У стыда множество граней. Это переживание своей недостаточности, ранимости, одинокости, ненужности, изолированности, неподходящести и ещё множество разных не- и недо- про себя рядом с другими. Ситуационное переживание стыда может быть полезно для отношений, если удается заметить как нарушаются неписаные законы, прямые договоренности или личные ценности, где не хватает поддержки и рвется ткань близкой эмоциональной связи. Тогда можно обсудить участие каждого в этой ситуации, подумать как восстановить доверие и укрепить поддержку.

Невротическим же стыд становится когда не может переживаться, ускользает от внимания, врастает «под кожу» и поддерживается внутренним диалогом. И тогда это хронический токсичный стыд, липкий, захватывающий, парализующий, который сложнее отследить, потому что ему не обязательно нужен стыдящий другой - он уже прочно обосновался беспощадным критиком в персональном нарративе. Такой стыд, одновременно, отталкивает другого и нуждается в нем, маскируется и надежно цементирует устойчивые психологические защиты человека.

Приближение к стыду и невозможность его пережить является частой причиной страданий в отношениях, резкого их разрыва, а в терапии может приводить к долгому хождению кругами или преждевременному её прекращению. Мне хорошо знакомо это ощущение, что как-то паршиво, но до конца непонятно почему и что с этим делать; нужна поддержка другого, но попросить её сложно, потому что другой переживается как угроза; порой может даже подташнивать, ведь, по меткому замечанию Питера Филиппсона, стыд - это ретрофлексия отвращения, при том, что истинный адресат этого отвращения часто сразу неочевиден.

Невротический стыд, как правило, лежит в основании эмоциональной зависимости. Я переживаю себя недостаточно хорошим и поэтому отчаянно нуждаюсь в одобрении другим, и, одновременно, ненавижу себя за свою нуждаемость. Так пружина самоосуждения постепенно сжимается, а потом выстреливает в стрессе агрессивными вспышками и депрессивными эпизодами. А прямые попытки расспросов могут лишь усугублять страдание. Почему же стыд может быть настолько укоренен и непоколебим?

Потому что когда-то, как правило в раннем в детстве, стыд помогал сохранять близость со значимыми взрослыми, которые ждали от ребенка соответствия своим ожиданиям или тем более если впрямую упрекали, осуждали, критиковали какие-то его спонтанные проявления. И ребенок вынужден был приспосабливаться, лишаясь части своей витальности, урезая спектр своих переживаний, а значит и редуцируя способность верить себе и саморегулироваться, принимая в себя этот критический голос извне.

Ответ очевиден, ведь ребенок не может выжить без взрослого: «Ради отношений с тобой я буду таким как хочешь ты, даже ценой отказа от самого себя». Так, стыд становился неотъемлемой частью сначала жизненно важной связи, а потом и вытесняемой из осознавания несущей конструкции психики человека в любых значимых отношениях, независимо от возраста. В таких отношениях человек в фоне чувствует себя неравным, зависимым, неспособным обозначать и/или отстаивать свои границы, когда плохо, и атакующим границы другого или отношений, когда будут появляться силы. Ведь логика взросления предполагает отделение и самостоятельность. Но стыд будет надежно защищать усвоенный порядок вещей, ведь в своё время именно он помог выжить в такой семейной системе.

Поэтому так сложно может быть и в терапии, ведь по ходу движения к себе, встреча со стыдом неизбежна. И порой приходится пройти через множество его слоёв: от сложности его распознавать и сложностей с дифференциацией эмоций и ориентировкой в контакте до перманентных сомнений и чувства униженности от осознания того, что предавал себя раз за разом.

Стыд - неизменный спутник жизни, вопрос лишь признаю ли я его, знаю в лицо, достаточно ли в моей жизни опор, внутренних и внешних, помогающих не тонуть в стыде, а проходить его насквозь.

В гештальт-терапии терапевт не спешит менять жизнь человека к лучшему. Потому что это будет означать, что он знает как другому лучше, но задача как раз в том, чтобы знал это сам человек и дальше решал, что с этим делать. А вызревает это субъктивное знание, парадоксально для многих, не столько из идей как правильно и даже не из идей как было бы здорово, сколько из способности замечать и полнокровно проживать настоящее, порой скомканное в конфликтах, запутанное в дилеммах, а иногда и похороненное в сомнениях. И уже из этого, проявленного, оживляемого, переживаемого, дальше создавать свои смыслы, формирующие выборы.

И вот в этой последовательности - сначала замечать, а потом проживать, часто и скрыт подвох. Ведь чтобы полноценно заметить как устроена моя жизнь сейчас, важно часто это сначала прожить в контакте с терапевтом, что далеко не всегда получается, потому что есть внутренний конфликт. И часто это конфликт между актуальными потребностями сегодня и устойчивым переносом, в котором человек застрял, потому что когда-то именно благодаря адаптации, лежащей теперь в его основе, и смог выжить. И что обычно делает гештальт-терапевт с переносом? Он его, как правило, игнорирует, интерпретируя (для себя) поведение человека как прерывание контакта и старается помочь человеку это заметить и осознать.

