально агрессивный акт, потому что за его неисполнение возможна агрессия.

Перлз прекрасно отыгрывал своё бунтарство в гештальт-терапии и этим попал в нерв своего времени. Но это не значит, что надо теперь десятилетиями за ним это бездумно повторять.

Конечно, при желании можно что угодно, как угодно назвать. И если это потом много раз повторять, то типа так и есть. Но от этого агрессия не станет «здоровой», даже если назвать ее дентальной, отделив от аннигиляционной.

Агрессия - это намеренное вторжение в границы другого и стремление разрушить его целостность. А человек не яблоко, которое надо надкусить, чтобы усвоить что-то полезное для себя из взаимодействия с ним.

Для этого и есть понятие Встречи, где мы можем впечатляться и затрагиваться оставаясь рядом, но не вторгаясь и не пытаясь разрушить другого. Диалог как раз не про агрессию, а про готовность удерживаться от неё.

В этом и смысл терапии, чтобы помочь человеку освоить естественную способность слышать, а не навязывать; заботиться, а не преследовать; сочувствовать, а не осуждать; грустить, а не только злиться.

Агрессия часть жизни, иногда она необходима, но осознавание как раз про то, чтобы иметь выбор и быть способным, в том числе, не выбирать агрессию. Или выбирать осознанно, принимая все её риски и ограничения. Злость неизбежна, агрессия опциональна.

Из комментариев к предыдущему посту вынесу одну важную мысль, как мне кажется, про агрессию. Если понимать агрессию как вторжение и нарушение психологической целостности другого, то здесь мы неизбежно затрагиваем тему психологических границ человека.

Как они определяются? С одной стороной, они задаются объективно - через общепринятые правила и культурные нормы общества, где происходит взаимодействие.

С другой, субъективно, каждый сам определяет для себя: где мои границы, то есть, что я считаю допустимым и недопустимым в отношении себя и других. И это может быть трудное место, потому что даже в однородном и понятном для всех (что часто, особенно в современном транскультурном пространстве, может быть крайне подвижным вопросом) люди разные и могут очень по-разному определять для себя свои и чужие границы.

Есть довольно понятные для многих границы агрессии в психологическом плане. Например, оскорбление многими считается агрессией. Но даже здесь могут возникают тонкости. Потому что уровень чувствительности у разных людей разный. Поэтому появляется такая норма - говорить лучше о себе, потому что давая характеристику или совет другому без запроса, мы уже начинаем вторгаться на его территорию.

В разных культурах могут быть разные представления о приемлемых психологических границах, а значит и дистанции между людьми, и это тоже приходится учитывать. Поэтому все более распространенным правилом становится важность уточнения у человека, что ему подходит, а что нет.

Ну и мне кажется полезной дефиниция, что агрессия - это направленное на другого действие, а не чувство. То есть злость - это не агрессия. Чувства могут быть любые, это суверенное право человека переживать что угодно, пока это не превращается в действия направленные на разрушение другого.

Но и здесь могут возникать коварные моменты. Как насчет того, что мой вопрос или предложение выпить кофе нарушает важное для другого уединение? А что если для другого даже сам факт моего дыхания, разговора, существования уже агрессивный акт?

Здесь снова возникают вопросы. Слова другого относительно меня - это действия? И может ли слово ранить? Или я сам выбираю как относиться к этому? Принимать это безоговорочно на свой счет или осознавать, что это всего лишь представления другого обо мне?

И что значит вообще такое нарушение моих психологических границ? Где, с кем, как я их делаю открытыми или закрытыми? В какой степени они защищают меня от разрушения или проникновения в меня чего-то неподходящего и в какой, будучи проницаемы, позволяют воспринимать, затрагиваться, впечатляться другими, жизнью ?

Как?

Для меня, это, пожалуй, основной вопрос психотерапии. Как устроен мой психологический опыт, то есть как я обращаюсь с собой в своих внутренних диалогах? Каковы мои привычные стратегии взаимодействия с другими? Как, каким образом моя жизнь укореняется в определенное русло и как она меняется?

Внимание на «как?» прежде чем включаться в стремление действовать во что бы то ни стало, и стоящий за этим вопрос «что делать?», и, особенно, прежде чем искать виноватых или корить себя («кто виноват?») и помогает происходить изменениям естесственным, а не насильственным путем.

Естественный путь изменений пролегает через внимание к своим чувствам, телу и осмысление происходящего, через внимание к контакту, диалогу, отношениям, в том числе и через разочарование и горевание, на месте которого и зарождается новое. Насильственный же путь рождается из примата идей перед чувствительностью и диалогичностью, из ригидности границ, невыносимости присутствия, требований и преследования вместо сочувствия и заботы.

И, порой, в психотерапии занимает довольно много времени, чтобы заметить сопротивление тому, чтобы «как» стало важным фильтром внимания. Это очень понятно, ведь там где трудно, больно и особенно невыносимо, хочется не замедляться, чтобы внимательно рассматривать, а, наоборот, оттуда «надо» как можно скорее убежать, ведь именно так и пришлось в своё время выжить, именно ценой урезания чувствительности ради сохранения важной связи или просто жизни.

В некотором роде смысл психотерапии и есть в том, чтобы освоить парадигму «как?», восстанавливая способность это «как» проживать, переживать, осмыслять во всей своей сложности, многослойности, амбивалентности, опираясь на всего себя в контакте с Другим, а не вязнуть в нерешительности или импульсивных реакциях, заходя на очередной привычный виток порой упрощающих и часто преждевременных «что делать?» и «кто виноват?», особенно когда ярким и навязчивым становится не то вопрос, не то восклицание «Доколе?!»

