Есть ещё вариант, предполагающий достаточно вместительное «чувствилище» внутри себя, когда проживание не откладывается, а сполна проживается. Замечая сложное чувство, мы позволяем ему разворачиваться, но, что важно! - внутри, без мгновенного отреагирования наружу, и далее, если считаем нужным, уже выдаётся реакция «второй волны», когда эмоция прожита, усвоена, отпущена и есть возможность говорить о своем чувстве, не будучи им охваченным. Это не то же самое, что сдержать, подавить, остановить или, наоборот, выплеснуть наружу, вывалить «сырые предчувства» на другого; смысл в том, чтобы позволить эмоции свободно течь и когда сходит пик переживания, рассмотреть за ним и другие свои переживания и мысли, и уже тогда, с целостным осознаванием ситуации и себя в ней, идти к другому. По сути, это то, что естесственным образом происходит в здоровой психике, если в детстве контейнирование родителями было гибким и ребенок научился этому, постепенно присваивая родительский способ справляться.

Если же в детстве контейнирование, а значит и связь со значимыми взрослыми, были ригидными (родители не могли со-чувствовать) или хрупкими (родители не способны были вместить чувства ребёнка, поскольку сами разрушались от них), то человек научается либо только мгновенно выплескивать аффекты либо, наоборот, игнорировать чувства и прятать их, так или иначе, не завершая полный цикл разворачивая эмоции, не позволяя ей течь свободно и быть прожитой в достаточной мере, чтобы не застревать в этом.

Неумение контейнировать свои чувства взрослыми можно наблюдать, например, когда люди, не будучи способными проживать своё отчаяние, бессилие, грусть или разочарование в сложных ситуациях закрывают эти переживания злостью, которую могут проживать только выплескивая её на других. Или другая крайность, когда эти чувства не могут проживаться вообще, поэтому они подавляются и вытесняются, а снаружи видна лишь удобоваримая другими маска, которая постепенно становится «ложной самостью». Укоренение в какой-либо крайности ведет к личным трагедиям и, при неумении общества с этим справляться, к социальным паталогиям, общественным потрясениям.

Если в детстве не повезло и был усвоен не гибкий способ контейнирования, научиться не задвигать свои чувства, и даже не откладывать их в отдельный контейнер на время, а контейнировать их сразу, на месте, можно, но на это необходимо время, порой много времени. Постепенно, раз за разом психика делает это все быстрее и быстрее. Это оправдывает затраченные усилия, ведь именно эта наша способность делает нас по-настоящему живыми и сотрудничающими, а нашим детям дает шанс сразу впитать это уже с младенчества. Чтобы потом им полжизни не мучаться, дойдя до предела эмоциональной глухоты и начать переучиваться. И это еще далеко не самый трагичный вариант.

Когда я читаю о насилии, для меня явственно встают картины тех трагедий, которые разыгрываются в семьях этих людей гораздо раньше, в детстве, и часто передаются из поколения в поколения. Когда я становлюсь свидетелем того, как кричат на детей, одергивают, тем более бьют их, мне становится больно от того, какое будущее их ждет, если родители не начнут работать над собой, чтобы прервать этот порочный круг. В такие моменты я проживаю злость, бессилие и тревогу, которые приходится контейнировать, чтобы в свою очередь не множить насилие. Потому что так легко скатиться в насилие в своем неприятии насилия.

То, как мы обходимся со своими эмоциями определяет не только наши жизни, но и жизни других людей. И просто доброго намерения здесь бывает недостаточно. Понадобится способность встречаться со всем спектром своих переживаний с открытыми глазами, чтобы видеть их, слышать свои первые реакции, чувствовать процесс их трансформации и выдавать другим уже переплавленный материал жизни, способный её продлевать, а не множить страдания.

Как из горевания постепенно прорастает новое, если позволять себе проживать грусть, так из скуки вылупляется искренний интерес, если можно быть неполезным, нестремящимся, недостигающим.

Трагедия нарциссически организованного человека как раз в том, что просто быть - невозможно. Скука, как синоним безделья, запретна. А грусть, как симптом неудачи, невыносима.

И всё это надежно заполировано страхом стыда. Приближение к которому смерти подобно. Поэтому ни что, провоцирующее уязвимость, а значит и близость, не проникает глубоко внутрь. Зато на поверхности будет негасимое стремление к достижениям, часто маскируемое под общественные стандарты успеха.

