Диалог - встреча - затронутость - выбор - эксперимент.

Так, я всё больше замечаю, работает цикл изменений в гештальт-терапии. И этот цикл, как по мне, гораздо понятнее раскрывает теорию парадоксальных изменений, которая гласит, что личные изменения происходят скорее через освоение себя реального, настоящего, чем в попытках стать каким-то иным. В этом цикле яснее видна роль Другого и то, как изменения приходят в нашу жизнь через опыт со-присутствия и диалог.

Именно через готовность открываться и впечатляться оказываются возможны изменения ненасильственным путем. Не через требование к Другому и жизни соответствовать моим ожиданиям или воплощать мои желания, а в способности замечать себя рядом, позволения быть разным чувствам, затрагиваться ими и учитывать их в дальнейшем осмыслении и выборе: приближаться или отдаляться, уточнять или пояснять, впускать в себя или защищаться от проникновения нового.

Мы часто говорим в гештальт-терапии о важности расширения осознавания и тогда бóльшей свободе выбора, оставляя его на усмотрение человека. Но выбор становится выбором только когда реализуется в поведении. И это всегда предполагает неизбежность потерь и риск облажаться. В выборе всегда присутствует отсутствие, как потеря того, от чего я отказываюсь ради приобретения. Замечать, признавать, переживать как приобретение, так и потерю важно, чтобы не застревать в отжившем и двигаться дальше. Для этого и полезен эксперимент: пробовать и получать опыт в близких отношениях разного рода (в том числе и в более безопасной обстановке терапевтической сессии), опыт, на который можно дальше опираться в жизни, позволяя себе быть более смелым, творческим, спонтанным.

Именно через готовность затрагиваться и учитывать свои переживания: грустно - отпускать, интересно - приближаться, отвращение - отходить, злость - менять, и создаются персональные изменения. А это, в свою очередь, становится более возможным если происходит Встреча как со-бытие, со-звучие, со-настройка двух индивидуальностей в своей непохожести, инаковости, а значит и расширении. Так Встреча становится фундаментом изменений. Но очевидно она невозможна если не идти в Диалог. С этого всё и начинается: с присутствия, включённости и преданности Диалогу.

Присутствие как способность раскрываться. Включённость как готовность интересоваться. Преданность как риск прояснять взаимовлияние, а значит и затронутость. Через тревогу неопределенности, страх отвержения, ужас исчезновения, боль одиночества, отчаяние неподконтрольности, грусть неизбежных потерь. Но без этого не прорастают в полной мере и робкое любопытство, и вдохновляющий интерес, и обжигающая страсть к новому, благодаря которым и появляются силы идти в эксперимент и открывать дорогу изменениям.

Жизнь замирает там, где я не дышу, где раз за разом останавливаю свои желания, не проживаю то, что есть, но невольно зацикливаюсь в строгих паттернах избегания прямого контакта, диалога, встречи с новым. Это и есть место травмы. Место, где мало свободы и много тревоги и вины.

Я прихожу сюда вновь и вновь не просто так. Это способ справиться и выйти из этого заколдованного круга. Но для этого нужен Другой. Похожий на того, кто когда-то не стал для меня достаточно хорошим, а теперь я ищу идеального. Чтобы прорваться на волю сквозь застывшее в теле напряжение. Но сначала буду играть в игры: отталкивать, угождать, брать на абордаж, уклоняться, соблазнять, проверять, требовать и надеяться. Чтобы в итоге разочароваться.

Разочарование в Другом неизбежно - никто не идеален. Но если удаётся уважать, переживать, осмыслять своё разочарование, а не только отыгрывать его физически (пытаясь переделать, избежать, уничтожить другого) то с этого и начинается движение в самостоятельность и взросление. Иначе разочарование остается навязчивым сном, в который возвращаешься раз за разом: декорации и люди меняются, но процесс всё тот же и жаждет завершения.

В терапию часто приходят за избавлением от боли и утешением от разочарования, но жизнь невозможна без боли, разочарования и способности горевать, как впрочем и без злости, страха, отвращения, стыда - все эти чувства неизбежны и необходимы. Чтобы оставаться живым, а не только натужно перемалывать проблемы в эрзац счастливого существования. Терапевт со временем тоже оказывается не тем, кого ожидаешь и ждешь, и это может быть самое важное - встретить того, в ком можно разочароваться, а он всё равно будет оставаться рядом и помогать это исследовать, переживать, осмыслять.