«Избежать горя могут только те, кто избе­гает любви. Смысл в том, чтобы чему-то научиться у горя и остать­ся уязвимым для любви»
Джон Брантнер

Мы привыкли думать о горевании только как о сильной реакции на такие серьезные утраты, как смерть или развод. Но горевание яв­ляется естественным психологическим откликом на любую потерю или перемену, это усилие, которое мы совершаем для того, чтобы приспособить наш внутренний мир и отношения к изменившейся реальности.

Грусть, печаль, скорбь — это эмоции, сопровождающие горевание, но если они блокируются, например, как социально неприемлиемые или из идеи о важности счастья и позитивного мышления, человек не только не может в полной мере проживать процесс горевания, но и как следствие - становится менее адаптивным, спонтанным, энергичным.

Ханна Сигал, известный британский психоаналитик, еще на заре своей карьеры, работая с художниками заметила, что причиной их творческого кризиса часто обнаруживалась трудность с переживанием горевания. Это привело Сигал к исследованию корней креативности в депрессивной позиции и развитию психоаналитической теории эстетики, где в центр помещается способность человека горевать.

Если посмотреть шире, то можно сказать, что горевание это важный, необходимый процесс естественного обновления, а значит изменений вообще. Без грусти и её оттенков невозможно ни прощаться с отжившим, ни признавать ценности уходящего, ни бережно относиться к настоящему, ни переплавлять боль в надежду и новые смыслы.

Одной из состовляющих горевания являются и такие базовые эмоции как злость и отвращение. Именно они помогают признавать необходимость изменений и отодвигать, отдаляться от того, что изживает себя, утрачивает важность, начинает отравлять жизнь.

Одной из самых сложных эмоций процесса горевания является вина. С одной стороны это вина за выход из слияния (с другим, привычным укладом жизни, ценностями), но, с другой стороны, ей противостоит экзистенциальная вина, вина за потенциальное предательство подлинности своей жизни ради обыденного и поверхностного сохранения статус-кво.

Распутать этот сложный клубок переживаний и предназначено гореванию, метафорическим символом которого я бы назвал птицу Феникс или Жар-Птицу, которая должна сгореть, чтобы возродиться обновленной. Процесс оплакивания потери и зарождение совершенно нового на пепелище сгоревшего старого и есть горевание.

Не полностью пережитые утраты, другими словами перемены, к которым мы не адаптировались, омрачают нашу жизнь, ос­лабляют нашу энергию и ухудшают нашу способность устанав­ливать отношения. Не будучи в состоянии горевать, мы стано­вимся заложниками старых ценностей, оторванных от реальности мечтаний и токсичных надежд, остаемся за пределами настоящего.

Восстановление и сопровождение процесса горевания в широком смысле слова и является фундаментальной задачей психотерапии. Потому что там, где есть пространство для переживания горя, найдется место и творчеству, и развитию, и любви.

Как неопознаваемый и непроживаемый стыд стоит на пути эмоциональной спонтанности, текучести, а значит и витальности в целом, так и трудность с процессом горевания или застревание в нём часто становятся препятствием для творчества, развития и построения новых отношений. При этом даже в терапевтической среде есть такие представления о том, что такое горевание и как с ним быть, которые порой не помогают, а, наоборот, мешают проходить человеку через потери, разочарования, кризисы.

Вот три наиболее часто встречающиеся, на мой взгляд, мифа о горевании:
1. Есть правильное, единое для всех представление о том, как горевать
2. Горевание - это линейный однонаправленный процесс, всегда имеющий определенные начало, динамику и конец
3. Пока предыдущие потери не отгореваны в полной мере, построение новых отношений невозможно

Но на своем личном опыте, в своей практике я убеждаюсь, что дело обстоит несколько по-иному:
1. Каждый горюет по-своему, нет единого для всех правила как оно должно протекать
2. Динамика горевания сложно предсказуема, нелинейна, неоднонаправленна
3. Горевание может продолжаться в новых отношениях и это нормально, а не свидетельство незакрытых до этого отношений или кризисов

После того, как в 1969 году Элизабет Кюблер-Росс, американский психолог швейцарского происхождения, в своей книге «О смерти и умирании», ставшей популярной, выделила пять стадий (отрицание, гнев, торг, депрессия, принятие), через которые, как она считала, проходят больные после того как узнают о смертельном диагнозе, эту модель стали использовать много где, в том числе и для процесса проживания горя вообще, что не было корректно.

Как часто бывает с популярными теориями, многие психологи начали опираться на эту модель и чем сильнее была их приверженность, тем чаще они не помогали, а как раз усложняли людям проживание их потерь, подгоняя происходящее под выдуманные рамки. Тем самым порой усугубляя процесс сомнения в себе и самообвинения клиентов - усиливая тем самым стыд, который блокировал естественные индивидуальные эмоциональные процессы человека. Постепенно в исследованиях выяснилось, что в работе горя нет четко очерченных этапов, горевание может происходить по-разному, в том числе и волнами, внахлест, хаотично и непредсказуемо, слишком много разных факторов на это может влиять.

В этом смысле ключевым рабочим и работающим методологическим основанием в гештальт-терапии остается феноменологическое исследование, всегда подчеркивающее индивидуальный и полевой характер психологического процесса, а не постановку диагноза или наклеивание ярлыка. Модели могут быть полезны, если видеть в них не панацею и трафарет, а всего лишь временную попытку обобщения опыта, имеющую существенные ограничения. Проходит время и появляется новая модель, которая часто опровергает или существенно меняет и расширяет предыдущую.

Так например, в 1999 году исследователями горя из университета Утрехт (Нидерланды) Маргарет Штребе и Хенком Шат была разработана модель двойного процесса в совладении с тяжелой утратой, где о горевании уже говорится как о динамическом колебательном процессе между полярностями проживания скорби (ориентация на потерю) и деятельного восстановления (ориентация на совладание). То есть горевание, и это особенно заметно в кросскультурных исследованиях, может выражаться совершенно по-разному, в том числе и в виде конкретных дел, которые человек совершает, чтобы быстрее восстановиться.