Именно этому пришлось научиться в отношениях ненадежной привязанности. И это стало шатким основанием, на котором строятся впечатляющие ожидания грандиозной жизни.

И так можно долго протянуть. Новые знакомства, карьера, путешествия, спорт помогут избегать слез и пустоты. В невозможности смотреть сквозь всё более раздражающую пелену поверхностного, чтобы заметить себя живого, настоящего, отчаянно нуждающегося в любви и тепле.

И, порой, только настоящий кризис, бьющий наотмашь по самому важному может заставить трескаться позолоту, прочно защищающую от силы настоящих чувств. И это очередной шанс пробиться свету к сердцу через боль и страдания. В том числе и чтобы не передавать эту, обесценивающую всё живое, эстафету своим детям.

Выбрать эту дорогу непросто, ведь она противоречит всему тому, чему учила предыдущая жизнь, поэтому тупик и безысходность могут быть важными подсказками на этом пути.

•••••

Больше почитать о нарциссической адаптации

Если с маленькими детьми некоторые свои эмоции, например злость, важно уметь деперсонализировать, смещая фокус на ситуацию и обстоятельства, то в общении со взрослыми часто полезно как раз обнаруживать направленность и адресность своих чувств и находить подходящую форму предъявления.

В психотерапии мы много уделяем внимания тому, чтобы описывать не другого, а себя, то есть говорить «я-сообщениями»: о том, что происходит со мной и как это разворачивается как процесс. Но просто сказать другому «я чувствую злость (к примеру)» недостаточно. Во-первых, полезно понимать, на что я злюсь, про какую мою потребность эта злость и что я тогда хочу от другого. Когда мне удается задать и ответить себе на эти вопросы, дальше легче получается выбрать и подходящую форму предъявления своего недовольства, не соскальзывая в аффект, а устойчиво донести своё послание другому, будь то просьба или требование.

И вот здесь, довольно интересное место, потому что далеко не всегда люди различают эти две формы обращения к другому, порой подменяя одно другим. А различие есть и оно сильно предопределяет характер взаимодействия. Просьба подразумевает свободу другого выбирать как поступить, в том числе и отказаться. Требование же это фактически ультиматум, предполагающий ответные действия, в случае невыполнения требования. Просьба, не предполагающая возможности другому отказаться, уже не просьба совсем. Как впрочем и требование, за которым не последуют последствия в случае его невыполнения, тоже требованием вряд ли является. Если получив отказ на свою просьбу я обижаюсь или сержусь, то скорее всего это было все-таки требование, но сформулированное в форме просьбы. А если я решительно что-то требую от другого, а потом, получив отказ, впадаю в ступор, нерешительность или отчаяние, то это было не требование, а блеф или глупость.

Прямо и явно просить другого может быть трудно. Особенно если отказ воспринимается как отвержение, то есть когда я, получая отказ на свою просьбу, считываю это как понижение своей ценности в глазах другого и это автоматически приводит меня к переживанию своей недостаточности. И тогда просить - это риск встречи со чувством собственной неполноценности и ущербности. Когда же человек достаточно уверен в себе (не на словах, а глубинно, из опыта), отказ другого не снижает его ощущения самоценности. Однако если в опыте есть ненадежная привязанность, то становится важно постоянно получать подтверждение своей значимости, и просить тогда очень сложно. Более того, в нашей культуре просьба часто воспринимается как челобитная, мольба, прошение, что предопределяет понижение статуса человека в иерархическом мировосприятия. И тогда обратная сторона такого мировосприятия: просьбе нежелательно отказывать, потому что «если я откажу, потом откажут и мне» (а я это пережить не могу).

Просьба же подразумевает риск обнаружения своей ранимости перед судящими взглядами других, это встреча со своей уязвимостью. Понятно, что есть контексты, где совершенно оправдано это тщательно скрывать, чтобы не оказаться должным, но в построении близких отношений умение просить и откликаться на просьбу - это скорее признак доверия друг к другу и признания того, чтобы мы действительно взаимосвязаны, взаимоважны, взаимозависимы. Когда же мне сложно встречаться со своими ограничениями и переживать уязвимость (и стоит заметить, что с некоторыми людьми это совершенно нормально, если они привыкли требовать и обвинять) даже в близких отношениях, я буду избегать просьб по сути (даже если по форме я употребляю слово «прошу»), предпочитая заворачивать свои просьбы в менее рискованные формы - например, предлагая или спрашивая. А если жить в парадигме «победитель-проигравший» то и манипулируя, выдавая просьбы за требования.