Но если рассматривать перенос не как прерывание контакта, а как естественный способ организации контакта там-и-тогда и теперь в переносе, можно попробовать принять на себя эту «одежду», некоторое время её «выдерживать», чтобы дать возможность пожить такому способу контакта и раскрыться для человека сквозь опыт, то оказывается, что это может дать больше шансов для человека заметить различие того, как такой способ организации контакта был важен когда-то и может мешать теперь. То есть перенос помогает «прожить и заметить», а не «заметить и прожить». Или говоря по-другому осознать прерывание «здесь и теперь» органичнее из обнаружения проживания «там и тогда в здесь и теперь», чем и является перенос.

В гештальт-терапии не принято работать с переносом, но если «работать в переносе», то оказывается, что замечание происходит яснее и глубже. Да, для этого терапевту приходится работать в своего рода осознаваемом расщеплении, когда даешь право быть переносу другого, своему контрпереносу и присутствию (сначала своему, а потом и постепенно и другого) в том месте, где видишь и то, и другое и это как быть на острие вершины горы, когда видишь разные её склоны, имея возможность ступать то, на один склон, то на другой, не скатываясь вниз.

Конечно у такого способа работы есть свои ограничения, не каждую проекцию, особенно негативную, терапевт может и должен принимать на себя и уж тем более отыгрывать её, более того, критически важно её не отыгрывать, эмпатически чувствуя и замечая ту грань, где была или возможна сейчас травматизация, даже и тем более если человек всячески к этому провоцирует терапевта. Но в невротическом спектре такой подход мне кажется вполне может быть полезен, как минимум в том, чтобы не спешить развенчивать перенос, по крайней мере там, где достаточно безопасно человеку и терапевт чувствует себя устойчиво и свободно, не просто понимая это как концепт, а, прежде всего, прожив этот путь в своей личной терапии.

Предыдущий пост был ориентирован больше на терапевтов, но тема переноса мне кажется интересной и важной для всех. Просто вне терапии перенос, если и опознаваем, то сложно принимается и поэтому старательно вытесняется еще дальше из осознавания.

Принять, что я, взрослый человек, веду себя как капризный ребенок и правда крайне дискомфортно. Потому что стыдно выглядеть в глазах других инфантильным и страшно, что в такие моменты я теряю контроль над собой и своей жизнью. И тогда хочется максимально избавиться от этого своего проявления, что будет лишь усугублять перенос в казалось бы совершенно неподходящих обстоятельствах.

Вытеснением от переноса невозможно избавится, но можно перерастать его там, где удается проходить насквозь, признавая, уважая, исследуя, а не отыгрывая вслепую, что собственно психика и пытается бессознательно сделать в соответствии с задачами развития и сложностями возникшими на его пути. И что здесь помогает мне принимать свой перенос, а не пугаться и шарахаться его, это понимание того, что это не весь я, а лишь та моя детская часть, которая в моменты стресса активизируется и стремится захватить всего меня, чтобы быть утоленной. И если с этой частью наладить контакт и помочь ей быть увиденной и принятой с сочувствием и заботой, то постепенно можно будет на нее опираться в своем дальнейшем развитии.

Перенос - это ворота в травмы взросления, которые в той или иной мере есть у каждого из нас, потому что идеальных родителей не бывает. Поэтому ничего стыдного в переносе в принципе нет (хотя очевидно переживается это, порой, как невыносимая уязвимость, полная изолированность, тотальная неправильность, неправомерность, недостаточность себя) это сигнал, что в моём опыте есть трудное, сверхчувствительное место, где не получилось в полном мере пройти через вызовы взросления в связи с недостатком всего того, что было необходимо на каждом такте сепарации.

Хорошая новость в том, что в целом мне удалось справиться (пусть и функционально) и приспособиться, образно говоря задраив этот отсек, чтобы не потонуть всему кораблю, но доступ к этому месту остался и теперь прорывается через перенос. И если помочь себе в исследовании и освоении этого переноса в безопасных и поддерживающих осознавание отношениях, то постепенно можно оживить этот слой опыта и тогда не проваливаться там в острую нуждаемость, а опираться на него в дальнейшем взрослении, которое благодаря нейропластичности мозга продолжается всю жизнь.

И вот обнаружив себя в переносе важно тогда заметить, что есть ведь и та моя часть, из которой я могу не только критиковать и требовать от себя и других быть лучше, но и сочувствовать и поддерживать себя того, где мне было особенно одиноко в детстве и постепенно научиться заботиться о себе в этом месте. Сложность в том, что здесь нам всё равно необходим другой, кто станет тем, через отношения с кем и удастся проходить весь этот путь от симбиоза к самостоятельности, от важности самодостаточности из страха покинутости к готовности выбирать степень близости в отношениях из способности быть в том числе и в одиночестве.

Жалость и сочувствие - два этих слова часто звучат когда речь заходит о сострадании боли, своей или чужой. Это вроде синонимы, но зачастую интуитивно их воспринимают по-разному. Разница заключается в позиции по отношению к тому, к кому возникает это чувство. Сочувствие предполагает, что мы равны, жалость - позицию сверху. Со-чувствовать значит разделять чувства, о которых говорит человек, быть вместе в их переживании; жалеть - значит, признавая боль другого, самому оставаться неуязвимым, а значит и незатронутым. В этом смысле жалость без сочувствия бережет от соприкосновения с болью другого, иногда это необходимо, чтобы быть способным помочь, но может и отдалять от человека и даже человечности.

