Прийти в терапию. Удержаться в терапии. Быть в долгосрочных отношениях с одним терапевтом.
Каждый из этих этапов может быть непростым, поскольку знаменует собой качественный скачок в освоении себя.

Сегодня всё чаще приходят в терапию из интереса, желания стать более эффективным или просто потому что это становится популярным. Вход стал гораздо проще. Раньше предстояло еще преодолеть ряд стигматизирщих психологическую помощь стереотипов. В терапию шли скорее от безысходной психологической боли, в отчаянном непонимании как выходить из кризиса потерь, слома привычных опор, крушения ожиданий.

И вот постепенно психотерапия превращается из маргинального занятия в мейнстрим. И это здорово, поскольку даёт шанс многим как получать необходимое лечение, так и просто существенно менять качество своей жизни. Но обратной стороной такого разворота массовой культуры становится то, что центр тяжести выбора переносится на следующие два важных момента: удержаться в терапии вообще, и в долгосрочных отношениях с одним терапевтом, в частности.

Чем меньше я страдаю до, тем слабее мотивация продолжать после. Слегка полегчало, стало понятнее или возникли трудности - можно закончить, чтобы, вернуться позже или найти более эффективного терапевта. Для наметанного глаза здесь начинает просвечивать нарциссическая динамика. Но дело не только в ней.

На поверхности в терапии важны инсайты и качественные прорывы, всё, что можно пощупать как результаты в моменте. Но глубинно за этим всегда лежат гораздо более инертные паттерны и процессы, увидеть которые, исследовать и проживать можно лишь на длинной дистанции. И в полном мере они раскрываются в отношениях с одним и тем же человеком напротив. Проходя кризис за кризисом.

Это динамика присущая только для близких отношений. Да, она начинает приоткрываться, по крайней мере для опытного терапевта, часто довольно быстро, но становится заметной, очевидной, осязаемой и главное доступной для осознанного проживания для самого человека далеко не сразу, как правило, не раньше чем через год. И где-то через два-три года постепенно появляется ощущение что в этом потоке не несет, а можно плыть, постепенно выбирая с каждым разом больше степеней свободы.

И только после этого приходит живое переживание такой связи в терапевтических отношениях, которое мы и называем надежным типом привязанности. И это, естественно, при невротическом уровне организации личности. При пограничном - все это будет дольше, сложнее, неустойчивее.

Глубинные, стабильные, естесственные сдвиги в качестве жизни происходят не столько в результате озарений или эффективных техник, да, во-многом, по мере их накопления и перехода количества в качество, но именно длительные особые близкие отношения с терапевтом являются той основой, на которые они ложатся и постепенно усваиваются, присваиваются, закрепляются, становясь той тайной внутренней опорой, без которой самые лучшие внешние знания почему-то совершенно не помогают.

Движение терапии в эту сторону почти никогда не бывает линейно, чаще оно как раз извилисто, прерывисто и непредсказуемо. Впрочем как и вся наша безумная хаотичная удивительная жизнь. А ведь так хочется просто сесть в трамвайчик и приехать куда надо по расписанию. А тут с каждой остановкой трамвайчик меняется до неузнаваемости и несется черт знает куда, и порой с ужасом, порой с азартом понимаешь, что рельсы по которым мчишься, часто ведут совсем не туда куда хочется. Но ты их вместе с терапевтом по ходу все равно каждый раз либо подтверждаешь, либо заново прокладываешь. И оказывается здесь и сейчас всегда есть выбор, хотя часто и кажется что его нет вовсе. И это тоже выбор, который каждый раз делаешь заново.

Грусть как медитация на подлинность и сострадание.

Одно из самых сложных, противоречивых и загадочных чувств - это грусть. Сложное, потому что предаваться печали многим кажется опасным занятием, которое отвлекает от созидательной радости и счастья, более того, кажется что грусть может затопить, поглотить настолько что лишит сил жить, превратившись в кошмарную депрессию, быть в которой никому не пожелаешь и выйти из которой мучительно сложно.

Противоречивое - потому что грусть может переливаться множеством оттенков и отзвуков от душевного томления в безотчетной тоске и мучительных переживаний тёмной ночи души до светлой меланхолии и предчувствия свежего дыхания жизни. Грусть может как лишать сил действовать, так и наполнять тихой радостью сопричастности с другими и создания новых смыслов.

Загадочной же грусть предстает нам по причине того, что несмотря на все страхи и опасения, она является неотъемлемой частью любви и роматических образов в музыке, поэзии, искусстве, да и жизни вообще, ведь как известно «на три четверти мы состоим из слез», даже если отчаянно противимся этому. Более того грусть является неизбежным ингредиентом мистических и трансцендентных переживаний человека.

Трудности с проживанием грусти, особенно в таком наиболее сгущенном процессе как горевание, очевидно связаны с обьективной сложностью проживания боли и запретами, а значит и страхом, злостью, стыдом надежно «защищающими» от соприкосновения с наиболее уязвимыми темами и частями себя, порой травмированными и вытесняемыми. Тем более когда и в культуре эти защиты старательно культивируются. Но грусть как раз и создана природой и призвана эволюцией, чтобы проходить боль потерь и отчуждения насквозь, обновляясь, чтобы не только выживать, но развиваться как чувствительный организм и расти психологически и духовно.

Кроме того, что грусть помогает прощаться с ценным, но отжившим, греет место в сердце для нового и усиливает стремление найти смысл, она учит состраданию и открывает сердце для любви. Без грусти любовь невозможна, именно грусть помогает проживать неизбежное разочарование после идеализации, и в другом, и в себе. Чтобы встречаться, а не завоевывать; затрагиваться, а не соблазнять; принимать, а не стремиться изменить. Я скажу даже более радикально - не познавший грусть, любви в полной мере недоступен.

В грусти невозможно увязнуть, чего многие бояться, если она проживается всем собой, как телесный, эмоциональный процесс, как экзистенциальный опыт, вязнут как раз в руминациях, мыслительной жвачке, невротическом стыде, как способе не допустить переживание грусти. Именно так, как правило, приходилось приспособиться ребенку ко взрослым, неспособным самим выдерживать грусть, передавая это «наследство» через поколения.

Если я могу плакать, значит я уже не потерян для себя, мира и других. Потому что кроме того, что слезы облегчают страдания (это доказано научно), они еще и помогают разглядеть лучшее в себе и Другом и говорят яснее тысяч самых правильных слов.