Требование - тоже важная форма общения к другому в некоторых обстоятельствах. Например, когда нарушаются договоренности или возникает угроза нарушения личных границ (и тут много вопросов возникает к тому как и кем эти границы определяются). Ведь и в близких отношениях важно не терять себя и уметь защитить свою личную территорию. Так вот потребовать от другого соблюдения договорённости или обеспечения своих прав тоже может трудно, особенно склонным к слиятельности людям, ведь тогда надо идти на риск разрыва связи, переживать страх отвержения и обнаружения своего одиночества. И может возникать соблазн, вместо четкого и ясного требования, пытаться избегать острых углов и просить когда важно требовать и действовать более решительно. В основе этого, как правило, тревожная привязанность, незавершенный процесс сепарации и как следствие неумение и неготовность ясно определять свои границы, то есть непонимание того, что для меня приемлемо, а что нет.

Умение замечать и говорить о своих чувствах - это важно, но это только начало построения контакта, без готовности осмыслять свои эмоции и находить адекватные формы посланий другим, предьявление своих чувств может только ухудшать отношения. Поэтому полезно так же понимать и учитывать: а про какие мои потребности эти чувства и что я в связи с ними хочу от другого, и тогда - я прошу или требую, и что конкретно.

Который день хожу под впечатлением от поэзии Рильке в исполнении Иннокентия Смоктуновского. Он записал в своё время целую пластинку со стихотворениями этого удивительного поэта. Есть там и вот это, написанное ровно 100 лет назад, в 1923 году, завораживающее меня поразительным сочетанием возвышенности и успокоения, экзистенциальной глубины и мистической чувственности:

Терапия снимает чары. Так себе, конечно, высказывание, звучит из разряда - «снятие порчи». Но, во-первых, никто кроме самого человека ничего не снимает, а во-вторых, «чары» ведь разные бывают, порой, очень даже приятные и желаемые. И я часто вот прям ощущаю, как, приходя на свою личную терапию, очарованный идеей, впечатлением, человеком, после обнаруживаю, порой, с грустью - ну и где это приятное переживание, которое будоражило, искрилось, манило?

И это при том, что на терапии никто меня не отговаривает, не переубеждает, не предлагает чего-то другого, а даже, наоборот, терапевт принимает меня в том, что есть и может даже вместе со мной этим восхищаться, но также - интересуется, расспрашивает, уточняет. И вот проговаривая свои чувства, отвечая на вопросы, исследуя и проживая, я как будто снимаю тем самым и, порой, густой слой избыточности и зацикленности.

Эффектом такого совместного обсуждения и со-проживания, неожиданно, оказывается освобождение от очарования. Настолько порой это освобождение происходит, что даже страшно становится - а как же тогда творческий порыв, увлеченность, влюбленность? Это что же - хоть и приятный, но аффект, который просто улетучится после его осознавания?

Думаю эти вопросы и опасения небезосновательны. Опыт, и мой личный, и многих других людей, в некоторой степени это подтверждает. Осознавание - не такая уж и «безобидная» вещь, уж точно не панацея от всех трудностей. Осознавание может если не разрушать, то ослаблять залипание в идею, другого, бизнес настолько, что часто людям приходится выбирать продвигаться в терапии дальше и глубже, или остановится, чтобы не рушить привычную жизнь. Известен факт, что Лу Соломе, близкая подруга Рильке, будучи уже сама психоаналитоком, предостерегала его от прохождения психанализа, настолько она ценила и опасалась за его талант как поэта.

Идя навстречу себе, я могу начать отдалятся от других - увлечений, отношений, людей. И чем сильнее моя привычная жизнь была построена на идеалах, иллюзиях, иллюстрациях из чужой картины мира (которая воспринимается как своя), тем сложнее и больнее будут выборы, перед которыми начнет ставить терапия. И часто эти выборы бывают не в пользу терапии. И это жизнь. Но если удается и это тоже проговорить, то терапия, если будет выбрана, может не сразу, возможно на другом своём витке, заиграет совсем другими красками и тональностями, ведь за вопросом освобождения от чего-то маркируемого как наносное, чуждое, мнимое, возможно удастся разглядеть и тень освобождения от самой идеи освобождения.