Жалость очевидна по отношению к неравным по своим возможностям справляться, например, ко взрослым людям, которые попали в критически сложные обстоятельства или детям, которые нуждаются в нашей помощи и поддержке. Жалость совершенно естественна по отношению к униженным и оскорбленным, но одновременно с этим жалость как бы подчеркивает факт и того, что те, кто жалеют находятся в более сильной позиции и поэтому жалость может добавлять нагрузку стыда для тех, кто и так чувствует себя уязвимым в своем бессилии.

Сочувствуя, я как бы говорю, что вижу твою боль и могу разделить твои чувства, потому что знаю каково это. Сочувствие это позиция равного, эмпатически реагирующего и присутствующего рядом. Жалость же изначально ставит нас в неравное положение, поэтому может быть высокомерной, особенно там, где с помощью неё люди пытаются самоутвердиться в том, что у них-то все хорошо. Поэтому многие взрослые люди не любят когда их жалеют, чтобы не лишаться своей субъектности даже в самых сложных для них обстоятельствах.

При этом бывает и так, что если в раннем детстве в трудные моменты взрослые не жалели нас, а наоборот, требовали справляться самостоятельно, даже если мы еще не были к этому готовы, то мы учились не рассчитывать на сочувствие других и теперь любую эмоциональную поддержку воспринимаем как слабость. Тогда эмпатия становится недоступной, а значит и затруднена эмоциональная близость с другими. Но начинается всё со сложности в полноценном доступе к своему эмоциональному миру. Грусть, страх и тем более стыд старательно вытесняются в угоду позитивному настрою. Такое бегство от «негатива» в жизни стратегически приводит к ровно противоположному эффекту - выгоранию, сложностью с построением близких отношений, депрессии.

В психотерапии мы стараемся постепенно восстановить чувствительность человека и способность полнокровно переживать происходящее в жизни. И для этого часто приходится долго добираться до самых уязвимых детских переживаний, отчаянно вырывающихся теперь в переносе из под формирующихся годами психологических защит. И вот там порой заново учишься сочувствовать себе и жалеть своего ранимого ребенка, выращивая в себе того заботливого родителя, которым настоящие родители в своё время, к сожалению, стать не смогли, и теперь уже никогда и не смогут, скорее мы научимся этому сами для себя и своих детей. А может быть даже (необязательно) и для своих родителей, это, наверное, и есть зрелость.

⁃ За это придется потом заплатить!
⁃ Как?
⁃ Не узнаешь пока не придется!

Входя в близкие, разного рода, отношения с другими людьми далеко не всегда понимаешь сразу - зачем? Сначала кажется что это неизбежно, на поверхности бурлят сильные эмоции, но в глубине часто маячят и ускользают травмы развития, проявляющиеся нуждой, признаваться в которой себе может быть не просто, а уж говорить об этом с обьектом интереса и влюбленности вообще кажется невозможно. Проще соблазняться и соблазнять.

И чем более интенсивные, застигающие врасплох, захватывающие эмоции застилают глаза или, наоборот, чем отчаяннее тонешь в ощущении отчужденности, сложности полнокровно затрагиваться происходящим, тем искуснее прячется эта нужда - по Другому, в отношениях с кем эти зоны повышенной чувствительности в ранних слоях опыта мы стремимся бессознательно залечить. Но если этот процесс обоими разыгрывается вслепую, разочарование происходит без возможности рассмотреть персональные паттерны происходящего, которые так мучительно притягательны и отвратительны и по которым так упорно нарезаешь круги. При этом расплачиваться (деньгами, здоровьем, потерями) всё равно приходится, более того никогда не знаешь какую цену придется за это заплатить каждому.

В психотерапии разыгрывание тоже неизбежно происходит, но уже есть по крайней мере один человек, кто обучен (хотя тоже в этом неидеален) замечать себя, другого, устойчивый сценарий, может целостно присутствовать сам и готов помогать в этом другому. И что немаловажно цена такой помощи обговорена и признана заранее, а не выставляется вдруг, в одностороннем порядке каждым в самые сложные моменты отношений.

Однако даже психотерапия не гарантирует не то что пожизненной гарантии, но даже хоть какой-то предсказуемости в освобождении от душевной боли. Более того, терапия как раз эту боль предлагает исследовать, а не избегать, жить сквозь нее, расширяя своё осознавание, а не сбивать «температуру» горя с помощью быстродействующих средств: запивать, заедать её новыми увлечениями, впечатлениями, отношениями и прочими анестезирующими веществами.

Душевная боль - неизбежная составляющая отношений: любовных, дружеских, детских, родительских. Проходя сквозь неё, мы и пишем каждый своё сочинение «как я провел это лето», хотя, прежде всего, это, конечно, ответ на вопрос: «с кем я его провёл?». И ответ: «с собой» не менее прекрасен, если это действительно так. Психотерапия же это когда, даже если мои «каникулы» не стали столь впечатляющими или, сколь казалось бы невпечатляющими они бы ни были, мне есть с кем сесть, обсудить и осмыслить происходящее, чтобы не просто найти силы выдерживать жизнь, а разглядеть «здесь и теперь» перспективы жить с интересом к себе, другим, миру, опираясь в том числе и на боль, которая будучи переживаема, разлагаема на атомы и волны чувств, переплавляема во внутреннее знание о себе, а значит и других, может становиться основанием жизни, а не её отрицанием.