Еще одно заблуждение, которое часто внушают некоторые психологи - пока ты не отгорюешь предыдущую потерю, ты не сможет построить новые отношения. Но иногда именно новые отношения и помогают заметить, принять и отпустить прошлое. В некотором роде психотерапия такими отношениями часто и становится, но это не значит что именно так обязательно и должно быть. Порой терапия просто помогает осознавать как это происходит в других отношениях, а происходящее в терапевтических отношениях помогает более осознанно с этим обходиться.

Потери - неизбежная часть жизни, естественная составляющая процесса изменений, вопрос в том, как мы их проходим? - но не в том смысле, что правильно или неправильно, а в том, насколько удается видеть и признавать ценность и ограничения своего индивидуального способа и выбирать то, что откликается в сердце, проходит рациональное осмысление и подходит именно мне, расширяя и углубляя мою субъектность, а не, наоборот, скукоживать себя до чужого экспертного мнения, каким бы популярным, экспертным, признанным оно ни было.

У горевания мрачноватый имидж, оно и понятно, ведь речь о потерях. Но есть еще такие оттенки горя как светлая печаль, смех сквозь слезы, ожидание «восхода солнца после долгой тёмной ночи души» и даже черный юмор на эту тему. Всё это про горевание; конечно, всему своё время, но в некотором смысле мы обречены на горевание, в разных его оттенках и тональности, им пропитана вся наша жизнь. Грусть не уничтожает радость, они предопределяют друг друга, тем более что обратной стороной потерь является обретение.

Не умея терять и прощаться, мне труднее обретать качественно новое. Захват и количественное наращивание возможно, а вот вызревание, прорастание и обретение нового качества будет скорее затруднено. Нарастить привычное можно и через усилие, а вот для создания качественно нового, будь то состояние, отношения, понимание или ценности, приходится проходить сквозь символическое умирание и рождение вновь. Через отвращение и злость, стыд и грусть, интерес и радость, слезы и смех. И здесь трудно отделять одно от другого. Более того, с опытом мы всё отчётливее замечаем сложнопереплетенную и взаимоопределяющую приходу переживаний.

Кроме оплакивания потерь и рождения нового, горевание помогает взрослеть, принимая разочарование и прохождение сквозь потери как естественную часть жизни. Горевание открывает плоскость неизбежности и учит тому, что жизнь это не столько линейное поступательное продвижение вперед, сколько колебательное движение между полярностями и поиск подходящих такта, ритма, темпа. Мы постоянно балансируем в конфликте потребностей и амбивалентности переживаний, между хаосом и стремлением к порядку, потребностью в близости и одиночеством, поиском смысла и неподконтрольностью жизни.

Горевание помогает осознать иллюзорность ожидания исключительно совершенного мира, полезных законов, заботливых правителей, рациональных людей вокруг. Горевание обнажает тщетность попыток улучшить мир, показывает как в попытках неотступного стремления к идеалам мы порой лишь усиливаем страдания и подталкиваем себя и других к разного рода зависимостям, пытаясь этим в моменте анестезировать боль от встречи с экзистенциальными данностями жизни. Горевание, порой не сразу, постепенно, от потери к потери, помогает примиряться с несовершенством в себе и других, а значит неизбежно учит сочувствовать, а не обвинять; просить, а не требовать; заботиться, а не преследовать.

В конечном счете горевание учит отпускать невозможное, помогает принимать ограничения и тогда искать реальные решения в предлагаемых обстоятельствах, а не ждать идеальные способы оставаться в мире «бесконечных возможностей» и «обьективной истины». Начать жить в субъективном пространстве своих выборов, приветствуя их ограничения и неизбежность конфликтов, но и не отгораживаясь от пользы различий насколько это возможно, в том узком, если смотреть физически, и, одновременно, невообразимо широком и глубоком, темпорально говоря, промежутке времени, который нам доступен, но в любой момент может закончиться. Это и есть обретение жизни. Пока мы живы. Жизнь ведь идет прямо сейчас, другой не будет.

Почему работает именно долгосрочная психотерапия?

Мой короткий ответ звучит так: проблемы, в основе которых лежат сложные адаптационные схемы психики, с которыми мы живем десятилетиями, невозможно решить за одну-две встречи.

Чтобы ответить развёрнуто, стоит повнимательнее посмотреть на то, что происходит в терапии.

Для начала я бы заметил, что к психотерапевту приходят обычно уже с нерешаемыми обычной логикой ситуациями, с которыми не получается разобраться просто «включив мозги» или выписав все «за» и «против», чаще даже непонятно, что не так, могут быть лишь смутные ощущения, к которым непонятно как подступаться. Или прикладываешь усилия, а потом снова оказываешься там же, откуда пытался уйти, как будто ходишь по заколдованному кругу. Про клинические случаи отдельный разговор, там и не встаёт вопрос о долгосрочности.

Не давая себе труда и времени исследовать и внимательно разглядеть как устроен внутренний опыт человека, некоторые горе-психологи предлагают универсальные объяснения и рецепты как быстро убрать поверхностные симптомы, но в результате можно получить еще более сложную ситуацию. Например, перестал срываться на близких, но почему-то появились панические атаки. Ушла психосоматика, но почему-то обострились хронические заболевания. Стал более позитивно мыслить, но почему-то накатывает депрессия. Но самое неприятное, что некоторые эффекты могут проявиться лишь спустя время, и разбираться тогда может оказаться еще сложнее.

В основе многих непонятных проблем психологического толка, при должном внимании, можно обнаружить неочевидные дилеммы и конфликты, сформированные ранее как способ адаптации к ситуациям, которые когда-то не получилось решить целостно, то есть прожить и отпустить. Справиться получилось лишь ценой урезания чувствительности. И в результате возникают участки опыта, где мышление, чувства и тело становятся ригидными, реакции ограниченными, а значит проходить через стрессовые ситуации дальше становится труднее или вообще невозможно.