Вот тогда и приоткрываются двери из прямолинейного упрощенного механического отыгрывания привычных сценариев в более сложное и многослойное движение к чувственному обнаружению себя, полнокровному присутствию и осознанному построению новых способов бытия, где «Я» - не последняя буква алфавита и «Ты» - не средство, не панацея, не индульгенция от реальности. Тогда за привычным удается видеть символическое, из автоматического по крупицам собирать индивидуальное, а страдания, манипуляции и насилие превращаются в боль, пот и кровь нарастающей субьектности и совместности.

Порой, чтобы принять взвешенное, обдуманное решение, сначала важно признать свою безумную часть, жаждущую аффективного разрушения. Там, где я раз за разом удерживаю свою злость, появляется ярость. Где вытесняю обиду, наружу просится месть. Где соскальзываю в роль жертвы, вырастает преследователь.

Но есть большая разница - отыгрывать свои теневые импульсы вслепую в действиях или, уважая все свои чувства, давая им право быть, называя их, проговаривая, проживая, выбирать действия не под диктатом копившегося бог знает сколько напряжения, а умея обрабатывать свои импульсы психологически. Но сначала важно бывает, чтобы хоть кто-то рядом мог сказать - да я чувствую то же, понимаю тебя, сами по себе эти эмоции не делают тебя плохим, просто давай поговорим об этом, может дадим этому ход для начала только здесь, в форме игры, эксперимента, движения.

Легализация чувств не означает потакания любым действиям. Свои действия мы можем выбирать. Чувства же мы можем лишь свидетельствовать и проживать. Или затыкать им рот, требуя от себя лучшей версии себя, но тогда со временем либо проваливаться в депрессивную позицию, либо улетать в аффективное отреагирование и отыгрывание. Настоящий выбор появляется там, где я могу замечать всего себя, разные свои переживания, проходить их насквозь, а не застревать в чем-то одном, и тогда действовать из полноты осознавания себя.

В основе сложностей принятия решения часто лежит конфликт между правильным и реальным, но если посмотреть еще глубже - то он в трудности превращать воображаемое в символическое. Именно эта внутренняя психологическая работа помогает нам видеть более сложную, чем кажется, реальность и действовать из всей палитры переживаний. Этим и отличается спонтанность от импульсивности, а потом, по мере накопления опыта, и зрелость от занудства.

В психотерапии мы проходим этот путь развития внимательности к себе, другим, контакту через расширение своего присутствия и способности впечатляться, переваривать, выбирать и усваивать разное, а не только «правильное». Чтобы действовать из всего себя, а не отдельных, порой изолированных частей. На этом пути бывает много стыда и вины, которые тщательно цементируют полноценную чувствительность, зато усиливая аналитические способности. Тогда красиво и умно порассуждать умеем, а жить вполную не особо выходит. Здесь часто работает травма как устойчивый ригидный фильтр воспринятия.

Места трудного опыта старательно предохраняют меня от возможности переживать многослойность, амбивалентность, противоречивость происходящего, именно для этого они и «возникают» в своё время как способ психики адаптироваться к неподходящим обстоятельствам. И задача долгосрочной терапии тогда, в отличие от психологического консультирования, не узнавать и впитывать как правильно, но, наоборот, проходить насквозь, исследовать, сомневаться, переосмыслять, интегрировать всё «неправильное» в себе, отражаясь в глазах Другого, и прокладывать, перепрошивать, проживать ни разу не идеальный, негероический, далеко не всегда приятный и сладкий, часто горький, терпкий, порой даже ненавистный, а иной раз и сразу непонятно какой, но зато свой, индивидуальный, неповторимый путь.

Построение теплых эмоционально близких отношений с другими - естественная потребность человека. Но, очевидно, не всегда, не везде, не со всеми это возможно. Да бывает и не навсегда. Невстреча или разрыв вероятны и возможны. Зависит это от двух людей, и если что-то не складывается, это ответственность двоих.

Но если я вырос с большим количеством хронического стыда, обвинять себя может быть привычнее и легче, чем признавать свои ограничения. Потому что невротический стыд как раз про то, чтобы стать идеальной версией, даже не себя, а вообще человека, ведь только за это меня и любили, и только эту часть поддерживали во мне.