Счастье - это когда тебя понимают, несчастье - когда «с тобой всё понятно». Но человек всегда шире любых представлений и ожиданий, а разочарование неизбежно. Более того, далеко не всегда возможно всё облечь в слова и обьяснить. Хотя иногда можно разделить это как переживание с Другим.

Поэтому в психотерапии диалог - это больше чем обмен мнениями, это отношения, где Я обретает полноту, глубину и обьем, через более сложную, тонкую, глубокую Встречу с Другим. Иногда это осознанное со-соприсутствие, иногда - бессознательная коммуникация через разыгрывание, что может стать не менее сильным и исцеляющим со-бытием.

Стремление к смыслу - естественная потребность человека, поэтому незнание может быть достаточно мучительным: из-за сложности выдерживать неопределенность, незаконченность, невозможность понимать и быть понятым во всей своей полноте, тем более в местах трудного опыта. Вместе с тем, это и важное подтверждение необьятной природы человека и признание нереалистичности желания всё проработать и разложить по полочкам, в себе и другом.

Не понимать что-то в себе или другом, принимая это непонимание как естественную часть жизни и неотъемлемое право каждого, не менее важно чем стремление понять. Из-за невозможности полного проникновения в другого, ценного для меня, бывает одиноко и грустно, но тогда становится возможным замечать и ускользающую хрупкую красоту неподвластного.

Счастье когда тебя понимают, несчастье когда тебя поняли окончательно. Между стремлением быть обнаруженным, узнанным, признанным и важностью оставаться непостижимым, удивительным, впечатляющим лежит плодородная пустота интереса и творчества. Обживать это пространство между хаосом и подконтрольностью, не убегая от встречи с реальностью, но и не настаивая на обязательном приведении всего и вся к порядку, помогает ослаблять хватку познания, и тем самым шире открывает возможность просто быть, увеличивает шансы проявляться и входить новому, непривычному, неизведанному.

В терапевтическом контексте в этом, во-многом, и проявляется «терапевтическая любовь» - пребывать вместе с человеком, сопереживая ему, честно присутствовать собой, не всегда зная и понимая, что происходит, в том числе и выдерживая разного Другого и своё бессилие, а, порой, и отчаяние помочь, в готовности оставаться и не спасать, но приветствовать прорастающую субъектность человека напротив, которая состоит не только в том, чтобы «знать, что хочу», но и в праве не знать, не понимать, не объяснять.

В конечном счете, думаю, счастье даже не в том, что тебя понимают, а когда тебя принимают, даже не понимая. Принимают, не требуя доскональной понятности. И даже понимая, в том числе и всю твою инаковость - не требуют стать определенным. И сам так можешь.

Один из ракурсов взгляда на терапевтические отношения, который мне близок, по крайней мере в неклинической практике, это то, что мы приходим в терапию чтобы взрослеть. Не сразу, постепенно, сквозь все непройденные, или вернее сказать трудно пройденные кризисы, где пришлось адаптироваться так, что часть свободы самовыражения, гибкости реакций, возможностей выбирать, были утрачены в угоду выживанию.

Человек приходит в терапию, часто с раздражением и горечью обнаруживая свои сложности в текущих отношениях или в трудности их строить, но не понимая как с этим разбираться и что делать, стараясь при этом вовлечь терапевта в решение своих проблем. Но единственное, что достоверно знает терапевт - это то, что он может заметить в своем взаимодействии с этим человеком здесь и сейчас. Остальное - лишь рассказы, домыслы и догадки, которые часто и являются формой адаптации к нелинейности, агрессивности, нетривиальности жизненных обстоятельств.

Взросление же, мне нравится на это смотреть так, это процесс психологического приспособления к этой сложности мира, способности замечать, раскрывать, развивать этот процесс в себе, чтобы жить наиболее полноценно. И терапевт - это не гуру, не учитель и даже не наставник, хотя порой это может быть так соблазнительно, а всего лишь человек рядом, чуть более внимательный, чувствительный, осознающий, чтобы замечать и обсуждать происходящее в терапевтических отношениях, в которых и происходит взросление, причем обоих, просто у каждого по-своему.

И если посмотреть на этапы, хронологию этого взросления, то можно заметить тенденцию: от обнаружения себя в отношениях с другим, через постепенную сепарацию и развитие автономности к построению связанности и осознанности, а значит и большей свободе выбора. Всё это мы и проходим в терапии, порой по спирали, раз за разом оживляя наиболее уязвимые места на разных участках своего взросления. И с каждым витком становясь всё более собой и зрелым в том, чтобы замечать себя (чувства, мысли, потребности, формы их реализации), другого и происходящее между нами. Всё с меньшим насилием к себе и другому, и всё большей заботой и готовностью обсуждать и договариваться, а если не получается, останавливаться, отходить, уходить из того, что не подходит, и всё большей возможностью отпускать, а не стремиться удержать, не проиграть, победить любой ценой.