Грусть как процесс, осознанно проживаемый всем собой, когда приходит время для этого, замедляет и может на время обесточивать. Для человека погруженного по макушку в культуру всепоглощающего успеха и позитива это кажется неоправданной тратой времени, но именно это замедление и есть природой и эволюцией обусловленная способность человека обновляться и восстанавливаться через расслабление, соединение с подлинностью себя и сострадание к другим. Без этого я незаметно превращаюсь в функцию, робота, машину.

Без возможности грустить происходит огрубление и отсоединение от себя и других - живых, человечных, полноценных. Когда это длится годами, десятилетиями, всю сознательную жизнь, неудивительно как трудно бывает вернуться к своей природе. И для этого нам нужен Другой, открытый для всех чувств сам и принимающий, позволяющий, помогающий с их проживанием своим присутствием. Повезло если жизнь сведет с таким человеком. Вдвойне повезло если изначально это был кто-то из близких в детстве. Но с годами, везение, как и невезение, всё неотвратимее превращается в выбор самого человека.

Отрывок ниже для меня не только про то, как рождаются стихи, но и про то, что так роднит психотерапию и поэзию. Именно превращение фактов, событий, воспоминаний в опыт, опыта - в переживание, а переживаемого - в красоту и трагедию, полноту и ценность жизни, сложной, амбивалентной, переливающейся многими гранями и оттенками, - это и есть один из сокровенных смыслов как поэзии, так и психотерапии.

«Стихи ведь не то, что о них думают, не чувства (чувства приходят рано), стихи – это опыт. Ради единого стиха нужно повидать множество городов, людей и вещей, надо понять зверей, пережить полет птиц, ощутить тот жест, каким цветы раскрываются утром. Надо вспомнить дороги незнаемых стран, нечаянные встречи, и задолго чуемые разлуки, и до сих пор неопознанные дни детства, родителей, которых обижал непониманием, когда они несли тебе радость (нет, та радость не про тебя), детские болезни, удивительным образом всегда начинавшиеся с мучительных превращений, и дни в тишине затаившихся комнат, и утра на море, и вообще море, моря, и ночи странствий, всеми звездами мчавшие мимо тебя в вышине, – но и этого еще мало. Нужно, чтобы в тебе жила память о несчетных ночах любви, из которых ни одна не похожа на прежние, о криках женщин в любовном труде и легких, белых, спящих, вновь замкнувшихся роженицах. И нужно побыть подле умирающего, посидеть подле мертвого, в комнате, отворенным окном ловящей прерывистый уличный шум. Но мало еще иметь воспоминанья. Нужно научиться их прогонять, когда их много, и, набравшись терпения, ждать, когда они снова придут. Сами воспоминания ведь мало чего стоят. Вот когда они станут в тебе кровью, взглядом и жестом, безымянно срастутся с тобой, вот тогда в некий редкостный час встанет среди них первое слово стиха и от них отойдет»

Райнер Мария Рильке

В психотерапевтическом дискурсе раньше или позже возникает тема личных опор (на что я опираюсь для поддержания своей устойчивости и спонтанности). Интересно, что по мере движения в терапии и опоры эти могут меняться, развиваться, доуточняться.

Расскажу на примере одной из таких опор для меня - музыки. Она всегда была для меня чем-то особенным, очень важным, помогающим в сложных ситуациях, сопровождающим мои состояния. И чем внимательнее я становился к себе, своим эмоциям, их проживанию и осмыслению, тем сильнее расширялась палитра моих музыкальных пристрастий, постепенно смещаясь от рока и других современных стилей в сторону джаза и классической музыки.

Сначала это было движение скорее интуитивное, наощупь, потом добавилось осмысление, в том числе и биографий любимых композиторов. И чем больше я доверял себе и своим чувствам, шёл за своим интересом, тем яснее для меня становилась и сама музыка. В какой-то момент я начал обнаруживать, что оказывается мне, например, больше нравится звучание определенных инструментов (виолончель, но не скрипка, или труба, но не фортепиано). Это приходило периодически накатывающими волнами и длилось не один год, прежде чем я разрешил себе не любить общепризнанные шедевры, а следовать зову сердца, искать именно свою музыку.

Так я осознал, что мне не близок Моцарт почти совсем, а у Бетховена мне нравятся далеко не самые хитовые симфонии. И оказывается я вполне люблю фортепиано, просто для меня ближе всех в этом смысле сочинения Рахманинова, а дальше подтянулись Шуман, Лист, Скрябин, Прокофьев и многие другие. Постепенно эстетика сплеталась со смыслами, ценностями, экзистенциальными выборами.

Иногда моё продвижение происходило совершенно неожиданно, например, когда я улавливал переживание восторга и трепета (об этом чувстве недавно была прекрасная статья здесь: https://monocler.ru/awe/ ) от фоновой музыки где-то или саундтрека в фильме и тогда я её шазамил и слушал другие произведения этого автора. Так я открыл для себя Малера, Вагнера, Мендельсона и постепенно понял, что гораздо больше чем красивые мелодии в классической музыке мне нравится нелинейность, неочевидность, нетривиальность повествования, амбивалентность и полифония на единицу звучания, когда музыка как будто переливается разными гранями эмоций и это дает мне такое переживание творческого динамического равновесия, что никаками словами не передать. И думаю во-многом, эта глубина, выразительность, многогранность стали доступны для меня именно благодаря терапии.

Таких опор может быть множество, у каждого они, очевидно, свои и желание их находить, исследовать, раскрывать может превратить как терапию, так и жизнь в объемное чувственное приключение. Да, чтобы до этого добраться, порой, приходиться продираться сквозь мудрено устроенные психологические защиты, иногда непонятные, часто болезненные, порой кровоточащие участки опыта, но оно того стоит, да и процессы эти часто параллельные, ведь опоры можно воспринимать не только как прочные конструкции, но и как живые, сопровождающие, развивающиеся и развивающие процессы.

Трудности с построением близких отношений могут возникать по разным причинам. В гештальт-терапии мы через призму цикла контакта можем исследовать как устроен контакт и где, на каком этапе возникают сложности в конкретных актуальных жизненных ситуациях.

При этом рано или поздно (часто прямо сразу) эта же сложность начинает разворачиваться в отношениях с терапевтом. И у терапевта в этом месте возникает развилка - пойти в исследование того как это устроено у человека напротив, вынося себя за скобки, или признавать, что я, как человек сидящий напротив, неизбежно в этом участвую и тогда это нечто разворачивающееся именно между нами. Развилка это мнимая, потому что это скорее разные слои одной реальности.