Прийти в терапию. Удержаться в терапии. Быть в долгосрочных отношениях с одним терапевтом.
Каждый из этих этапов может быть непростым, поскольку знаменует собой качественный скачок в освоении себя.

Сегодня всё чаще приходят в терапию из интереса, желания стать более эффективным или просто потому что это становится популярным. Вход стал гораздо проще. Раньше предстояло еще преодолеть ряд стигматизирщих психологическую помощь стереотипов. В терапию шли скорее от безысходной психологической боли, в отчаянном непонимании как выходить из кризиса потерь, слома привычных опор, крушения ожиданий.

И вот постепенно психотерапия превращается из маргинального занятия в мейнстрим. И это здорово, поскольку даёт шанс многим как получать необходимое лечение, так и просто существенно менять качество своей жизни. Но обратной стороной такого разворота массовой культуры становится то, что центр тяжести выбора переносится на следующие два важных момента: удержаться в терапии вообще, и в долгосрочных отношениях с одним терапевтом, в частности.

Чем меньше я страдаю до, тем слабее мотивация продолжать после. Слегка полегчало, стало понятнее или возникли трудности - можно закончить, чтобы, вернуться позже или найти более эффективного терапевта. Для наметанного глаза здесь начинает просвечивать нарциссическая динамика. Но дело не только в ней.

На поверхности в терапии важны инсайты и качественные прорывы, всё, что можно пощупать как результаты в моменте. Но глубинно за этим всегда лежат гораздо более инертные паттерны и процессы, увидеть которые, исследовать и проживать можно лишь на длинной дистанции. И в полном мере они раскрываются в отношениях с одним и тем же человеком напротив. Проходя кризис за кризисом.

Это динамика присущая только для близких отношений. Да, она начинает приоткрываться, по крайней мере для опытного терапевта, часто довольно быстро, но становится заметной, очевидной, осязаемой и главное доступной для осознанного проживания для самого человека далеко не сразу, как правило, не раньше чем через год. И где-то через два-три года постепенно появляется ощущение что в этом потоке не несет, а можно плыть, постепенно выбирая с каждым разом больше степеней свободы.

И только после этого приходит живое переживание такой связи в терапевтических отношениях, которое мы и называем надежным типом привязанности. И это, естественно, при невротическом уровне организации личности. При пограничном - все это будет дольше, сложнее, неустойчивее.

Глубинные, стабильные, естесственные сдвиги в качестве жизни происходят не столько в результате озарений или эффективных техник, да, во-многом, по мере их накопления и перехода количества в качество, но именно длительные особые близкие отношения с терапевтом являются той основой, на которые они ложатся и постепенно усваиваются, присваиваются, закрепляются, становясь той тайной внутренней опорой, без которой самые лучшие внешние знания почему-то совершенно не помогают.

Движение терапии в эту сторону почти никогда не бывает линейно, чаще оно как раз извилисто, прерывисто и непредсказуемо. Впрочем как и вся наша безумная хаотичная удивительная жизнь. А ведь так хочется просто сесть в трамвайчик и приехать куда надо по расписанию. А тут с каждой остановкой трамвайчик меняется до неузнаваемости и несется черт знает куда, и порой с ужасом, порой с азартом понимаешь, что рельсы по которым мчишься, часто ведут совсем не туда куда хочется. Но ты их вместе с терапевтом по ходу все равно каждый раз либо подтверждаешь, либо заново прокладываешь. И оказывается здесь и сейчас всегда есть выбор, хотя часто и кажется что его нет вовсе. И это тоже выбор, который каждый раз делаешь заново.

Грусть как медитация на подлинность и сострадание.

Одно из самых сложных, противоречивых и загадочных чувств - это грусть. Сложное, потому что предаваться печали многим кажется опасным занятием, которое отвлекает от созидательной радости и счастья, более того, кажется что грусть может затопить, поглотить настолько что лишит сил жить, превратившись в кошмарную депрессию, быть в которой никому не пожелаешь и выйти из которой мучительно сложно.

Противоречивое - потому что грусть может переливаться множеством оттенков и отзвуков от душевного томления в безотчетной тоске и мучительных переживаний тёмной ночи души до светлой меланхолии и предчувствия свежего дыхания жизни. Грусть может как лишать сил действовать, так и наполнять тихой радостью сопричастности с другими и создания новых смыслов.