Хронический стыд, с одной стороны, мотивирует меня постоянно подстраиваться под важных других и развиваться, чтобы быть полезным и нужным. Но с другой стороны, фоновый стыд не позволяет присваивать результаты моих усилий и заставляет меня все больше стараться даже там, где это уже бесполезно.

Не говоря уже о том, что фоновый стыд не позволяет по-настоящему приближаться к другим, ведь доступа к своим переживаниям мало, есть лишь постоянное напряжение, которое получается разряжать лишь через телесные реакции, активные действия и разрулирование сложных ситуаций.

Более того, такой стыд фиксирует расщепление «плохой-хороший» и тем самым удерживает меня в необходимости подпитки другой полярности - всемогущества хоть в чем-то, например, в том, что всё зависит только от меня, исключительно от моих стараний. И тогда если не складывается - это я идиот(ка), я не усвоил(а) урок, который мне давали тысячу раз.

Таким людям очень сложно признавать потери, они будут до последнего самоотверженно творчески биться за лучший исход, за это их часто и ценят, повышают по карьере и стараются удержать рядом, но, при этом, по полной используют и манипулируют их страхом оказаться плохим в глазах Другого. А если они преуспевают, их еще и героями назначают, ведь должен же кто-то спасать мир.

•••

Кадры из сериала «Дипломатка», наиболее живого, местами даже довольно тонкого кино из развлекательного, что я посмотрел за последнее время. Текст про то, как я отчасти увидел, через терапевтическую оптику, историю отношений, завёрнутую в типа актуальную политическую повестку. Там всё, конечно, надуманнее, ироничнее, изобретательнее, поэтому смотрится легко и смешно, всё равно достаточно цинично, хотя уже не настолько отвратительно как в карточном домике.

Очень люблю эту композицию, в ней для меня раскрывается весь спектр эмоций и даже в самую пасмурную погоду она помогает почувствовать энергию жизни. Надеюсь и вам понравится:

Хотел написать о дистанции в отношениях. О сложности приближаться, когда один хочет, а другой боится поглощения и отходит. Когда трудно выдерживать паузу. Когда движение к и от друг друга происходит по жесткому сценарию, как правило из прошлого, из которого сложно выйти, и в этом мало свободы, а, порой, и просто ощущается как предопределенность, неизбежность, невозможность остановится. И это часто становится фундаментом насилия. И понял, что клип группы Massive Attack на песню «Come near me» передает это на уровне ощущений стократ лучше.

«Мы уже были здесь, не бойся меня, не стой у двери, подойди ближе». Гениальность этого клипа в том, что он, мне кажется, как настоящее кино через текст, музыку, видео передает напряжение и амбивалентность, неизбежно возникающие рядом с Другим; неопределённость между жаждой слияния и ужасом потери себя; противоречие от идеализированных представлений о «правильном» и диких импульсах, пробивающихся изнутри.

И главное, что это часто парадоксальная игра, в которой участвуют двое. В клипе сначала кажется, что мужчина преследует женщину, но постепенно можно заметить, что в её взгляде читается что-то иное чем просто желание уйти, как движение её ноги как-будто начинает провоцировать мужчину продолжать, как её рука в какой-то момент сжимается в кулак и почти сразу же разжимается, как она едва заметным жестом останавливает подруг от вмешательства.

Постоянное колебание между страхом одиночества и уязвимостью в отношениях углубляют внутреннюю борьбу, которая нагнетает беспокойство, тоску и поиски смысла в гипнотизирующем взгляде Другого. Подавление чувств и невозможность говорить о них лишь усугубляют тревогу и толкают не в прояснение, выход или сонастройку, а скорее в решимость продолжать напряженную игру взглядов, игнорируя все сигналы об опасности и помощи как изнутри, так и снаружи. Так часто неприсутствие и захваченность игрой рождает насилие и невозможность из него выйти.

В страхе потерять Другого, мы часто не в силах отвести взгляд и посмотреть вокруг, чтобы понять, что вещи не всегда таковы какими могут казаться, что нужда в теплой искренней связи и сострадании удовлетворяется там, где есть полнокровное присутствие, а не в аффективной поглощенности друг другом. Что путь к настоящей близости в мире, который кажется жестоким и разделяющим нас, лежит скорее через принятие уязвимости, своей и другого, и готовности бережно к этому относиться, чем в решимости идти до конца любой ценой.