Взросление - это перманентный процесс, на каждом этапе жизни свои кризисы и вызовы. Их чуть проще проходить, когда предыдущие были прожиты, а не вытеснены, заморожены, отложены. Поэтому психотерапия - это движение сквозь опыт, а не минуя его, проживание «здесь и теперь» даже если это про «там и тогда», это движение через боль и радость, злость и стыд, грусть и отвращение, смех и слезы, не отрицая ни одно, ни другое, через амбивалентность, парадоксальность, многослойность этого опыта в близких отношениях, а терапевтические отношения это конечно эмоционально, психологически близкие отношения. И в полной мере это возможно, когда затронуты и взрослеют оба, и терапевт, и человек напротив.

Диалог - встреча - затронутость - выбор - эксперимент.

Так, я всё больше замечаю, работает цикл изменений в гештальт-терапии. И этот цикл, как по мне, гораздо понятнее раскрывает теорию парадоксальных изменений, которая гласит, что личные изменения происходят скорее через освоение себя реального, настоящего, чем в попытках стать каким-то иным. В этом цикле яснее видна роль Другого и то, как изменения приходят в нашу жизнь через опыт со-присутствия и диалог.

Именно через готовность открываться и впечатляться оказываются возможны изменения ненасильственным путем. Не через требование к Другому и жизни соответствовать моим ожиданиям или воплощать мои желания, а в способности замечать себя рядом, позволения быть разным чувствам, затрагиваться ими и учитывать их в дальнейшем осмыслении и выборе: приближаться или отдаляться, уточнять или пояснять, впускать в себя или защищаться от проникновения нового.

Мы часто говорим в гештальт-терапии о важности расширения осознавания и тогда бóльшей свободе выбора, оставляя его на усмотрение человека. Но выбор становится выбором только когда реализуется в поведении. И это всегда предполагает неизбежность потерь и риск облажаться. В выборе всегда присутствует отсутствие, как потеря того, от чего я отказываюсь ради приобретения. Замечать, признавать, переживать как приобретение, так и потерю важно, чтобы не застревать в отжившем и двигаться дальше. Для этого и полезен эксперимент: пробовать и получать опыт в близких отношениях разного рода (в том числе и в более безопасной обстановке терапевтической сессии), опыт, на который можно дальше опираться в жизни, позволяя себе быть более смелым, творческим, спонтанным.

Именно через готовность затрагиваться и учитывать свои переживания: грустно - отпускать, интересно - приближаться, отвращение - отходить, злость - менять, и создаются персональные изменения. А это, в свою очередь, становится более возможным если происходит Встреча как со-бытие, со-звучие, со-настройка двух индивидуальностей в своей непохожести, инаковости, а значит и расширении. Так Встреча становится фундаментом изменений. Но очевидно она невозможна если не идти в Диалог. С этого всё и начинается: с присутствия, включённости и преданности Диалогу.

Присутствие как способность раскрываться. Включённость как готовность интересоваться. Преданность как риск прояснять взаимовлияние, а значит и затронутость. Через тревогу неопределенности, страх отвержения, ужас исчезновения, боль одиночества, отчаяние неподконтрольности, грусть неизбежных потерь. Но без этого не прорастают в полной мере и робкое любопытство, и вдохновляющий интерес, и обжигающая страсть к новому, благодаря которым и появляются силы идти в эксперимент и открывать дорогу изменениям.

Жизнь замирает там, где я не дышу, где раз за разом останавливаю свои желания, не проживаю то, что есть, но невольно зацикливаюсь в строгих паттернах избегания прямого контакта, диалога, встречи с новым. Это и есть место травмы. Место, где мало свободы и много тревоги и вины.

Я прихожу сюда вновь и вновь не просто так. Это способ справиться и выйти из этого заколдованного круга. Но для этого нужен Другой. Похожий на того, кто когда-то не стал для меня достаточно хорошим, а теперь я ищу идеального. Чтобы прорваться на волю сквозь застывшее в теле напряжение. Но сначала буду играть в игры: отталкивать, угождать, брать на абордаж, уклоняться, соблазнять, проверять, требовать и надеяться. Чтобы в итоге разочароваться.

Разочарование в Другом неизбежно - никто не идеален. Но если удаётся уважать, переживать, осмыслять своё разочарование, а не только отыгрывать его физически (пытаясь переделать, избежать, уничтожить другого) то с этого и начинается движение в самостоятельность и взросление. Иначе разочарование остается навязчивым сном, в который возвращаешься раз за разом: декорации и люди меняются, но процесс всё тот же и жаждет завершения.

В терапию часто приходят за избавлением от боли и утешением от разочарования, но жизнь невозможна без боли, разочарования и способности горевать, как впрочем и без злости, страха, отвращения, стыда - все эти чувства неизбежны и необходимы. Чтобы оставаться живым, а не только натужно перемалывать проблемы в эрзац счастливого существования. Терапевт со временем тоже оказывается не тем, кого ожидаешь и ждешь, и это может быть самое важное - встретить того, в ком можно разочароваться, а он всё равно будет оставаться рядом и помогать это исследовать, переживать, осмыслять.