Загадочной же грусть предстает нам по причине того, что несмотря на все страхи и опасения, она является неотъемлемой частью любви и роматических образов в музыке, поэзии, искусстве, да и жизни вообще, ведь как известно «на три четверти мы состоим из слез», даже если отчаянно противимся этому. Более того грусть является неизбежным ингредиентом мистических и трансцендентных переживаний человека.

Трудности с проживанием грусти, особенно в таком наиболее сгущенном процессе как горевание, очевидно связаны с обьективной сложностью проживания боли и запретами, а значит и страхом, злостью, стыдом надежно «защищающими» от соприкосновения с наиболее уязвимыми темами и частями себя, порой травмированными и вытесняемыми. Тем более когда и в культуре эти защиты старательно культивируются. Но грусть как раз и создана природой и призвана эволюцией, чтобы проходить боль потерь и отчуждения насквозь, обновляясь, чтобы не только выживать, но развиваться как чувствительный организм и расти психологически и духовно.

Кроме того, что грусть помогает прощаться с ценным, но отжившим, греет место в сердце для нового и усиливает стремление найти смысл, она учит состраданию и открывает сердце для любви. Без грусти любовь невозможна, именно грусть помогает проживать неизбежное разочарование после идеализации, и в другом, и в себе. Чтобы встречаться, а не завоевывать; затрагиваться, а не соблазнять; принимать, а не стремиться изменить. Я скажу даже более радикально - не познавший грусть, любви в полной мере недоступен.

В грусти невозможно увязнуть, чего многие бояться, если она проживается всем собой, как телесный, эмоциональный процесс, как экзистенциальный опыт, вязнут как раз в руминациях, мыслительной жвачке, невротическом стыде, как способе не допустить переживание грусти. Именно так, как правило, приходилось приспособиться ребенку ко взрослым, неспособным самим выдерживать грусть, передавая это «наследство» через поколения.

Если я могу плакать, значит я уже не потерян для себя, мира и других. Потому что кроме того, что слезы облегчают страдания (это доказано научно), они еще и помогают разглядеть лучшее в себе и Другом и говорят яснее тысяч самых правильных слов.

Грусть как процесс, осознанно проживаемый всем собой, когда приходит время для этого, замедляет и может на время обесточивать. Для человека погруженного по макушку в культуру всепоглощающего успеха и позитива это кажется неоправданной тратой времени, но именно это замедление и есть природой и эволюцией обусловленная способность человека обновляться и восстанавливаться через расслабление, соединение с подлинностью себя и сострадание к другим. Без этого я незаметно превращаюсь в функцию, робота, машину.

Без возможности грустить происходит огрубление и отсоединение от себя и других - живых, человечных, полноценных. Когда это длится годами, десятилетиями, всю сознательную жизнь, неудивительно как трудно бывает вернуться к своей природе. И для этого нам нужен Другой, открытый для всех чувств сам и принимающий, позволяющий, помогающий с их проживанием своим присутствием. Повезло если жизнь сведет с таким человеком. Вдвойне повезло если изначально это был кто-то из близких в детстве. Но с годами, везение, как и невезение, всё неотвратимее превращается в выбор самого человека.

Отрывок ниже для меня не только про то, как рождаются стихи, но и про то, что так роднит психотерапию и поэзию. Именно превращение фактов, событий, воспоминаний в опыт, опыта - в переживание, а переживаемого - в красоту и трагедию, полноту и ценность жизни, сложной, амбивалентной, переливающейся многими гранями и оттенками, - это и есть один из сокровенных смыслов как поэзии, так и психотерапии.