Позже обстоятельства жизни меняются, но такой урезанный способ адаптации остается и это начинает мешать отношениям, самореализации, развитию. Но так как когда-то именно такой способ адаптации помог справиться, а иногда и банально выжить, проблема с которой приходят в терапию, к этому моменту уже стала частью «несущей конструкции» психических и нейробиологических процессов. Теперь это усложняет жизнь, но организм (когнитивно, эмоционально, телесно) будет изощренно сопротивляться встрече с реальностью в этом месте. Поэтому такие случаи и не получается решать простой логикой последовательных действий.

То, что предлагает гештальт-терапия, это расширение осознавания в месте трудного опыта, чтобы человек мог действовать там более спонтанно и устойчиво, и стал свободнее в своём выборе. Место трудного опыта - это где у меня не получается справляться, я не могу там встречаться со своими чувствами и проживать их, мышление и тело становятся менее гибкими и адаптивными. Я пытаюсь быстро проскочить это место, или вообще не допускать даже малейшего приближения туда. Или компенсировать это суррогатами любви извне (так и формируется разного рода зависимое поведение). Но в любом случае я сворачиваю там свой контакт с реальностью, даже когда уже никакой угрозы безопасности нет. В детстве это стало наилучшим из возможных способов удержать важную связь со значимыми взрослыми, так организм в своё время справился, адаптировался к ситуации риска отвержения, но ценой снижения чувствительности или сверхчувствительности. Рационализировать и обесценивать, убегать или слипаться, прятаться или улетать в аффект, всё что угодно, но только не проживать, потому что проживать это как потерю раньше было просто невозможно, не было достаточно ресурсов. Но теперь эта неспособность перерабатывать похожие ситуации психически мешает мне полноценно реализовывать свои потребности и полнокровно жить.

Чтобы добиться расширения осознавания в этом месте важно заметить себя в этой ригидности сегодня.

И не просто интеллектуально, а целостно, то есть ещё и эмоционально, и телесно, а для этого необходимо там хоть на мгновение задержаться. Но именно этого опыта организм и пытается избежать. При этом, пока прошлый гештальт не закрыт и целостной формы проживания нет - раз за разом я буду неосознанно возвращать себя сюда в надежде все-таки завершить это «красиво» и выдохнуть. И вот в этом месте возникает парадоксальная ситуация: чтобы закрыть этот гештальт, необходимо встретиться со своими переживаниями, но, одновременно, это избегается всеми возможными средствами, ведь именно так и получилось когда-то справиться со сложной ситуацией.

И задача терапевта - помочь клиенту начать это осознавать. И это трудно, потому что осознавание будет приближать человека ровно туда, откуда хочется сбежать. Более того, это будет происходить не где-то «там и тогда», а прямо «здесь и сейчас» в отношениях с терапевтом. И терапевту, как правило, первому придется замечать этот процесс и в том числе и своё участие в нем - интеллектуально, телесно, эмоционально, встречаясь как со своими «родными», так и контр-переносными переживаниями. И, вот, вместо того, чтобы стараться избавлять клиента от боли, важно помогать ему её заметить и начать исследовать. То есть терапевту важно удерживать своё и его внимание в точке фрустрации, чтобы исследовать то, как устроен здесь опыт и клиент смог его переживать, а не убегать из него. При том, что клиент будет всеми доступными способами оттуда своё внимание и внимание терапевта уводить. И необходимо время, чтобы сформировался крепкий терапевтический альянс, где достаточно доверия и безопасности между терапевтом и клиентом, чтобы можно было для начала это просто заметить.

Потому что сначала переживаться клиентом это может как фрустрирование его ожиданий. Отчасти это так и есть, но именно это и может продвинуть дальше клиента - получить опыт того, как его ожидания не оправдываются, но он, оказывается, может это пережить и не умереть. Пройти через широкий спектр переживаний, которые до этого были не доступны, отгоревать потерю невозможности быть всемогущим и идеальным, - то есть по сути оживить это место в теле, чтобы быть способным встречаться с такими ситуациями дальше, в том числе, чтобы быть способным идти на риск встречи с таковыми в будущем.

Это редко получается с первого раза, ведь чувствительность здесь ограничена, а значит сложно понимать, где у меня есть ресурсы идти в боль, а где важно остановится, чтобы не ревматратизироваться. И задача терапевта помогать постепенно восстановить чувствительность, чтобы человек мог сам рулить этим процессом. Поэтому это не прямолинейный процесс, это скорее очень медленное колебательное движение туда-сюда с постепенным расширением осознавания и чувствительности. И задача терапевта не избавлять от боли, а помогать клиенту ориентируясь на нее, слушая себя в этом месте, научиться регулировать свою скорость, ритм, темп, развивая тем самым своё присутствие.

Стремление избавить другого об боли так понятно по-человечески, но в терапии это становится «медвежьей услугой», потому что это будет как раз поддерживать невроз, справиться с которым и приходит человек, и поэтому задача не в том, чтобы от этой боли избавить, а, наоборот, помочь с ней встретиться, познакомиться и пройти насквозь. Чтобы была возможность это делать дальше самостоятельно, ведь боль неизбежная часть жизни. В страдания она превращается только когда нет возможности её пережить.

Когда же боль может быть полнокровно прожита благодаря присутствию в «здесь и сейчас» она превращается в красоту, как законченную целостную форму самовыражения и встречи с Другим. Но здесь важен следущий момент, если терапевт организует эту встречу, не присутствуя, исключительно рационально, с холодным сердцем, то клиент будет чувствовать себя обьектом и закроется еще сильнее, его отсутствие возрастет. Потому так важно со-чувствие боли клиента терапевтом через его присутствие. Это значит терапевту придется встречаться с полным спектром своих переживаний, в том числе, и со своей болью.