Быть с Другим может стать кошмаром, если я не отдельный, а в острой нужде по слиянию. Потому что без Другого меня просто нет.

Ведь рано или поздно это станет кошмаром и для другого, поскольку ему будет невыносимо душно со мной и он захочет уйти, а для меня это невыносимо.

И тогда я буду цепляться и виснуть на человеке до последнего. Пока он не разорвет эту связь и я не столкнусь с горечью потери. И это шанс на изменения.

Но весь ужас в том, что для этого мне всё равно необходим Другой, с кем можно напитаться настолько, чтобы появились силы перерасти эту связь и двигаться дальше.

Вот такой фигурой, достаточной, чтобы у нее брать поддержку, и устойчивой, чтобы отказываться и уходить, и становится терапевт. И я буду пытаться не раз уходить и не раз вернуться, прежде чем смогу по-настоящему отделиться.

Ирония в том, что когда я действительно готов отделиться, уходить уже и необязательно. Но в жизни, чтобы пройти этот путь требуются часто не одни разрушенные отношения.

Легкий, игривый, непосредственный. Мне нравится когда я такой. В этом много жизни и радости. Но как часто я бываю таким? Как часто я позволяю себе так проявляться? Пожалуй реже чем мог бы. Хотя, благодаря терапии, чаще чем раньше. Потому что изнутри стало меньше напряжения, стыжения, страха.

Во многом потому, что мне легче стало встречаться со своим стыдом. Но мне всё равно до сих пор тяжело выдерживать риск осуждения от значимых фигур. Я это ясно замечаю и в своей личной терапии, и в супервизии, особенно групповой. Но я уже гораздо быстрее прихожу в себя и восстанавливаю равновесие. Потому что больше опор внутри себя, где я знаю, что даже если я ошибаюсь или делаю что-то не так, я всё же достаточно хороший человек.

Это знание невозможно просто получить извне как информацию, оно приходит только с опытом надежных отношений, где я могу проживать гнев, страх, отвращение, стыд, радость, говорить о них Другому и не получать отвержения. Более того, Другой может чувствовать в связи со мной все эти эмоции, и это не значит, что он отвергает меня, хотя может и отказывать в чем-то в моменте.

Присвоить себе такой опыт и опираться на него дальше помогает перерасти нужду тотального одобрения и начать делать что-то, даже если Другой не согласен. Даже если Другие не готовы, не хотят, не могут воспринимать меня таким, каким мне важно быть, чтобы чувствовать себя разным, настоящим, полным, живым.

И пожалуй главное, что делает терапия - она позволяет заметить, что не хочется долго и категорически замечать. Что часто проблема не только и не столько в осуждающих Других снаружи, сколько в том, что они давно обосновались внутри и отравляют мою жизнь оттуда. Когда-то мне пришлось принять эти голоса в себя, чтобы выжить, а теперь, они останавливают мою легкость, спонтанность, дерзость даже там, где это вполне возможно, а если и рискованно, то несмертельно, а может быть естественно и прекрасно в своей смелости, удивительности, раскованности и даже сумасбродности.

«Многие так ударились в теорию травмы, эмпатию и сочувствие ĸ травмированной жертве, что упусĸают из виду, что травмированный человеĸ — это человеĸ в ярости и многие его проблемы проистеĸают из неосознаваемой идентифиĸации с агрессором» Дон Карвет

Это может быть одно из самых сложных мест для терапевта, когда человек приходит в терапию за пониманием, сочувствием, поддержкой, но стоит терапевту не проявить должным образом (с точки зрения человека) участия, он изливает на него весь свой гнев, прямо или пассивно, и хотя потом нередко чувствует себя виноватым, паттерн этот - «дай мне то, в чем я нуждаюсь, а иначе я буду уничтожать тебя» - продолжает предопределять его жизнь. С очевидными последствиями - сложность строить близкие отношения.