Одновременно с этим, благодаря переносу и контрпереносу, это и то, что происходило в жизни каждого когда-то раньше со значимыми фигурами. Вот и получается, что одновременно мы находимся в «там и тогда» опыта, в «здесь и теперь» ситуаций текущего жизненного контекста и прямо «здесь и сейчас» терапевтических отношений. И всё это происходит в настоящем.

Замечать, признавать, исследовать все эти три слоя даже опытному терапевту непросто, особенно если это происходит в «негативном» переносе. Что уж говорить о тех, кто вообще не привык так смотреть на реальность. Поэтому не удивительно, что может появляться растерянность и бессилие, часто ставящие в тупик. Но по-настоящему глубинно трансформирующая психотерапия, а не ситуативное «латание» острых вопросов, только тогда и начинается. Через внимательное, постепенное, часто очень медленное исследование происходящего (эмоционально, телесно, экзистенциально), попеременно переходя из одного слоя в другой, порой на их стыке, на грани, позволяющей замечать, признавать и проживать их все.

Уникальность долгосрочной психотерапии не только в том, что она помогает перенастроить свои психические процессы так, чтобы меньше страдать (но не избавиться от боли), но и в том, чтобы появилось больше степеней свободы и творческого выбора в жизни, а это уже определяется не функциональным отношением к себе, и другим (что часто и лежит в основе сложностей с построением близких отношений), а интересом ко всей сложности, парадоксальности и глубине человеческой природы.

Жак Лакан как-то заметил, что «любовь - это дар того, что у нас нет, тому, кто этого не хочет», подчеркивая подсознательную природу близких отношений, где мы в переносе, часто раз за разом, пытаемся закрывать свои травмы развития об других. Психотерапия, признавая бесплодность попыток «вылечить» это раз и навсегда, потому что это часть нашей природы, кроме решения конкретных ситуаций, способна и на нечто большее - она развивает способность к такому мышлению и способам жить, где появляется чуть больше шансов для творческой встречи и эмоциональной близости, вместо того чтобы бегать по кругу как заведенные игрушки пока не иссякнут силы.

Ходил недавно стричься и по ходу возник вопрос о том, чтобы поменять привычную стрижку. Начали это обсуждать с мастером, она меня спрашивает как я хочу, а я не могу толком объяснить, точно понимаю только как не хочу. И в этом месте начинает что-то со мной происходить - раздражаюсь, упорствую, сомневаюсь, внутри прям истерика какая-то. Похоже не выдерживаю неопределенность ситуации и то, что не могу понять и объяснить чего хочу, и, одновременно, важно, чтобы меня поняли, а этого не происходит сразу. Особенно в ситуации, где другой что-то будет делать со мной.

Надо отдать должное девушке, которая меня стригла, она всё это выдержала и мы нашли оптимальный вариант. Выхожу из салона и замечаю, что я какой-то весь спокойный, расслабленный, медленный, как будто из тела ушло много напряжения. Что же такого произошло подумал я? А произошло похоже вот что - я попал в свою очень раннюю детскую часть, где в ситуации неопределённости было много тревоги и страхов и нужна была «мама», которая сможет услышать, понять, утешить и поможет разобраться, что я хочу, выдерживая мою злость и капризы. И когда это в переносе случилось, я успокоился и расслабился.

Если в раннем детстве ключевые взрослые фигуры не всегда в достаточной мере могли контейнировать психологическую боль ребенка, я уж не говорю про игнорирование, пренебрежение или прямое насилие, то эта «рана» будет сопровождать и дальше в постоянных поисках объекта способного на это, «выстреливая» там, где это подсознательно кажется возможным. Во-многом именно за этим мы часто и приходим в отношения - найти достаточно устойчивой объект, который поможет закрывать наши потребности, порой запрещенные и вытесняемые, и не будет, при этом, разрушаться сам, разрушать нас и связь между нами, ведь именно из неё мы и извлекаем самое главное топливо жизни - любовь.

К сожалению, детские дефициты в полной мере так не закрыть, ведь другие - это не родители, рано или поздно они хотят чего-то взамен, и плата за это скорее всего будет неясной, необсуждаемой, часто несоразмерной, хотя иногда ситуационно, в некоторой мере, на некоторое время, это и даёт облегчение. В этом смысле психотерапия предлагает честно проговариваемую плату на входе и помогает не просто бесконечно отыгрывать такие ситуации вслепую (как для себя, так и для другого), но что-то добирать, когда это возможно, а что-то отгоревать и принять как свои ограничения, а значит научиться чуть более осознанно самому с этим обходиться: просить, где это возможно; не требовать, где это невозможно; сочувствовать, а не заставлять; успокаивать, а не наседать.

А если посмотреть еще глубже, то думаю психотерапия помогает отказаться от иллюзии идеализации и всемогущества (в том числе и самой терапии) и принять себя (а значит и других) как того, кто в глубине может быть разным, в том числе и тёмным, грязным, ужасным, но где-то остается и беззащитным ребенком (а детство у всех разное) и в моменты усталости, стресса, слабости - а это неизбежная часть жизни - бывает наиболее уязвим и нуждается в поддержке и помощи, и тогда возможно, хотя и необязательно, найдется место и благодарности тем, кто на это способен, и прощению тех, кто не в состоянии. В этом смысле терапевтический дискурс, довольно мрачный и светлый одновременно, даёт шанс замечать глубинное за поверхностным, связанное за расщепленным, амбивалентное за однозначным, а уж каждый сам выбирает для себя тот уровень сложности, в котором жить и видеть этот мир.

Замечать себя со стороны, обнаруживать себя таким каким тебя видят другие, в той или иной мере, сложно всем. Но для нарциссически организованного человека это особенно трудно, в случае нарциссичесского расстройства личности это просто невозможно, настолько сильное расщепление, огромный разрыв между внутренними ощущениями и внешне демонстрируемым образом.

Если вы когда-нибудь пробовали давать злокачественному нарциссу обратную связь о его возможных слабостях или недостатках, то наверняка сталкивались с мощной яростью, её называют «нарциссической», потому что эта злость возведенная в степень - защита от встречи со своим стыдом в связи с обнаружением Другим неидеальности, уязвимости, слабости нарцисса. Глубоко внутри такой человек знает о своей недостаточности, но всеми силами старается это скрывать от других, вынося на поверхность контакта лишь лучшее для других, ведь иначе, как он уверен, его обязательно отвергнут и уничтожат. Именно так удалось в своё время адаптироваться в семейной системе, а потом внешнее окружение и культура часто лишь подтверждала важность такой «системы безопасности».