Но если опыта проходить всё это насквозь нет, то понятно стремление избавить от боли другого, оно появляется из нежелания встречаться со своей.

Но это, конечно, не всё. Дальше есть еще (не) одна важная парадоксальная дилемма. Чтобы клиенту получилось идти в такие сложные переживания необходимы доверительные безопасные отношения с терапевтом, на первых порах часто строящиеся на положительном переносе, то есть идеализации. А значит будет крайне сложно злиться на своего терапевта, но восстановить важно весь спектр чувств. Поэтому сначала придется разочароваться в терапевте. А терапевту выдерживать злость, направленную на себя по мере приближения клиента к своей боли. И это в лучшем случае, потому что в худшем, человек просто уходит из терапии. Впрочем это не так уж и плохо, поскольку клиент может попробовать найти такого терапевта, кто будет достаточно чувствителен, чтобы замечать всю сложность ситуации и никуда клиента не тянуть, не торопить, позволяя изменениям происходить естественным образом.

Таких мест в терапии может возникать множество, поскольку это в некотором роде движение по спирали, где на каждом новом витке могут обнаруживаться новые защитные механизмы, и прежде чем пытаться что-то делать с ними, полезно их заметить, исследовать и только тогда уже решать, стоит ли с ними что-то делать или оставить их на месте и себя в покое, и тогда говорят о принятии себя и своих ограничений. Парадоксальность в том, что оказывается, когда удаётся замедлиться и хорошенько рассмотреть реальность, саморегуляция организма может восстанавливаться и проблема уходит не в результате вмешательства извне, а потому что сам человек становится гибче, свободнее в своих выборах, находит и реализует подчас другие более креативные и адекватные сегодняшним реалиям методы адаптации.

Вот на всё это и необходимо время: иногда месяцы, иногда годы. Попытки решать нетривиальные ситуации с наскока, в лоб, без должного внимания ко всей сложности адаптационных механизмов психики, приводят лишь к укреплению психологических защит в местах трудного опыта. Поэтому и работает именно долгосрочная психотерапия.

2021

В новогодние праздники я люблю смотреть хорошие фильмы. Напишу немного об этом. Для меня все фильмы, которые я смотрю, так или иначе, про отношения. Жанр и фабула могут быть разные, но слой отношений неизбежно притягивает моё внимание, мне интересно насколько эстетически реалистично, интеллектуально глубоко и эмоционально затрагивающе показана и сыграна эта часть нашей жизни. Там, где все персонажи упрощенные, одномерные, картонные, мне становится скучно. Там же где талантливо схвачены обьем, фактурность, сложность человеческих отношений я полностью отдаюсь просмотру и наслаждаюсь.

Когда я говорю интеллектуально глубоко, то имею ввиду не только и не столько умные мысли, вложенные в речь главных героев или выводы, к которым пытается подвести режиссер. Скорее, наоборот, когда из под того, что явно заметно, начинает просачиваться на поверхность скрываемая, часто от самих себя, сложность, противоречивость, многослойность человеческой натуры и того, как она раскрывается в отношениях с собой и другими.

Фильм может быть экспрессивным или сдержанным, эмоции могут сочиться через край или, наоборот, лишь угадываться в поведении или крупных планах главных героев. Чувственная стилистика фильма может быть разная, главное для меня тот эмоциональный резонанс, который возникает во время просмотра, широта и амбивалентность переживаний происходящему на экране.

Но есть еще один критерий, который мне важен в фильмах, чтобы они не просто отметились в моей душе, но и захотелось о них рассказать о них здесь. Это экзистенциальный посыл картины. Не просто реализм или морализаторство, а этический заряд картины. Есть талантливые фильмы и сериалы, живописующие весь треш и травматизм нашей жизни. Я их тоже смотрю, но рассказывать здесь мне хочется о картинах, которые не выпячивают исключительно темные или светлые стороны жизни, а давая пространство для их взаимопереплетения, рождают всё же надежду жить, хоть и с меньшим количеством иллюзий.

Вот пару новых фильмов, которые полностью для меня отвечают этим критериям. Умные, глубокие, многослойные, в этом смысле они возглавляют мой рейтинг этого года:

«Оставленые / The Holdovers»
«Анатомия падения / Anatomie d'une chute»

Первая картина для меня, пожалуй, лучшая рождественская хоть и несказка, но в итоге оставляющая совершенно теплое, доброе, волшебное впечатление, при том, что это достаточно прямой и честный фильм, снятый в стилистике 70 годов прошлого века. Название фильма «Оставленные» здесь символично, ведь все мы в том или ином виде иногда проживаем состояния одиночества и покинутости в хаосе жизни. Эти состояния - неизбежная составляющая процесса взросления, растянутого на всю жизнь. И то как мы проходим сквозь этот процесс зависит от людей рядом и отношений с ними. Иногда нам везет, иногда нет. И далеко не всегда сразу очевидно где и с кем возможно чудо настоящей человеческой Встречи. Замечать, ценить и беречь эти драгоценные мгновения, не предавать себя и сочувствовать боли других, вот про что эта картина.

«Анатомия падения» - совсем другой фильм и по стилистике, и по настроению, хоть и говорящий о том же, просто с иного ракурса на отношения. Сильный и тяжелый фильм, не для расслабиться. Вроде бы судебный детектив, но для меня прежде всего это картина, вскрывающая всю сложность, неоднозначность, противоречивость близких отношений, этот фильм показывает как трудно бывает выдерживать различия и вести диалог, куда проще доказывать свою правоту и видеть одностороннюю картинку происходящего. Как точно написали в одной из рецензий «фильм концентрирует тысячелетнюю историю вины, которую слабый взваливает на сильного, инфантильный на зрелого; и как эта история вписана в еще более универсальный сюжет непостижимости истины и никчемности инструментов её познания».