Вот тогда и приоткрываются двери из прямолинейного упрощенного механического отыгрывания привычных сценариев в более сложное и многослойное движение к чувственному обнаружению себя, полнокровному присутствию и осознанному построению новых способов бытия, где «Я» - не последняя буква алфавита и «Ты» - не средство, не панацея, не индульгенция от реальности. Тогда за привычным удается видеть символическое, из автоматического по крупицам собирать индивидуальное, а страдания, манипуляции и насилие превращаются в боль, пот и кровь нарастающей субьектности и совместности.

Порой, чтобы принять взвешенное, обдуманное решение, сначала важно признать свою безумную часть, жаждущую аффективного разрушения. Там, где я раз за разом удерживаю свою злость, появляется ярость. Где вытесняю обиду, наружу просится месть. Где соскальзываю в роль жертвы, вырастает преследователь.

Но есть большая разница - отыгрывать свои теневые импульсы вслепую в действиях или, уважая все свои чувства, давая им право быть, называя их, проговаривая, проживая, выбирать действия не под диктатом копившегося бог знает сколько напряжения, а умея обрабатывать свои импульсы психологически. Но сначала важно бывает, чтобы хоть кто-то рядом мог сказать - да я чувствую то же, понимаю тебя, сами по себе эти эмоции не делают тебя плохим, просто давай поговорим об этом, может дадим этому ход для начала только здесь, в форме игры, эксперимента, движения.

Легализация чувств не означает потакания любым действиям. Свои действия мы можем выбирать. Чувства же мы можем лишь свидетельствовать и проживать. Или затыкать им рот, требуя от себя лучшей версии себя, но тогда со временем либо проваливаться в депрессивную позицию, либо улетать в аффективное отреагирование и отыгрывание. Настоящий выбор появляется там, где я могу замечать всего себя, разные свои переживания, проходить их насквозь, а не застревать в чем-то одном, и тогда действовать из полноты осознавания себя.

В основе сложностей принятия решения часто лежит конфликт между правильным и реальным, но если посмотреть еще глубже - то он в трудности превращать воображаемое в символическое. Именно эта внутренняя психологическая работа помогает нам видеть более сложную, чем кажется, реальность и действовать из всей палитры переживаний. Этим и отличается спонтанность от импульсивности, а потом, по мере накопления опыта, и зрелость от занудства.

В психотерапии мы проходим этот путь развития внимательности к себе, другим, контакту через расширение своего присутствия и способности впечатляться, переваривать, выбирать и усваивать разное, а не только «правильное». Чтобы действовать из всего себя, а не отдельных, порой изолированных частей. На этом пути бывает много стыда и вины, которые тщательно цементируют полноценную чувствительность, зато усиливая аналитические способности. Тогда красиво и умно порассуждать умеем, а жить вполную не особо выходит. Здесь часто работает травма как устойчивый ригидный фильтр воспринятия.

Места трудного опыта старательно предохраняют меня от возможности переживать многослойность, амбивалентность, противоречивость происходящего, именно для этого они и «возникают» в своё время как способ психики адаптироваться к неподходящим обстоятельствам. И задача долгосрочной терапии тогда, в отличие от психологического консультирования, не узнавать и впитывать как правильно, но, наоборот, проходить насквозь, исследовать, сомневаться, переосмыслять, интегрировать всё «неправильное» в себе, отражаясь в глазах Другого, и прокладывать, перепрошивать, проживать ни разу не идеальный, негероический, далеко не всегда приятный и сладкий, часто горький, терпкий, порой даже ненавистный, а иной раз и сразу непонятно какой, но зато свой, индивидуальный, неповторимый путь.

Построение теплых эмоционально близких отношений с другими - естественная потребность человека. Но, очевидно, не всегда, не везде, не со всеми это возможно. Да бывает и не навсегда. Невстреча или разрыв вероятны и возможны. Зависит это от двух людей, и если что-то не складывается, это ответственность двоих.

Но если я вырос с большим количеством хронического стыда, обвинять себя может быть привычнее и легче, чем признавать свои ограничения. Потому что невротический стыд как раз про то, чтобы стать идеальной версией, даже не себя, а вообще человека, ведь только за это меня и любили, и только эту часть поддерживали во мне.

Хронический стыд, с одной стороны, мотивирует меня постоянно подстраиваться под важных других и развиваться, чтобы быть полезным и нужным. Но с другой стороны, фоновый стыд не позволяет присваивать результаты моих усилий и заставляет меня все больше стараться даже там, где это уже бесполезно.

Не говоря уже о том, что фоновый стыд не позволяет по-настоящему приближаться к другим, ведь доступа к своим переживаниям мало, есть лишь постоянное напряжение, которое получается разряжать лишь через телесные реакции, активные действия и разрулирование сложных ситуаций.

Более того, такой стыд фиксирует расщепление «плохой-хороший» и тем самым удерживает меня в необходимости подпитки другой полярности - всемогущества хоть в чем-то, например, в том, что всё зависит только от меня, исключительно от моих стараний. И тогда если не складывается - это я идиот(ка), я не усвоил(а) урок, который мне давали тысячу раз.