Это именно то, как в своё время вели себя с этим человеком, как правило в раннем детстве, и он, сначала принял это в себя и сам стал так относиться к себе, а дальше проецирует своего внутреннего морализатора на других, видя угрозу в них, хотя исходит она, прежде всего, из внутреннего объекта. Но происходит это настолько стремительно, что человек не осознает весь этот механизм превращения жесточайшего внутреннего цензора в ожидания от других и тогда вкладывается в стремление вытребовать желаемое любой ценой. То есть потребность осталась и остается неудовлетворенной, но форма её удовлетворения доступна только одна - требование, причем сначала от себя в виде стыжения внутренним критиком, а дальше в ожидании от Другого стать идеальным для меня. И далее опять стыжение себя и переживание вины за нападение, в итоге - ощущение безысходности в этом замкнутом круге.

Терапевт, как правило, тоже чувствует себя здесь ужасно, потому что ощущает себя как будто в ловушке и бессилии помочь. И часто виноватым. Но именно в признании и легализации этих переживаний терапевтом и лежит часто ключ к продвижению терапии. Потому что, во-первых, тем самым он как бы говорит, «теперь я понимаю, что ты чувствуешь». А во-вторых, это возможность увидеть не только боль человека и сочувствовать его страданию в этом месте, но и заметить вторую часть - его ярость, и как принятое в себя и проецируемое на Другого осуждение, и как ригидный привычный способ построения контакта, и как энергию, чтобы символически отделиться, перерасти тот опыт, и начать строить новый, проходя путь от тревоги, преследования и вины к способности горевать, сочувствовать и заботиться. О себе и других.

Но сначала придется замечать, признавать и осознанно обходиться со своим внутренним деспотом. Для этого терапевту важно делать парадоксальные вещи - быть способным делиться своей уязвимостью рядом с человеком в гневе, видеть воочию своего собственного тирана и признавать свой вклад в происходящее здесь и сейчас и, одновременно, не проваливаться в свои травмы, а оставаться достаточно устойчивым в терапевтической позиции, при том, что человек напротив будет стараться выбить терапевта из неё. И скорее всего у него это будет периодически получаться. И здесь терапевту часто не обойтись без супервизии, чтобы понимать, что происходит, и личной терапии, чтобы оставаться устойчивым и чувствительным.

Всё это просто невозможно в краткосрочном консультировании. И в силу энерционности укоренённых способов построения отношений в саму ткань жизни, и в необходимости времени для формирования безопасности и доверия в терапевтических отношениях, только тогда и становится возможна в полной мере ярость, и потому что увидеть и понять - не то же самое, что проживать и выстраивать новые нейронные пути. А еще потому, что человек напротив, даже если это терапевт, тем более когда это терапевт, в том числе как и ожидаемый Другой - это не идеальная машина, не функция исцеления, а живой несовершенный человек. Да, способный к эмпатии и ментализации, без этого всё это не выдюжить и не распутать, но всё равно - просто человек, и в этой слабости и есть настоящая сила терапии - пробуждать естесственное, настоящее, сложное, живое, человеческое.

«Не робеть в дворце после хижины, не стесняться хижины после дворца — это все пустяки. Но быть убежденным во всюдности жизни, в том, что нигде ты не будешь один, везде одинаково явится к тебе равный человек, — это завоевание, это счастье человеческое и я им обладаю»

Михаил Пришвин

Задача гештальт-терапевта, по крайней мере в том как я её понимаю, не в том, чтобы привести человека к определенным изменениям, которые сделают его жизнь лучше, потому что терапевт никогда не знает точно, что будет лучше для этого конкретного человека, это было бы крайне высокомерно. И не в том даже, чтобы привести человека туда, куда он говорит, что хочет, это может быть крайне поверхностно. Ведь в самых сложных ситуациях мы сталкиваемся с противоречивостью, амбивалентностью, запутанностью своих ожиданий.

Смысл гештальт-терапии в том, чтобы помочь человеку обнаружить и осваивать свою психологическую реальность, в том числе и как он избегает прямого контакта с жизнью там, где возникают его сложности. А для этого надо заметить как это происходит прямо здесь и сейчас в контакте с терапевтом. Заметить своё отсутствие в присутствии терапевта как Другого. Позволить этому отсутствию быть, не стыдить себя за это, не преследовать, не торопить, а отнестись здесь к себе с сочувствием и заботой, опираясь сначала на сочувствие, заботу и ясность терапевта (которые проявляются в том числе и в готовности последнего признавать свою неидеальность в этом), принимая, присваивая их себе, развивая постепенно тем самым свою способность выдерживать боль и неопределённость жизни.