Из новых на очереди еще несколько фильмов:
«Мальчик и птица / Kimitachi wa dô ikiru ka»
«Бедные-несчастные / Роor Things»
«Опавшие листья / Kuolleet Lendet»
«Великая ирония / Coup de chance»
«Американское чтиво / American Fiction»

И да, я посмотрел сериал «Слово пацана», для меня это талантливое кино на тему веера реакций человека в травме, если смотреть через терапевтическую оптику, и прежде всего универсальной адаптационной стратегии нашей психики - «идентификация с агрессором» с соответствующими последствиями, с которыми мы живем до сих пор. И я смотрел это кино с содроганием от угадывания многого из моей прошлой жизни, и нынешней жизни вокруг, слава богу я в психотерапии и уже в меньшей степени неосознанно отыгрываю и транслирую всё это дальше.

Жизнь полна всего: и ужасного, и комичного; и трагического, и романтического; и радости, и горя. Пусть в новом году нам хватит сил делать такие выборы, которые бы хотелось проживать снова и снова! Хороших праздников, тепла, любви и добрых людей рядом!

Прочитал «Ваша жестянка сломалась» Аллы Горбуновой. Для меня это книга о том, что у каждого своя правда и никто не видит всей картины целиком. А если бы просто прямо увидел, то сошел бы с ума или сразу умер бы от этой сложности. Но для каждого есть свой свой особенный путь к сердцу, чтобы примириться со всем этим хаосом и путь этот - любовь Другого к этому конкретному человеку.

Очень мне напомнила эта повесть фильм «Она/Her», где человек влюбляется в операционную систему потому что никто Другой не слышит, не понимает, не чувствует его так, как Она. «Ваша жестянка сломалась» играет этой темой через множественное описание реальности от имени разных героев, расширяя тем самым понимание мира и пытаясь балансировать между утопией и антиутопией, но все же, как мне кажется скатываясь к утопическому сценарию, где есть идеальный Другой, кто, закроет все мои пустоты и потребности и дарует мне счастье без боли. В этом смысле мне гораздо ближе менее благостный, метафорически мрачный, иронично экзистенциальный тон описания реальности в дебютной работе Аллы Горбуновой «Вещи и ущи» (цитата будет в конце).

В целом «Ваша жестянка сломалась» мне понравилась, читается легко, при том, что книга достаточно смелая: и по довольно разнообразной форме написания, и по порой нагруженному, путающему следы содержанию, но в целом понятно почему. В этой книге для меня многое перекликается с важными смыслами, которые не просто приходят на ум, а прорастают изнутри в долгосрочной психотерапии: Я - не последняя буква жизненного алфавита и важно уметь себя замечать, слышать, чувствовать, понимать, но именно в контакте с Другим через внимание, понимание, эмпатию этого Другого это Я расцветает и пышет жизнью или медленно начинает чахнуть, а то и гнить, лишаясь любви. Поэтому взросление - это движение от простого к сложному, от достаточности слияния к четкости субьектности, от я-центричности к взаимозависимости. От стремления быть любимым, к способности любить. Путь этот достаточно универсален, но у каждого он свой, в том числе и через травмы, которые и делают нас Людьми.

В длительной психотерапии мы как раз и проходим этот путь вместе с терапевтом, в диалоге, в бессознательном разыгрывании и осознавании происхдящего между нами, на стыке разных слоев опыта «там и тогда», «теперь», «здесь и сейчас» , обнаруживая, переживая и перерастая самые сложные непройденные конфликты взросления и прорастая из адаптаций прошлого в реальность настоящего. Терапевт, в этом смысле, уникальная профессия, в которой ты и жнец, и спец, и на дуде игрец, хоть и осознающий свои ограничения и границы, потому, что терапия всегда разная, с разными разыгрываемыми ролями из разных слоем опыта, потому что для каждого человека она своя, рождающаяся прямо здесь, между нами и зависящая от каждого не меньше, чем от модальности в которой работает терапевт.

Ну и как обещал, цитата из «Вещи и ущи» Аллы Горубуновой:

Психоанализ в аду.

Многие люди, после смерти оказавшись в аду, обращаются к психологам, психотерапевтам и психоаналитикам, потому что у них развивается невроз от того, что они в аду. Я сама работаю в аду психоаналитиком, и в моей практике ко мне часто обращаются пациенты, которые говорят, что были хорошими людьми и никому ничего плохого не сделали, и сам факт, что они оказались в аду, для них непонятен и мучителен. Именно этой категории пациентов посвящён мой текст. Я составила для них небольшую памятку того, как стоит себя вести в этой непростой ситуации.

1. Итак, ни в коем случае не думайте, что если вы в аду, то это значит, что вы в чём-то виноваты, что вы плохой человек, грешник. Ни в коем случае не думайте, что вы попали сюда заслуженно и что во всём этом есть некая неведомая вам логика. Никто не расскажет вам, почему вы сюда попали. Никто не расскажет вам, как отсюда выбраться. Психоаналитики в таком же аду, как и вы. Попробуйте относиться ко всему, что происходит, с простодушием. Вы — в аду. Это — факт. Здесь — плохо. Но не надо это объяснять, интерпретировать, перебирать одну версию своей вины за другой.

2. Это звучит странно, но надо принять ад. Перестаньте с ним бороться, ненавидеть его, надеяться на избавление. Примите ад и не теряйте себя. Любите себя. Примите сковороду, на которой вас поджаривают, и знайте, что сковорода ничуть не обесценила всё прекрасное и святое, что у вас было и что у вас никто не отнимет.