На определенном этапе развития нарциссических защит человек будет фрустрирован и тем, что вдруг обнаружит, насколько гипертрофированно (для него) героически он может выглядеть в глазах других, потому что изнутри он себя таким совершенно не ощущает, хотя всеми силами и стремится такой имидж создать. Ведь тогда приходится признаться себе насколько же я реально не дотягиваю до того образа, который так настойчиво пытаюсь воплотить для других. Именно этот внутренний конфликт прекрасно удалось подсветить Стивену Спилбергу в своем фильме «Фабельманы» в сцене ниже, когда Сэмми запечатлевает своего одноклассника в школьном фильме в супер образе эдакого мачо и героя, и это приводит последнего в замешательство, бешенство и страх быть разоблаченным.

В этом эпизоде много примечательного. Например, что только «травка» помогает уместить в себе всю сложность, амбивалентность и неподконтрольность мира нарциссическому лидеру класса. Интересно и то, как одноклассники реагируют на героический образ этого парня - на него смотрят с восхищением, с ним сразу же мирится девушка, забыв о том, что совсем недавно он её обманул. Когда мы говорим о нарциссах, то обращаем внимание на то, как они соблазняют и манипулируют, но часто предпочитаем не замечать как многие вокруг и мы сами можем соблазнять их становится героями, соблазняясь на «лучшее» в них.

При этом в фильме показана и здоровая часть нарциссического спектра, как функция регуляции самоценности, самоуважения и опоры на себя, не отрицающая сомнения, боль и эмпатию. И в этом отрывке мы также видим как Сэмми ищет и находит творческие способы самореализации себя через внимание к другим, а в фильме это вообще проходит красной линией - как быть собой, стремиться к успеху, но не идти при этом по головам, а направлять свою энергию, постепенно, сквозь метания и неуверенность на то, что будет интересно и важно другим, но опираясь, прежде всего, на свою индивидуальность, идя за своим интересом, доверяя своему сердцу.

Когда я слушаю некоторые интервью с терапевтами и тренерами у блогеров про то, что такое гештальт-терапия, то замечаю как часто улавливаю разочарование от такого рода разговоров. Задумался про то, о чем это. Думаю отчасти это про то, что из такого рода разговоров у меня остается впечатление о ГТ как о линейном знании без тени сомнений, коллизий, дилемм.

При этом важной, интересной и, пожалуй, самой трудной составляющей терапевтического дискурса для меня является как раз незнание и несуждение, то есть готовность признавать, что как бы я не стремился к пониманию и знанию, остается много того, что я не знаю, более того, в терапевтическом процессе, именно готовность терапевта как можно дольше не знать про другого и помогает тому продвигаться в обнаружении и освоении себя, и даже больше - принимать неокончательность своего знания о себе и других, а значит и развивать способность в целом выдерживать неопределенность, необъятность, неподконтрольность жизни и своего бытия в ней.

Общим местом в гештальт-терапии считается, что есть, как минимум, три фундаментальных основания ГТ - феноменологическое исследование, экзистенциальный диалог, полевая перспектива. При этом гораздо чаще при рассказах о ГТ можно услышать о цикле контакта и прерываниях, и это конечно важный аспект, но в отрыве от остального оставляет плоское, если не сказать примитивное ощущение от описания того, что такое ГТ.

В феноменологическом исследовании мы делаем упор на вынесении за скобки общих представлений о человеке и способности терапевта непредвзято замечать и помогать другому распознавать, уточнять, внимательно рассматривать своё субьективное переживание опыта и способы построения контакта. Такое исследование никогда не бывает законченным, объективным или абсолютным, но помогает расширять видение реальности для новых выборов.

Теория диалога - это уже ворота в экзистенциальное измерение гештальт-терапии, где мы начинаем исследовать контакт уже как бытие человека и способы взаимодействия с экзистенциальными гранями и данностями этого бытия и возникающими в связи с этим вопросами о свободе, выборе, ответственности, жизни и смерти. При этом, здесь внешняя среда обретает очертания живого Другого, в котором можно обнаружить не просто нечто для реализации своих потребностей, по сути обьективируя его, а того, с кем можно встретиться, признавая его субьектность, и тогда со-настраиваться, со-переживать, со-быть. Здесь приоткрывается грань между функциональным и человеческим, транзакциями и отношениями, рациональным и эстетикой, пользой и этикой.

Полевая же перспектива помогает зайти еще глубже, чтобы обнаружить, что контакта, как такового, по крайней мере в привычном понимании этого слова, и нет вовсе. Потому что контакт возможен только между отдельными, разделенными, отделенными друг от друга суб/обьектами. Но мы не существуем отдельно друг от друга и конкретных ситуаций, как сферические кони в вакууме. Мы постоянно находимся во взаимодействии, взаимовлиянии, взаимоприсутствии, взаимоопределении и вот это слово «взаимоопределение», пожалуй, наиболее точное - в слое полевого взгляда - «Я» это не столько устоявшаяся сущность, сколько процесс простоянной реинтеграции, «дрожащая на ветру масса потенциала».

Поэтому через призму полевого подхода в гештальт-терапии мы начинаем внимательнее всматриваться в то, что и как разворачивается между нами через присутствие «здесь и сейчас», воссоздавая каждого из нас и формируя жизненные выборы. Через призму полевой перспективы мы говорим, что симптом в полной мере принадлежит не конкретному человеку, а ситуации, и в терапевтических отношениях мы тогда исследуем феномены нашего взаимодействия как возможные проявления паттернов более широкого контекста. Это не умаляет важности экзистенциальной Встречи или анализа прерываний, сплетаясь вместе, эти основания создают обьем видения, не лишенный противоречий и разночтений. При этом, мне хотелось бы, чтобы эта многогранность и полнота не заслоняли признание важности и незнания, ведь это один из важнейших признаков психотерапевтического дискурса.

Там где я обнаруживаю своё разочарование всегда скрыты резервы для развития, но чтобы добраться до них, в зависимости от ситуации, мне приходится пройти сквозь целый веер чувств.

Через тревогу непонимания происходящего или экзистенциальную тревогу сигнализирующую о том, что я отдаляюсь от важных для меня смыслов. Сквозь ужас встречи с неизведанным и непостижимым. Возмущение и ярость защит от невозможности принимать происходящее. Злость и бессилие неоправданных надежд и ожиданий. Горечь о потерянных годах, усилиях, ориентирах; грусть о прощании с ценным или даже скорбь оплакивания своей черезмерной уверенности и несбывшихся мечтаний.