Чувствительность, устойчивость и ясность терапевтического присутствия помогают человеку, замечая своё отсутствие, набирать опыт своего присутствия - через возможность говорить о том, что важно и своих переживаниях, и быть узнанным, услышанным, принятым во всем том, что раньше вытеснялось, пряталось, замещалось как презираемое, недостойное или неважное, превращаясь в насилие над собой и другими. Теперь же нарабатывается опыт готовности быть в том что есть, во всей своей сложности, многослойности, запутанности, но чувствовать право и силы рассматривать это и выбирать как с этим быть, в том числе и не сразу, не как другие, не обязательно всегда одинаково.

Тогда постепенно восстанавливается естественная способность различать, проговаривать, проживать чувства, как по отдельности так и в их свободном превращении друг в друга: стыд - вина - отвращение - злость - страх - грусть - интерес - радость. И способность присваивать переживания как опыт, на который можно опираться, соотнося это со своими ценностями, мыслями, идеями и быть не их рабом, а их творцом. Это и есть свободный выбор. Причем он тем более свободный, чем лучше осознаются ограничения и субъектность, свои и других.

Смысл гештальт-терапии в том, чтобы вернуть человеческое и свободный выбор в жизнь человека через контакт с терапевтом там, где в силу ограничений значимых Других пришлось сворачивать своё присутствие, а значит и меньше дышать, звучать, танцевать, молчать, мыслить, быть. В этом смысле гештальт-терапия вполне себе алхимия, превращающая камни забвения в золото опыта, или по-другому говоря, искусство переплавления страдания в боль, а боли в красоту. Боль - это то, что было анестезировано с помощью приспособления, став страданием и теперь, благодаря присутствию терапевта выходит на границу контакта, чтобы, будучи разделенным и признанным, переродиться, порой из пепла и горечи потерь, в красоту часто не легких, но естественных, а не навязанных, не ангажированных, не ретуширующих реальность изменений.

«Самая человечная вещь, которую мы должны совершить в своей жизни, – это научиться высказывать наши искренние убеждения и чувства и переживать последствия этой откровенности. Это основное требование любви, и это делает нас уязвимыми перед людьми, которые могут высмеять нас. Но эта уязвимость – единственная настоящая ценность, которую мы способны предложить людям» Уильям Дю Бэй

Одно из самых моих любимых стихотворений, оно какое-то очень осеннее. Для меня до сих пор непостижимо как можно такое написать в восемнадцать лет:

Пилигримы

Мимо ристалищ, капищ,
мимо храмов и баров,
мимо шикарных кладбищ,
мимо больших базаров,
мира и горя мимо,
мимо Мекки и Рима,
синим солнцем палимы,
идут по земле пилигримы.
Увечны они, горбаты,
голодны, полуодеты,
глаза их полны заката,
сердца их полны рассвета.
За ними поют пустыни,
вспыхивают зарницы,
звезды горят над ними,
и хрипло кричат им птицы:
что мир останется прежним,
да, останется прежним,
ослепительно снежным,
и сомнительно нежным,
мир останется лживым,
мир останется вечным,
может быть, постижимым,
но все-таки бесконечным.
И, значит, не будет толка
от веры в себя да в Бога.
…И, значит, остались только
иллюзия и дорога.
И быть над землей закатам,
и быть над землей рассветам.
Удобрить ее солдатам.
Одобрить ее поэтам.

Иосиф Бродский
1958 г.

Стань для меня идеальным родителем. Такое ожидание есть, в той или иной мере, у каждого из нас, к тем, с кем мы сближаемся по жизни. Это неизбежно, потому что потребность в идеальной любви не могла в полной мере быть удовлетворена, ведь идеальных родителей не бывает. В этом и есть большая часть сути ранних травм развития. И попыток их отыгрывать дальше в жизни. И это не баг, а фича. Объектная и реляционная, архитипическая и экзистенциальная feature психической жизни, вшитая в само существование homo sapiens.

Вопрос лишь в том, насколько это нереализованное, да и никогда в полной мере нереализуемое, ожидание из фона начинает влиять на фигуры наших конфликтов. Чем раньше и сильнее был нарушен естественных ход формирования психики, тем изощреннее механизмы адаптации и сильнее аффекты будут вырываться и захватывать, предопределяя динамику отношений с другими.