3. Не говорите себе, что вы обречены. Некоторые выходят из ада. Мы не знаем, как и почему, но иногда это происходит, это факт. Для начала перестаньте хотеть ада и перестаньте его бояться. Если вы его боитесь и желаете одновременно — сами понимаете, к чему это ведёт. Не накручивайте себя. Вы уже в аду. Мы боимся неизвестного. Но вы уже знаете ад и знаете, что не так страшен чёрт, как его малюют, так что бояться теперь ни к чему. Если вы верующий, верьте, что ничто не ограничивает милости и всемогущества Бога и он готов простить и принять каждого, в том числе и вас. Шансы на спасение есть у всех.

4. Вы свободны! Да, вы в аду, но это не ограничивает вашу свободу, вы свободны сами определять себя к добру и ко злу, к Богу или дьяволу. Вы свободны, но при этом не вы контролируете эту ситуацию, это тоже надо принять. Вы не можете перестать быть в аду по своему желанию. Не ждите, что вслед за искренним раскаянием сразу последует избавление, не прибегайте к логике «торговли», к юридический казуистике, не приводите доказательств, почему вы достойны чего-то лучшего, чем ад. Что бы ни происходило — принимайте это с простодушием и смирением.

5. Главное мучение здесь — это страх. Выработайте толерантность к своему страху. Пройдите путь от страшного к скучному. Пусть страх приестся вам, пусть то, что пугает вас больше всего на свете, будет вам не страшно, а скучно. Не ищите утешения. Худшее уже случилось. Всегда идите навстречу страху, но не чтобы сражаться с ним, а чтобы принять его. Многие мои пациенты покинули ад и присылали мне письма из благих сфер со словами, что им помогла моя терапия, но, честно говоря, я не знаю, в ней ли было дело. В чём тут дело и как это всё работает, честно говоря, совершенно непонятно. Я же по-прежнему в аду и сама не знаю, значит ли это, что я что-то делаю неправильно, или я остаюсь здесь потому, что делаю какую-то важную работу, что у меня здесь спасательная миссия или что-то вроде того. Я просто стараюсь работать, и это хоть немного, но отвлекает меня от огня, печали и одиночества.

Я пришел в психотерапию на фоне своего личного кризиса, когда, как мне казалось, жизнь выскальзывает из моих рук, когда привычные способы её стратегического планирования и контроля уже не работали, как раньше, а как по-другому я не понимал и казалось что мир рушится. Но рушился не мир, а мои представления о собственном всемогуществе.

В психотерапию часто приходят, и я не исключение, за тем, чтобы как-то стабилизироваться, остановить изменения, разрушающие привычную жизнь, но если удается в терапии задержаться, то постепенно за узнаванием полноты себя, обнаруживаешь более сложную картину жизни, где её хаос и неподконтрольность не противоречат развитию своей субъектности, если удается не просто понимать, а проживать, проходить сквозь процесс горевания и разочарования, из которых и вызревает новое более сложное видение жизни и смерти в их взаимообусловленности и переплетении.

Раньше или позже нам приходится встречаться с потерями, проходя сквозь бессилие и принятие своих ограничений, и это может стать крушением, а может новым витком усложнения видения себя, других, реальности. Когда определяющей становится не только событийная сторона жизни, но и её со-бытийная грань, где постепенно, через внимание к эстетике и этике своего бытия с Другим(и), начинаешь чуть более осознанно выбирать своё личное, а не автоматическое или навязываемое отношение к происходящему и строить отношения из более глубинного принятия происходящего.

В этом смысле психотерапия становится всё больше не только способом оказания психологической помощи, но и диалоговой практикой углубления и расширения мировозрения, входом в том числе и в мир философии, литературы, кинематографа. Даже чувство юмора начинает усложняться и приобретает оттенки экзистенциальной иронии, когда сквозь посмодернистический стёб можно заходить и на глубокие философские темы. Это веяние можно заметить уже даже в стендапе, особенно после того как популярные исполнители пошли в психотерапию и это неизбежно становится частью популярной культуры. А уж кто что там предпочтет для себя рассмотреть и над чем посмеяться, каждый решает сам.

Такими отсылками и переплетениями плотно нашпигованы сегодня многие фильмы, сериалы, литература. Есть, конечно, и профанация на потребу дня, но попадаются и действительно талантливые экземпляры, вот например, этот небольшой рассказ «Писатели» Аллы Горбуновой из её прошлой книги «Конец света, моя любовь»:

Идея того, что физическое и эмоциональное состояние может влиять на восприятие и мышление не нова, многие это знают, но вот проводить грань между усилим и насилием бывает затруднительно. Вроде простые вещи: не выспался - поспи, голоден - поешь, расстроен - расскажи, хочешь побыть один - отойди, не понимаешь - спроси, нужна помощь - попроси, отказали - не значит плохой. Но простота эта обманчива, особенно для тех, кому приходилось в семейной системе так адаптироваться, что легче или даже важнее было - не замечать себя; не чувствовать злость, грусть, отвращение, а то и радость; не спрашивать, не ждать помощи или, наоборот, уворачиваться от грубого вторжения, манипулятивного влияния или пренебрежения. Когда саморегуляция и ориентировка были затруднены, а то и просто опасны.

Без внимания к своему телу и эмоциям, я превращаюсь в робота, управляемого идеями, но чуждого себе и другим, и грань между усилием и насилием стирается. Поэтому так важно идентифицировать своё состояние и переживания рядом с другим, уметь отделять одно от другого и не делать скоропалительных выводов. Чем лучше я могу дифференцировать свои состояния и эмоции, и владею языком их описания, тем больше возможностей для саморегуляции, а значит и шанса позаботиться о себе (а значит и о другом) в трудную минуту. Поэтому в длительной психотерапии и уделяется так много внимания тому, чтобы человек замечал, что переживает прямо сейчас, в том числе и как это выражается телесно, и говорил это прямо, словами.