Таким людям очень сложно признавать потери, они будут до последнего самоотверженно творчески биться за лучший исход, за это их часто и ценят, повышают по карьере и стараются удержать рядом, но, при этом, по полной используют и манипулируют их страхом оказаться плохим в глазах Другого. А если они преуспевают, их еще и героями назначают, ведь должен же кто-то спасать мир.

•••

Кадры из сериала «Дипломатка», наиболее живого, местами даже довольно тонкого кино из развлекательного, что я посмотрел за последнее время. Текст про то, как я отчасти увидел, через терапевтическую оптику, историю отношений, завёрнутую в типа актуальную политическую повестку. Там всё, конечно, надуманнее, ироничнее, изобретательнее, поэтому смотрится легко и смешно, всё равно достаточно цинично, хотя уже не настолько отвратительно как в карточном домике.

Очень люблю эту композицию, в ней для меня раскрывается весь спектр эмоций и даже в самую пасмурную погоду она помогает почувствовать энергию жизни. Надеюсь и вам понравится:

Хотел написать о дистанции в отношениях. О сложности приближаться, когда один хочет, а другой боится поглощения и отходит. Когда трудно выдерживать паузу. Когда движение к и от друг друга происходит по жесткому сценарию, как правило из прошлого, из которого сложно выйти, и в этом мало свободы, а, порой, и просто ощущается как предопределенность, неизбежность, невозможность остановится. И это часто становится фундаментом насилия. И понял, что клип группы Massive Attack на песню «Come near me» передает это на уровне ощущений стократ лучше.

«Мы уже были здесь, не бойся меня, не стой у двери, подойди ближе». Гениальность этого клипа в том, что он, мне кажется, как настоящее кино через текст, музыку, видео передает напряжение и амбивалентность, неизбежно возникающие рядом с Другим; неопределённость между жаждой слияния и ужасом потери себя; противоречие от идеализированных представлений о «правильном» и диких импульсах, пробивающихся изнутри.

И главное, что это часто парадоксальная игра, в которой участвуют двое. В клипе сначала кажется, что мужчина преследует женщину, но постепенно можно заметить, что в её взгляде читается что-то иное чем просто желание уйти, как движение её ноги как-будто начинает провоцировать мужчину продолжать, как её рука в какой-то момент сжимается в кулак и почти сразу же разжимается, как она едва заметным жестом останавливает подруг от вмешательства.

Постоянное колебание между страхом одиночества и уязвимостью в отношениях углубляют внутреннюю борьбу, которая нагнетает беспокойство, тоску и поиски смысла в гипнотизирующем взгляде Другого. Подавление чувств и невозможность говорить о них лишь усугубляют тревогу и толкают не в прояснение, выход или сонастройку, а скорее в решимость продолжать напряженную игру взглядов, игнорируя все сигналы об опасности и помощи как изнутри, так и снаружи. Так часто неприсутствие и захваченность игрой рождает насилие и невозможность из него выйти.

В страхе потерять Другого, мы часто не в силах отвести взгляд и посмотреть вокруг, чтобы понять, что вещи не всегда таковы какими могут казаться, что нужда в теплой искренней связи и сострадании удовлетворяется там, где есть полнокровное присутствие, а не в аффективной поглощенности друг другом. Что путь к настоящей близости в мире, который кажется жестоким и разделяющим нас, лежит скорее через принятие уязвимости, своей и другого, и готовности бережно к этому относиться, чем в решимости идти до конца любой ценой.

Быть с Другим может стать кошмаром, если я не отдельный, а в острой нужде по слиянию. Потому что без Другого меня просто нет.

Ведь рано или поздно это станет кошмаром и для другого, поскольку ему будет невыносимо душно со мной и он захочет уйти, а для меня это невыносимо.

И тогда я буду цепляться и виснуть на человеке до последнего. Пока он не разорвет эту связь и я не столкнусь с горечью потери. И это шанс на изменения.

Но весь ужас в том, что для этого мне всё равно необходим Другой, с кем можно напитаться настолько, чтобы появились силы перерасти эту связь и двигаться дальше.

Вот такой фигурой, достаточной, чтобы у нее брать поддержку, и устойчивой, чтобы отказываться и уходить, и становится терапевт. И я буду пытаться не раз уходить и не раз вернуться, прежде чем смогу по-настоящему отделиться.

Ирония в том, что когда я действительно готов отделиться, уходить уже и необязательно. Но в жизни, чтобы пройти этот путь требуются часто не одни разрушенные отношения.

Легкий, игривый, непосредственный. Мне нравится когда я такой. В этом много жизни и радости. Но как часто я бываю таким? Как часто я позволяю себе так проявляться? Пожалуй реже чем мог бы. Хотя, благодаря терапии, чаще чем раньше. Потому что изнутри стало меньше напряжения, стыжения, страха.

Во многом потому, что мне легче стало встречаться со своим стыдом. Но мне всё равно до сих пор тяжело выдерживать риск осуждения от значимых фигур. Я это ясно замечаю и в своей личной терапии, и в супервизии, особенно групповой. Но я уже гораздо быстрее прихожу в себя и восстанавливаю равновесие. Потому что больше опор внутри себя, где я знаю, что даже если я ошибаюсь или делаю что-то не так, я всё же достаточно хороший человек.