Встретиться со своим разочарованием бывает нестерпимо больно, особенно когда на глазах начинают рушиться привычные опоры, но тем самым разочарование может стать и развивающим опытом, ведь разочаровываясь, я обнаруживаю и свои иллюзии, и «белые пятна» на индивидуальной карте реальности, а значит могу её доуточнять, расширять своё видение себя, других, мира. Именно разочарование: принятое, прожитое, усвоенное, помогает (но не гарантирует) избежать повторения тех же просчетов, ошибок, заблуждений дальше.

Иногда такое расширение своего видения оказывается про обнаружение своих ограничений. Принять их бывает трудно, ведь тогда приходиться прощаться с идеей совершенства или ущербности как его оборотной стороны. Так удобно бывает прикрываться этими расщепленными полярностями, чтобы видеть мир черно-белым, а себя вынужденным страдать от этого.

Чем жестче мои представления, тем сильнее будет разочарование, тем глубже понадобиться печаль, чтобы вышептать, выкричать, выплакать, переплавить этот опыт в питательную почву для нового, но и тем больше жизни я смогу впустить в свою жизнь. Жизни, богатой на оттенки и полутона, в том числе и минорные, но в том-то и парадокс, что позволяя в полной мере быть в моей жизни глубоким «темным» краскам, я и «светлые» начинаю глубже слышать, ценить, воспринимать, но не цепляться только за них.

Опознавая своё разочарование, проходя насквозь его пронизывающую боль, проживая весь спектр эмоций его сопровождающих, я открываю дорогу и к нахождению и раскрытию новых смыслов. Зачем мне это, куда ведет меня жизнь через эти страдания? Какие выборы я тогда делаю, в какие действия их превращаю?

Подойти к этому месту в разочаровании удается далеко не сразу, иногда защиты настолько сильны и боль настолько невыносима, что необходимо время и поддержка другого в прохождении всего процесса горевания. Но когда тело готово, бывает достаточно лишь одного вопроса, события или встречи, чтобы случился сдвиг в мышлении, порой переворачивающий всю жизнь.

При этом, мне бы не хотелось лелеять очередную иллюзию, что разочарование это панацея от всех бед. Боль неизбежна, она естественная часть жизни. Хотя, очевидно и то, что как бы ясно рационально я это не понимал, в глубине своего сердца так хочется надеяться на лучшее и освобождение от боли, ведь ничто человеческое мне ни чуждо.

Ну по крайней мере, когда проживание разочарования доступно, надежды не становятся токсичными.

Забота о другом часто превращается в его спасение там, где на самом деле забота нужна мне, но я не могу в полной мере это заметить, признать и попросить, или самому организовать это для себя. Вместо этого я стремлюсь проскочить свою боль нуждаемости и сопутствующие крайне болезненные переживания ранимости, одиночества, бессилия, тоски, но требую от себя эффективности и силы. А что является показателем силы как не помощь другим, тем более когда они с благодарностью это принимают?

Но если я раз за разом помогаю кому-то, оставляя себя в своей нужде без внимания, я буду постепенно истощаться, незаметно переходя из роли спасителя в роль жертвы, а оттуда в преследователя, старательно избегая встречи с переживаниями стыда и бессилия.

Еще один важный момент, отличающий заботу от спасения, это признание субъектности и ответственности другого. Спасение подразумевает, что другой в этом ограничен или я вижу его лишь как объект приложения моих сил. Забота же предполагает, что я вижу потребности человека, и при этом осознаю, что он сам несет ответственность за свою жизнь. Конечно, в критических обстоятельствах человека важно спасать, но если это происходит раз за разом, стоит задуматься - а что за выборы он совершает для этого, в чем здесь его ответственность и зачем мне так важно забирать её на себя?

В терапии, и тем более в супервизии, мы начинаем внимательнее рассматривать все эти замысловатые, порой изощренные пути, схемы, паттерны причинения добра другим, а по сути, глубинно, как правило, тактики своего выживания, некогда ставшие действительно спасением в определенных обстоятельствах жизни. Обнаружение новых слоев своей жизни не обязательно означает необходимость бесконечных археологических раскопок личной истории, но расширяет оптику взгляда на реальность и спектр оснований для более осознанных выборов здесь и теперь.

Стремление помогать, одно из самых важных и, одновременно, коварных в профессии психотерапевта. Последнее, что должен делать терапевт это помогать человеку избавиться от симптома, с которым тот приходит. При этом, быть в этой профессии без желания помочь человеку делает это занятие бесчеловечным, а значит и бессмысленным. Расширяя осознавание в том месте, где мне важно заботиться о других, замечая, исследуя, проживая все свои переживания, уважая и принимая свои уязвимые места и соответствующие ограничения, а не отворачиваясь или избавляясь от них, я не только снижаю риски выгорания, но и расту профессионально, ведь обратная сторона моей уязвимости это чувствительность, в совокупности с терапевтическим дискурсом, позволяющая проходить по ту сторону обыденной логики. И тогда, замечая за воображаемым символическое, я возможно действительно смогу помогать другим.

Один из самых распространенных мифов о гештальт-терапии, что здесь закрывают «плохие» гештальты, чтобы избавиться от симптомов и болезненных переживаний. Выражение «закрыть гештальт» настолько прочно вошло в обыденную речь современного человека, что превратилось уже в ироничный мем и поверхностный штамп, слабо соотносимые с тем, что в действительности происходит в гештальт-терапии.

Немецкое слово «gestalt» означает «образ, фигура, форма», то есть нечто уже обладающее законченностью и целостностью, в этом смысле фраза «закрыть гештальт» похожа на оксюморон, но в гештальт-терапии мы рассматриваем и исследуем гештальты не как существительные, а как глаголы (поэтому корректнее было использовать глагол gestalten, но исторически сложилось gestalt), как процессы взаимодействия с окружающей средой вообще, и отношения с другими людьми в частности. Эти процессы во-многом предо/пере/определяют каждого из нас постоянно.

То есть смысл гештальт-терапии не в том, чтобы закрывать гештальты, они как раз уже закрыты так, что приносят страдания (можно сказать, что человек оказывается закрыт, заперт в них), а в том, чтобы научиться их замечать, внимательно рассматривать, в настолько полной мере осваивать, чтобы появлялся интерес расширять своё видение реальности, причем не только на поверхностном, событийном, воображаемом, но и на более глубинном, символическом, со-бытийном с другими, уровне и через расширение своего чувственного, экзистенциального присутствия, сначала в терапии, с помощью терапевта, а потом самостоятельно, в обыденности, проходить сквозь них, перепроживать, перепрошивать свой опыт и выходить за их пределы.