Но это только первая часть терапевтического уравнения, часто длительная часть, потому что по ходу, как правило, приходится осваивать и то, что психоаналитики называют депрессивной позицией, а по-простому говоря я бы назвал способностью разочаровываться, горевать, принимать свои ограничения и амбивалентность реальности. А вот дальше на сцену выходит вторая важная часть - это способность осмыслять свои переживания и выбирать теперь как с ними обходиться с учетом видения всей полной картины своей жизни. Не убегая и не прячась от сложных переживаний, но и необязательно сразу потакая своим импульсам (хотя сначала часто приходится научиться и этому, только тогда появляется выбор), но постепенно расширяя свою внутреннюю психологическую емкость выдерживать, давать себе достаточно времени переживать возникающие эмоции, позволяя им какое-т время быть, чтобы проходя сквозь них снижать их тотальность, обнаруживать разные чувства и дальше делать осознанный (признавая впрочем и свою ограниченность в этом) выбор из всей полноты себя - эстетического, этического, трансцендентного пластов своего существования.

Но сначала, часто не один год, сессия за сессий человек просто описывает свои переживания - тогда (прошлый опыт), теперь (текущий жизненный контекст), сейчас (в отношениях с терапевтом). Говорит и слышит отклики терапевта из внимания, принятия и заботы. Это важно и с точки зрения освоения себя психологически, и с точки зрения формирования надежной привязанности с Другим, которая постепенно укореняясь, становится фундамент самоопределения и заботы. Потому что забота, в отличие от опеки, ориентируется на субьектность, индивидуальные потребности конкретного человека, а не на чужие представления о правильном и полезном.

Важной составляющей заботы является терапевтическое «зачем?», оно расширяет угол зрения «как?». Терапевтическое «зачем» - это не общие рассуждения на какие-то темы, это осмысление своего «как?» сквозь пласты опыта. Например. Для чего я сейчас злюсь? Зачем мне эта обида, с которой я живу? Для чего я постоянно убегаю из отношений или, наоборот, не выдерживаю малейшее отдаление другого? Терапевтическое «зачем» направлено не в прошлое или будущее, оно скорее движется сквозь время, выслеживая глубинную логику происходящего растянутую во времени, обнаруживая паттерны и адаптационные схемы, незаметно влияющие на меня.

Терапевтическое «зачем» направлено к прояснению ускользающего от внимания сейчас и поэтому неизбежно определяющее его, как фон определяет фигуру. Часто мы не можем изменить фон, но само прояснение наблюдаемого порой кардинально меняет и самого наблюдателя. В этом и смысл терапевтического «зачем» - создание (хотя мне здесь больше нравится глагол «освоение») такого качества своего «как» здесь и теперь, которое бы изнутри откликалось как «мое, подлинное, настоящее». Тогда в полной мере начинает раскрывается измерение моего бытия с Другими. Именно в этом движении к себе подлинному, не оторванному, но связанному с другими, и раскрывается значение «зачем?», именно в этой логике «зачем» и приобретает всю свою силу, неизбежно ускользающую когда нет достаточного внимание к «как?». Вот тогда известное выражение «если знаешь зачем, выдержишь любое как» обретает глубину и обьем. Тогда приходит, не на словах, а на деле и в теле, способность замечать и различать свои состояния и то как я с ними обхожусь, что выбираю делать. Из заботы, благодаря освоенности в «как» и доступной ясности «зачем», а не в (само)обвинении и преследовании. Здесь думаю и лежит грань между усилием и насилием. И во-многом, мы в терапии нащупыванием этой грани и занимаемся.

Чем наполнена моя жизнь?

Этот вопрос внезапно возник на одной из сессий моей личной терапии. Этот вопрос я задал самому себе в конце одной из встреч. А дальше этот вопрос стал жить во мне своей жизнью, я с ним засыпал и просыпался. Открытием для меня стал не только и не столько сам вопрос, а то как он прозвучал из меня, как откликнулся на него мой терапевт, то как этот вопрос поселился и стал жить во мне.

Нет, этот вопрос не изменил мою жизнь в одночасье. Но его звучание стало помогать мне яснее замечать куда направлено моё внимание и зачем это мне надо, какой смысл имеют для меня те действия, которые раньше казались скорее пустыми и неполезными. Какую свою потребность я реализую таким образом. А еще, я более явственно увидел что влияет, а часто и предопределяет мой выбор формы реализации моих потребностей.

Я вдруг стал яснее замечать как я расщепляю жизнь и свой опыт на две полярности: идеальное и ужасное. Не замечая вариантов между. И тогда требуя от себя, и себе, идеального. Потому что любое отдаление от идеального воспринимается ужасным. Наиболее отчетливо это заметно там, где у меня есть травмы развития. По мере отдаления от них это уже не столь ультимативно. Но тенденция подобного расщепления и поляризации в той или иной мере сохраняется. Так постепенно мой вопрос «чем наполнена моя жизнь» стал трансформироваться в другой - «как я наполняю свою жизнь?»

И вот я думаю, что осваивать это «как», а значит и пространство между идеальным и ужасным, и есть одна из главных задач терапии. И это, кстати, очень похоже на то, что в буддизме называют «срединный путь». Поэтому так важно в гештальт подходе понятие творческого безразличия (подробнее я писал об этом здесь: https://t.me/open_gestalt/6), являющееся фундаментальным основанием терапевтической позиции гештальт-терапевта, из которого и возможно исследование того как устроены места трудного опыта, а они у каждого из нас есть, и, в той или иной мере, влияют на нас.

Сила и особенность современной психотерапии (она всё больше, во всем многообразии модальностей, становится реляционной) как раз в том, что именно в живом диалоге с Другим, будучи замеченным, увиденным, принятым и отраженным, я по-настоящему глубоко могу не только рассмотреть, но и осваивать себя. В том числе и во всей своей неидеальности. А значит и человечности. И красоте.