Это знание невозможно просто получить извне как информацию, оно приходит только с опытом надежных отношений, где я могу проживать гнев, страх, отвращение, стыд, радость, говорить о них Другому и не получать отвержения. Более того, Другой может чувствовать в связи со мной все эти эмоции, и это не значит, что он отвергает меня, хотя может и отказывать в чем-то в моменте.

Присвоить себе такой опыт и опираться на него дальше помогает перерасти нужду тотального одобрения и начать делать что-то, даже если Другой не согласен. Даже если Другие не готовы, не хотят, не могут воспринимать меня таким, каким мне важно быть, чтобы чувствовать себя разным, настоящим, полным, живым.

И пожалуй главное, что делает терапия - она позволяет заметить, что не хочется долго и категорически замечать. Что часто проблема не только и не столько в осуждающих Других снаружи, сколько в том, что они давно обосновались внутри и отравляют мою жизнь оттуда. Когда-то мне пришлось принять эти голоса в себя, чтобы выжить, а теперь, они останавливают мою легкость, спонтанность, дерзость даже там, где это вполне возможно, а если и рискованно, то несмертельно, а может быть естественно и прекрасно в своей смелости, удивительности, раскованности и даже сумасбродности.

«Многие так ударились в теорию травмы, эмпатию и сочувствие ĸ травмированной жертве, что упусĸают из виду, что травмированный человеĸ — это человеĸ в ярости и многие его проблемы проистеĸают из неосознаваемой идентифиĸации с агрессором» Дон Карвет

Это может быть одно из самых сложных мест для терапевта, когда человек приходит в терапию за пониманием, сочувствием, поддержкой, но стоит терапевту не проявить должным образом (с точки зрения человека) участия, он изливает на него весь свой гнев, прямо или пассивно, и хотя потом нередко чувствует себя виноватым, паттерн этот - «дай мне то, в чем я нуждаюсь, а иначе я буду уничтожать тебя» - продолжает предопределять его жизнь. С очевидными последствиями - сложность строить близкие отношения.

Это именно то, как в своё время вели себя с этим человеком, как правило в раннем детстве, и он, сначала принял это в себя и сам стал так относиться к себе, а дальше проецирует своего внутреннего морализатора на других, видя угрозу в них, хотя исходит она, прежде всего, из внутреннего объекта. Но происходит это настолько стремительно, что человек не осознает весь этот механизм превращения жесточайшего внутреннего цензора в ожидания от других и тогда вкладывается в стремление вытребовать желаемое любой ценой. То есть потребность осталась и остается неудовлетворенной, но форма её удовлетворения доступна только одна - требование, причем сначала от себя в виде стыжения внутренним критиком, а дальше в ожидании от Другого стать идеальным для меня. И далее опять стыжение себя и переживание вины за нападение, в итоге - ощущение безысходности в этом замкнутом круге.

Терапевт, как правило, тоже чувствует себя здесь ужасно, потому что ощущает себя как будто в ловушке и бессилии помочь. И часто виноватым. Но именно в признании и легализации этих переживаний терапевтом и лежит часто ключ к продвижению терапии. Потому что, во-первых, тем самым он как бы говорит, «теперь я понимаю, что ты чувствуешь». А во-вторых, это возможность увидеть не только боль человека и сочувствовать его страданию в этом месте, но и заметить вторую часть - его ярость, и как принятое в себя и проецируемое на Другого осуждение, и как ригидный привычный способ построения контакта, и как энергию, чтобы символически отделиться, перерасти тот опыт, и начать строить новый, проходя путь от тревоги, преследования и вины к способности горевать, сочувствовать и заботиться. О себе и других.

Но сначала придется замечать, признавать и осознанно обходиться со своим внутренним деспотом. Для этого терапевту важно делать парадоксальные вещи - быть способным делиться своей уязвимостью рядом с человеком в гневе, видеть воочию своего собственного тирана и признавать свой вклад в происходящее здесь и сейчас и, одновременно, не проваливаться в свои травмы, а оставаться достаточно устойчивым в терапевтической позиции, при том, что человек напротив будет стараться выбить терапевта из неё. И скорее всего у него это будет периодически получаться. И здесь терапевту часто не обойтись без супервизии, чтобы понимать, что происходит, и личной терапии, чтобы оставаться устойчивым и чувствительным.

Всё это просто невозможно в краткосрочном консультировании. И в силу энерционности укоренённых способов построения отношений в саму ткань жизни, и в необходимости времени для формирования безопасности и доверия в терапевтических отношениях, только тогда и становится возможна в полной мере ярость, и потому что увидеть и понять - не то же самое, что проживать и выстраивать новые нейронные пути. А еще потому, что человек напротив, даже если это терапевт, тем более когда это терапевт, в том числе как и ожидаемый Другой - это не идеальная машина, не функция исцеления, а живой несовершенный человек. Да, способный к эмпатии и ментализации, без этого всё это не выдюжить и не распутать, но всё равно - просто человек, и в этой слабости и есть настоящая сила терапии - пробуждать естесственное, настоящее, сложное, живое, человеческое.