Ядро таких травм проявляется в том, как мы обходимся с собой в сложных ситуациях. Когда не замечаем как злимся, требуем и обвиняем себя в несоответствии ожиданиям Другого внутри себя. И дальше, прямо или пассивно, через роль жертвы, также начинаем относится к другим и миру в целом. Результат - переживание себя как недостаточного, одинокого, ранимого и агрессивное, порой маскируемое, «дай» от других. А потом часто, поверх этого, еще один слой стыжения себя за такое отношение к другим или, наоборот, бесстыдство и наглость, как защита от приближения к стыду.

И тогда задача терапии, в зависимости от силы сформировавшихся защит, раскрутить эту спираль в обратную сторону. Заметить как я себя виню за агрессивное нападение на другого, только потому что он не соответсвует моим ожиданиям (или тщательно это прячу через нарочитое бахвальство, сарказм, грубость, обман). И обнаружить за этим моего внутреннего деспота. И далее к обнаружению того, как со мной обращались в детстве, часто неявно, манипулятивно, опосредованно, принимая, «любя» только определенные проявления меня, и я был вынужден принять эти правила игры.

Это необходимо не чтобы бесконечно копаться в прошлом, а для признания боли той уязвимой детской части, которая теперь в ситуациях стресса захватывает меня и требует справиться. Чтобы теперь научиться поддержать себя там и ослабить хватку травмы. Тогда становится возможным «здесь и теперь» постепенное движение из страха, стыда, злости к грусти, от обвинения к сочувствию, из преследования к заботе, принимая и присваивая такое обращение с собой сначала от терапевта, а потом и от самого себя.

Так постепенно формируется новый опыт: всё яснее замечать как сам душу себя требованиями, проецирую это на других, требую и обвиняю, но всё чаще удерживаюсь в шаге от этого, чтобы замечать себя между желанием уничтожить, убежать или спрятаться в другого, в способности выдерживать неопределенность, амбивалентность, необязательность следовать ожиданиям Другого внутри себя. И выбирать свои, индивидуальные, подходящие именно мне границы, дистанцию, интенсивность контакта. Из сострадания и заботы, а не в требовании стать идеальной версией человека. И всё с большим принятием себя как достаточно хорошего. Признавая право на ошибки, разочарование, неидеальность.

Движение это, от преследовательской позиции к заботящейся, по сути и есть основной вектор работы в разных модальностях длительной психотерапии (будь то психоанализ, гештальт подход или экзистенциальный анализ, просто по-разному это артикулируя). Ровно это и пытается часто делать психика сама, через депрессию (до того, как этот процесс входит в воронку расстройства), замедляя человека и «предлагая» горевать о невозможном удовлетворении всех пожеланий к другим. И в этом смысле терапевт является тем, кто сопровождает человека в этом метафорическом путешествии «героя», вынужденного покинуть себя подлинного, но неустанно пытаясь вернуться и вернуть себе себя и свою жизнь. Сопровождение это и есть те человеческие отношения, в данном случае особые терапевтические, сквозь которые, этот путь к себе и восстанавливается, благодаря этому квантовому скачку осознанного выбора из преследования к заботе, о себе и других.

Мой лучший антидепрессант в этом году - это музыка Рахманинова. Похоже это не случайно. Оказывается, одно из своих самых известных, популярных и часто исполняемых произведений, «Концерт для фортепиано с оркестром № 2», Сергей Васильевич Рахманинов посвятил, кому бы вы думали, - своему психотерапевту, Николаю Владимировичу Далю, врачу, практиковавшему гипноз. Свои встречи с этим человеком Рахманинов вспоминал до конца жизни и был очень благодарен ему.

В 1897 году, двадцатичетырехлетный Рахманинов амбициозно представил свою Первую Симфонию и концерт… с треском провалился, было много резко критических отзывов. Публичный провал сильно отразился на душевном здоровье композитора. Как сам Сергей Васильевич написал позднее «я стал подобен человеку, которого хватил удар и у которого на долгое время отнялись и голова, и руки» Друзья и родные, обеспокоенные здоровьем композитора, чего только не пробовали и в итоге Рахманинов стал регулярно встречаться с Далем. И это дало свои плоды - 27 октября 1901 году в Москве с триумфом прошла премьера Второго концерта.