То есть задача терапии не закрывать, а, ровно наоборот, открывать, вскрывать, переоткрывать те гештальты, которые когда-то помогли выжить, но сейчас мешают жить, чтобы восстанавливать в местах трудного опыта естественную способность человека творчески приспособливаться к происходящему «здесь и теперь». И происходит это не через избавление от симптома и боли, а во встрече с ними и готовности идти за ними, вместе с ними, сквозь них в саму суть бытия. Чтобы расширять свои возможности жить полноценно и выбирать подлинное, принимая боль как неотъемлемую, но проживаемую, и тогда не тотальную, но важную часть жизни.

Более того, чтобы открывать в себе саму возможность и готовность жить сквозь них, замечая себя пропускающего, прорывающегося, прорастающего через них к желанию, навстречу другим, в саму жизнь и более целостному присутствию в ней. Сомневаясь и спотыкаясь, убегая и возвращаясь, разгораясь и потухая, сгорая до тла и возрождаясь из пепла ожиданий.

Человек приходит в психотерапию со страданием и хочет, чтобы терапевт освободил его от боли, но взаимодействует с ним часто именно тем способом, который это страдание и воспроизводит.

Попытки психотерапевта впрямую ослабить страдания или «вылечить» симптом будут похожи на бесплодные попытки затоптать змею под ковром, «она» будет снова и снова вылезать в самых неожиданных местах.

Потому что симптом живет из самого способа жить, он будет неизбежно продолжать воспроизводится в переносе, а терапевт обнаруживать себя частью сна другого наяву.

Но перенос это не только принуждение к повторению, но и попытка освободиться, излечиться, перерасти его. Для этого нужен тот, кто не будет симметрично помещать свою нехватку в тебя.

Тогда становится возможным пройти этот невроз насквозь - замечая, исследуя, проживая раз за разом и оживляя тем самым некогда свернутые переживания.

Только теперь в контакте с тем, кто готов поддерживать и другие, новые способы встречи с реальностью, в том числе и на символическом уровне осмысления.

В жизни мы ровно так и влюбляемся, очаровываясь в другом тем, что кажется не хватает нам, в бессознательной надежде наполниться и присвоить это в отношениях.

Но ирония в том, что другой хочет не этого, потому что симметрично протягивает руку с мольбой о невозможной помощи, также отдавая то, чего нет, тому, кто этого не хочет.

И только разочаровавшись и рассмотрев себя и других как отчаянно нуждающихся и ранимых, мы можем двигаться навстречу друг другу.

Стряхнуть с себя оцепенение сна,
в конвульсиях слов
прорвать пелену обыденности
В движении насквозь
не обойтись без страха и ярости

Навстречу стыду и отчаянья разделенности
На пепелище разорванных в клочья надежд
Прорастаем мы друг в друга бессовестно
Чтобы потом умирать в одиночестве

Мгновения радости расцветают ярче из плодородия слез, а не скороспелых улыбок и наивной настырности
Успокоительных уговоров мне важнее твой честный взгляд и признание моей чувствительности

Сомнения принесут больше ясности, чем убедительный тон или заверения верности, если, конечно, искать извлечение смысла, а не обретение спокойствия и самоуверенности

Впрочем охапками слов пустоту не наполнишь, магическим мышлением края не сшить
Пред неминуемой смертью робея, ускользает суть в глубины желаний и струится оттуда снами, запахами и судорожными попытками жить

Устал - отдохни, нужна помощь - попроси, не нравится - скажи, не слышит - отойди, непонятно - дай себе время разобраться. Вроде очевидные понятные вещи. Но в том-то и дело, что одного понимания часто недостаточно.

Только когда это понимание прорастает в теле, оно становится внутренним знанием, из которого получается жить. Но до этого важно заметить и признать реальное положение вещей.

Например, что легче себя осуждать и подгонять, чем принимать свои ограничения и сочувствовать. Или проще соглашаться на то, что не подходит, чем обнаруживать свою злость на того, кто важен; продолжать настаивать на своей правоте, не в силах принять различие. Или, что, порой, я веду себя как инфантильный ребенок.

Всё это не признаки того, что я плохой, а то, что в реальности мы все, в той или иной, степени такими бываем. И задача психотерапии не в том, чтобы это исправить, вылечить, искоренить, чтобы всегда реагировать «правильно», а в том, чтобы научиться замечать это в себе, признавать и уметь обходиться по-разному, выбирать в зависимости от ситуации.

Замечать свои чувства - не значит всегда, везде и со всеми давать им место. Понимание своих потребностей не значит в любом случае их незамедлительно удовлетворять. Жить из желания, не значит отменить любые «надо».

Осознавание - это не автоматическое удовлетворение всех нужд, иногда ведь действительно бывает важно сдержаться, промолчать или, наоборот, повторить, главное - вижу ли я альтернативы и что выбираю. И выбор определяется не только тем, что я считаю правильным, но и настолько мне доступны в опыте разные варианты, широкий спектр на континууме от «да» до «нет», от «молча» до «громко», от «приземленного» до «возвышенного».

И пока это не проживаемо, можно сколько угодно красиво говорить about, меняться ничего не будет. Поэтому ответ на самый распространенный вопрос в терапии «и что же с этим всем делать?» звучит обманчиво просто - проживать. Проживать здесь и теперь, насколько это возможно.

И тогда второй самый частый вопрос, который я слышу - «что значит проживать?». Отвечу, как я это вижу, в следующем посте.

Проживать, переживать, присутствовать. Эти слова часто можно услышать от гештальт-терапевтов. Но человеку далекому от терапевтического дискурса далеко не всегда понятно о чем речь, ведь я же нахожусь здесь, значит присутствую; живу, значит проживаю свою жизнь или постоянно переживаю за что-то или о чем-то, значит переживание есть.

Дело в том, что я могу быть здесь физически, но мыслями и чувствами где-то в другом месте. Или переживать про одно, а говорить о другом. Да и переживать о чем-то не тоже самое, что переживать что-то. И жить можно можно так, что нечто остается непроживаемым, не пережитым, не прожитым.

То есть речь о качестве этих процессов. Иногда это качество настолько поверхностное, нецелостное, неосознаваемое, что говорят, что человек не живет, а существует, отчужденный от самого себя. Там же, где происходящее затрагивает меня целостно (а не расщепляется, разрывается отдельно на рассуждения, чувства и ощущения, как «лебедь, рак и щука») и я осознаю, что происходит со мной, могу извлекать свои смыслы и действую в соответствие с ними, возможностей для полнокровной и полноценной жизни у меня больше.

Здесь я использую слова «проживать, переживать, присутствовать» как синонимы, хотя некоторые терапевты порой их противопоставляют или особо выделяют какое-то одно слово, потому что при внимательном рассмотрении у каждого из них есть свои особенности и коннотации. Например, для меня слово «переживать» в терапевтическом контексте больше про чувства и эмоции, в слове «проживать» моё внимание концентрируется на целостности опыта и извлечении смысла, а «присутствие» больше про внесение всего себя в контакт и способность «быть в наличие» рядом с другим. Но в целом эти три слова для меня вполне взаимозаменяемые.

Итак, что же такое «проживать» в контексте терапии?

Это значит не просто рассказывать истории о или про, но говорить от первого лица, находясь здесь и сейчас всем собой, замечая, возможно, разные свои импульсы, потребности, части; называть свои чувства, описывать свои переживания как эмоциональный, телесный, метафорический процессы, их динамику; проверять логику, размышлять, извлекать свои смыслы и замечать, в том числе, как они оседают в теле, как предопределяют выборы и проявляются в поступках.

В присутствии разделение на наблюдателя и наблюдаемое растворяется, то есть удается проходить сквозь картезианское расщепление на объект и субъект. Например, я чувствую грусть, говорю, что грущу и отмечаю как слезы катятся по лицу; злюсь и ощущаю как сжимаются мои кулаки или приливает энергия к ногам и, при этом, могу замечать, какие ещё эмоции есть; испытываю радость и описываю как она разливается теплом по телу.

Присутствию важен другой. Другой, способный быть затронутым, сочувствовать и откликаться собой. Другой, кто помогает своим присутствием выходить боли наружу, стать услышанной, принятой и значит проживаемой. То, что может быть названо, рассказано, пережито вместе с Другим, утрачивает свою зацикленность, жесткость, тотальность, становится текучим, свободным, живым.

И теперь несколько слов о том, что проживанием точно не является. Это диссоциация и аффективное отреагирование. Когда как-будто отделен от чувств или, наоборот, ими охвачен. То есть присуствие - это не замирание, не отстранение, не отшучивание, не забалтывание, не нападение, не яростное высплёскивание своих сырых эмоций. Это естественные реакции на стресс, все мы можем этому быть подверженны в сложных ситуациях, особенно в местах трудного опыта, иногда они фиксируются как паттерны и задача терапии как раз обнаруживая такие ригидные гештальты, по возможности, постепенно возвращать естественную способность присутствовать, переживать, проживать.

Проживать - это проходить сквозь события, переплавляя их в опыт целостного переживания, на основе которого постепенно и формируются смыслы, выборы, поступки. Присутствовать - значит быть, а не казаться, даже если приходится иногда выть. Поэтому терапия это не столько про то, что надо понять, пройти, проработать, прежде всего, это то, что приходится переживать.

О превращениях в терапии

«Я говорю вам о трех превращениях духа: о том, как дух стал верблюдом, верблюд — львом и, наконец, лев — ребенком.

Много трудного существует для духа, для духа сильного и выносливого, способного к почитанию: всего самого трудного и тяжелого жаждет сила его.

«Что такое тяжесть?» — вопрошает выносливый дух, становится, как верблюд, на колени и хочет, чтобы его хорошенько навьючили.

«Герои, в чем наибольшая тяжесть? — вопрошает выносливый дух. — В том, чтобы я мог взять все это на себя и возрадовался силе своей».

Не означает ли это: унизиться, чтобы причинить боль высокомерию своему? Или заставить блистать свое безумие, чтобы осмеять мудрость свою?

Или это значит: расстаться с нашим делом, когда празднует оно победу? Или подняться на высокую гору, чтобы искусить искусителя?

Или это значит: питаться желудями и травой познания и во имя истины терпеть голод души?

Или это значит: быть больным, и отослать утешителей, и свести дружбу с глухими, которые никогда не слышат, чего хочешь ты?

Или это значит: войти в грязную воду, если это — вода истины, и не гнать от себя холодных лягушек и теплых жаб?

Или это значит: любить тех, кто нас презирает, и протянуть руку призраку, который стремится запугать нас?

Все это, все самое трудное берет на себя выносливый дух: подобно навьюченному тяжелой поклажей верблюду, спешащему в пустыню, торопится в свою пустыню и он.

Но там, в безлюдной пустыне, свершается второе превращение: там львом становится дух, добыть себе свободу желает он и сделаться господином пустыни своей.

Там ищет он своего последнего владыку: врагом хочет он стать ему, последнему господину и Господу своему, до победного конца хочет бороться с великим драконом.

Кто же он, великий дракон, которого дух отныне не хочет признавать господином и владыкой? Имя того дракона — «Ты должен». Но дух льва говорит «Я хочу».

Зверь «Ты должен» лежит на пути его, переливаясь золотой чешуей, и на каждой чешуйке блестит золотом «Ты должен!».

Блеск тысячелетних ценностей на чешуе этой, и так говорит величайший из драконов: «Ценности всех вещей переливаются на мне блеском своим».

«Созданы уже все ценности, и все они — это я. Поистине, не должно больше быть „Я хочу!“» — так говорит дракон.

Братья мои, зачем нужен лев в человеческом духе? Почему бы не довольствоваться вьючным животным, покорным и почтительным?

Создавать новые ценности — этого еще не может и лев: но создать свободу для нового творчества может сила его.

Завоевать свободу и поставить священное «Нет» выше долга: вот для чего нужен лев, братья мои.

Завоевать себе право создавать новые ценности — вот чего больше всего боится выносливый и почтительный дух. Поистине, грабежом, достойным хищного зверя, кажется ему все это.

«Ты должен» некогда было для него высшей святыней, и он любил ее; теперь же ему должно увидеть в ней заблуждение и произвол, чтобы смог он отвоевать себе свободу от любви своей: вот для чего нужен лев.

Но скажите мне, братья мои, что может сделать ребенок такого, что не удается и льву? Зачем хищному зверю становиться еще и ребенком?

Дитя — это невинность и забвение, новое начинание и игра, колесо, катящееся само собою, первое движение, священное «Да».

Ибо священное «Да» необходимо для игры созидания, братья мои: своей воли желает теперь человеческий дух, свой мир обретает потерянный для мира.