Позавчера я был в очередной раз на концерте в Московской консерватории, и каждый раз это незабываемо, благо в этом году Рахманинова исполняют достаточно часто, в этом году 150 лет со дня его рождения, хотя билеты все равно нужно покупать сильно заранее. У Рахманинова много произведений с глубокой красивой сложной музыкой, полной амбивалентной, противоречивой, многослойной гармонии. Но есть и очень простые и короткие зарисовки. Например, вот эта «Итальянская полька», она неизменно придает мне капельку смелой, скорее даже нахальной, если не сказать сумасбродной как может показаться по нынешним временам, бодрости духа посреди этого беспредельного, беспощадного, безумного мира. Я поставил её себе в качестве рингтона на телефон как напоминание о том, что жизнь идет, даже когда кажется, что она заканчивается. Есть правда и побочный эффект - дозваниваться мне теперь надо дольше, уж очень не хочется прерывать эту мелодию:

О связи аффективности и присутствия в терапии.

Присутствие - это способность, готовность, настрой быть телесно, чувственно, рефлексивно в том, что есть, не отмахиваясь, не застревая, не захватываясь чувствами. Присутствовать - это входить в поток происходящего, но, не тонуть, не захлебываться в нём, а плыть, с открытыми глазами. Присутствие - это ощущать каждой клеткой живого тела, чувствовать происходящее всем сердцем и критически мыслить, обнаруживая и создавая свой индивидуальный смысл из проживаемого.

Но прежде чем получается присутствовать, сначала приходится иметь дело с аффектами. Аффект - неизбежный спутник человеческой жизни. Роберт Сторлоу, один из основателей интерсубьективного подхода в психоанализе сказал, что важнейшей задачей терапии является развитие способности человека выдерживать свои аффекты. Выдерживать - не в смысле терпеть или избавляться от них, а в смысле - справляться с ними так, чтобы расширять свою витальность.

Аффект, упрощенно говоря, это состояние захваченности предельно выраженными эмоциональными реакциями, где я не замечаю себя всего и теряю контакт с другими. Аффект - это реакция на стрессовые ситуации, в которой тормозится способность ясно мыслить, замечать других, принимать взвешенные решения и активируются упрощенные реакции «замри, бей, беги».

Аффект - это естественная реакция, чтобы выжить. Это лучшее из возможных тактических решений организма в ситуации, где психика воспринимает происходящее как пограничную ситуацию, то есть как угрозу сущестования. Чем сильнее эта угроза, тем сильнее аффект. Вопрос лишь в том, насколько психика различает реальность внешнюю от внутренней.

Аффективные реакции помогают выжить, но плата за это - сжимание, уплощение, примивитизация присутствия, а значит и контакта с жизнью и другими. Здоровый организм в безопасной обстановке дальше может снова вернуться к полноценному присутствию. Но затянувшийся аффект лишает организм адаптивности и витальности. Невозможность перейти от аффекта к присутствию и порождает травму.

Поэтому важно восстанавливать присутствие через способность превращать аффекты в целостное переживание, где есть контакт со своими телесными ощущениями, разными чувствами, способностью формировать отношение к этому, принимать осмысленные решения и переводить их в конкретные действия, через взаимодействие и построение отношений с важными другими, опираясь на свои ценности.

Не всегда это возможно сразу. Поэтому в терапевтическом пространстве важно признание и уважение аффективности человека, а не стремление её сворачивать или отвлекать от неё, необходимо понимание её как субьективно лучшей (из возможных) реакции на трудные жизненные обстоятельства и далее постепенное, внимательное исследование, освоение и трансформирование в целостное переживание, насколько это возможно.

Сложность часто в том, что аффект бывает обусловлен не текущими обстоятельствами, хотя может ими провоцироваться, а «вылезает» из травмы в опыте, но «захватывает» уже и в настоящем. Потому что психика считывает текущие обстоятельства как угрозу и тогда «включается аварийная сигнализация», где требование и преследование раскручивают нисходящую спираль травмы.

Тогда наша задача в терапии замечать, рассматривать и перепроживать всю эту цепочку аффектов уже с «открытыми» глазами, понимая как это устроено и оживляя присутствие так, чтобы получать новый опыт, где появляется умение позаботиться о себе разными способами, в том числе и признавая свои ограничения, а значит через твердое «нет» неподходящему, сочувствие к неизбежному и горевание о невозможном.