Я назвал вам три превращения духа: сначала дух стал верблюдом, потом сделался львом, и наконец, лев стал ребенком»

Фридрих Ницше / 1883

В тщетных попытках прочитать «Улисс» Джеймса Джойса я открыл для себя прекрасный YouTube канал и подкаст «о литературе, которая отказывается умирать», под названием - «Армен и Федор». В итоге, не в силах оторваться, слушаю теперь выпуск за выпуском. И вот, в одном из выпусков, посвященном лучшим первым строчкам в русской литературе, разбирается начало рассказа Чехова «Два газетчика». Это просто шедевр: и сам рассказ, и его первая строчка, и её доскональный смысловой, филологический, эстетический разбор.

Рассказ у Чехова начинается так. «Рыбкин, сотрудник газеты «Начихать вам на головы!», человек обрюзглый, сырой и тусклый, стоял посреди своего номера и любовно поглядывал на потолок, где торчал крючок, приспособленный для лампы»

Каково! Но к чему я это всё, причём здесь психотерапия? Ну во-первых, рассказ этот, по обьёму довольно маленький, страницы на полторы, глубоко экзистенциальный, само прочтение его на меня произвело своего рода терапевтический эффект. Во-вторых, моё внимание в первом предложении привлекли прилагательные «обрюзглый, сырой и тусклый» и я подумал, что это примечательное описание как депрессивного состояния, так и определенного качества чувств, когда они не переживаются, а лишь поверхностно выплёскиваются (сырые), в них мало энергии (тусклые), соматизируются (обрюзглые).

Мне вспоминается определение депрессии, которое я прочитал у одного из зарубежных коллег, сейчас уже, к сожалению, не помню у кого: депрессия - это топкое, вязкое, заболоченное место между гневом и гореванием. И здесь появляется «в третьих», почему я решил написать про эти строчки. Я как-то говорил, что в гештальт-терапии в первую очередь мы обращаем внимание на глаголы, потому что в них часто скрыты, зашифрованы, прочерчены глубинные психологические процессы, с которыми мы дальше работаем. Но скажу и вот что - прилагательные, особенно необычные, юркие, хлесткие, или, наоборот, полное их отсутствие, это ведь про качество жизни, про то, чем она наполнена, какая она.

Мимо сочного, нетривиального словца в сессии я никогда не пройду, там, как правило, всегда полно энергии. В этом смысле внимание к прилагательным, впрочем и не только к ним, а вообще к речи, это, с одной стороны, ключ к исследованию реальности, а с другой - возможность к изменениям, недаром Выготский, Хайдеггер, Лакан так много уделяли значению языка в жизни человека.

Мне всегда было интересно слово, во многом, как источник смысла, но чем дольше я в психотерапии, тем больше замечаю своё любопытство и к его форме, звучанию, оттенкам. В гештальт-терапии это важный фокус внимания - здесь мы обращаем внимание на «как?» даже больше чем на «что?».

Co- и контр- зависимое поведение больше чем просто психологический концепт, это два полюса, не побоюсь этого слова - архетипической, антропологической, эмоциональной драмы, лежащей в основе человеческого развития и существования, где человек готов пойти на многое, лишь бы не отпускать и не подпускать другого. Не отпускать дальше, чем возможно выносить тревогу одиночества и не подпускать ближе, чем выносима тревога потери себя. И тогда в паре чем дальше пытается один отойти, тем настойчивее другой стремиться приблизиться, и наоборот.

Но и там, и там зияет невосполнимая нужда в близости, с разницей лишь в дистанции, необходимой для того, чтобы не умереть. В одном случае это удушающие объятья, важность единения и трепетное отношение к сходству, в другом - предпочтение расстояния вытянутой руки, страсть к новизне и различиям. Но и то, и то, если разыгрывается в аффекте, часто приводит лишь к насилию, над собой и другим, к противостоянию не на жизнь, а на смерть. Механизмы лежащие в основе этого, мы называем по-разному: слияние и эготизм, тревожная и избегающая привязанность, непрожитые такты сепарации. Но в основе всегда изначальная недостаточность любви Другого и функциональный способ с этим справляться.

На континууме между этими крайностями мы и живем в вечном танце приближения-отдаления. И чем труднее проживались и проживаются неизбежные конфликты дилемм взросления, тем отчетливее запускается динамика с нулевой суммой и жестче, ригиднее, устойчивее фиксируются паттерны отношений. Причем отношений разных - если не с супругами, так с любовниками или детьми, если не с родственниками, так с партнерами или друзьями. Но всегда это отражение непрожитого в полной мере в ходе естественного развития психики, неразделимо вплетаемое в многослойную ткань человеческих отношений.

Сильнее всего в глаза бросаются, конечно, трагические моменты этой драмы, ближе к развязке, а приятное будоражащее начало, как правило, уходит в фон, но пружина эта, как раз вновь и вновь, натягивается когда кажется - вот он (она, они) - мой последний шанс. Именно наделяя других пробуждающей энергией и невидимой ролью спасителя, а значит и взваливая на них ответственность за своё не/счастье, весь этот сценарий и начинает разыгрываться. Просто одни стараются прижаться поближе, а другие отбежать на безопасное расстояние, но и те, и другие сначала соблазняют и соблазняются, а потом разочаровавшись, в отчаянии пытаются уничтожить (сначала символически, а если не получается, то и физически) друг друга. Думаю на этом так или иначе завязано подавлющее большинство человеческих конфликтов во всем многообразии ситуаций. Если не смотрели еще, собравший кучу призов по миру, «Банши Инишерина», там это схвачено в непривычном вроде бы контексте дружбы, но от этого выглядит еще более выпукло и ужасающе метафорично.

В обыденной жизни так или иначе этот процесс может раскручиваться раз за разом, где меняются лишь люди и роли, но сценарий повторяется, порой инвертируясь и усугубляясь с каждым витком. И часто кажется, что это уже не исправить. Но можно распутывать шаг за шагом в психотерапии, где постепенно становится очевидно, что, хотя страдания и настоящие, производят их воображаемые тени на стенах пещеры от символического костра за спиной. Начать видеть картину жизни целиком и проживать всё сполна здесь и теперь - это экзистенциальный путь героя, вшитый в историю и выраженный в мифологии, но который проходишь теперь экстерном, не один, с глубоко открытыми глазами. И это шанс не просто продолжать «развлекаться, оттягивая неизбежное», а начать жить так, чтобы не страшно было умирать.

Пока сценарий неочевиден, драма кажется импровизацией.

Если сценарий понятен, но не пережит, он все равно будет повторяться.

Когда есть с кем разделить проживаемый сценарий, он перестает быть драмой, прорастая в импровизацию.

Психотерапия начинается и заканчивается импровизацией. Просто в первом случае это недостаточная осведомленность, а во втором - достаточно хорошая освоенность.