«Стихи ведь не то, что о них думают, не чувства (чувства приходят рано), стихи – это опыт. Ради единого стиха нужно повидать множество городов, людей и вещей, надо понять зверей, пережить полет птиц, ощутить тот жест, каким цветы раскрываются утром. Надо вспомнить дороги незнаемых стран, нечаянные встречи, и задолго чуемые разлуки, и до сих пор неопознанные дни детства, родителей, которых обижал непониманием, когда они несли тебе радость (нет, та радость не про тебя), детские болезни, удивительным образом всегда начинавшиеся с мучительных превращений, и дни в тишине затаившихся комнат, и утра на море, и вообще море, моря, и ночи странствий, всеми звездами мчавшие мимо тебя в вышине, – но и этого еще мало. Нужно, чтобы в тебе жила память о несчетных ночах любви, из которых ни одна не похожа на прежние, о криках женщин в любовном труде и легких, белых, спящих, вновь замкнувшихся роженицах. И нужно побыть подле умирающего, посидеть подле мертвого, в комнате, отворенным окном ловящей прерывистый уличный шум. Но мало еще иметь воспоминанья. Нужно научиться их прогонять, когда их много, и, набравшись терпения, ждать, когда они снова придут. Сами воспоминания ведь мало чего стоят. Вот когда они станут в тебе кровью, взглядом и жестом, безымянно срастутся с тобой, вот тогда в некий редкостный час встанет среди них первое слово стиха и от них отойдет»

Райнер Мария Рильке

В психотерапевтическом дискурсе раньше или позже возникает тема личных опор (на что я опираюсь для поддержания своей устойчивости и спонтанности). Интересно, что по мере движения в терапии и опоры эти могут меняться, развиваться, доуточняться.

Расскажу на примере одной из таких опор для меня - музыки. Она всегда была для меня чем-то особенным, очень важным, помогающим в сложных ситуациях, сопровождающим мои состояния. И чем внимательнее я становился к себе, своим эмоциям, их проживанию и осмыслению, тем сильнее расширялась палитра моих музыкальных пристрастий, постепенно смещаясь от рока и других современных стилей в сторону джаза и классической музыки.

Сначала это было движение скорее интуитивное, наощупь, потом добавилось осмысление, в том числе и биографий любимых композиторов. И чем больше я доверял себе и своим чувствам, шёл за своим интересом, тем яснее для меня становилась и сама музыка. В какой-то момент я начал обнаруживать, что оказывается мне, например, больше нравится звучание определенных инструментов (виолончель, но не скрипка, или труба, но не фортепиано). Это приходило периодически накатывающими волнами и длилось не один год, прежде чем я разрешил себе не любить общепризнанные шедевры, а следовать зову сердца, искать именно свою музыку.

Так я осознал, что мне не близок Моцарт почти совсем, а у Бетховена мне нравятся далеко не самые хитовые симфонии. И оказывается я вполне люблю фортепиано, просто для меня ближе всех в этом смысле сочинения Рахманинова, а дальше подтянулись Шуман, Лист, Скрябин, Прокофьев и многие другие. Постепенно эстетика сплеталась со смыслами, ценностями, экзистенциальными выборами.

Иногда моё продвижение происходило совершенно неожиданно, например, когда я улавливал переживание восторга и трепета (об этом чувстве недавно была прекрасная статья здесь: https://monocler.ru/awe/ ) от фоновой музыки где-то или саундтрека в фильме и тогда я её шазамил и слушал другие произведения этого автора. Так я открыл для себя Малера, Вагнера, Мендельсона и постепенно понял, что гораздо больше чем красивые мелодии в классической музыке мне нравится нелинейность, неочевидность, нетривиальность повествования, амбивалентность и полифония на единицу звучания, когда музыка как будто переливается разными гранями эмоций и это дает мне такое переживание творческого динамического равновесия, что никаками словами не передать. И думаю во-многом, эта глубина, выразительность, многогранность стали доступны для меня именно благодаря терапии.

Таких опор может быть множество, у каждого они, очевидно, свои и желание их находить, исследовать, раскрывать может превратить как терапию, так и жизнь в объемное чувственное приключение. Да, чтобы до этого добраться, порой, приходиться продираться сквозь мудрено устроенные психологические защиты, иногда непонятные, часто болезненные, порой кровоточащие участки опыта, но оно того стоит, да и процессы эти часто параллельные, ведь опоры можно воспринимать не только как прочные конструкции, но и как живые, сопровождающие, развивающиеся и развивающие процессы.

Трудности с построением близких отношений могут возникать по разным причинам. В гештальт-терапии мы через призму цикла контакта можем исследовать как устроен контакт и где, на каком этапе возникают сложности в конкретных актуальных жизненных ситуациях.

При этом рано или поздно (часто прямо сразу) эта же сложность начинает разворачиваться в отношениях с терапевтом. И у терапевта в этом месте возникает развилка - пойти в исследование того как это устроено у человека напротив, вынося себя за скобки, или признавать, что я, как человек сидящий напротив, неизбежно в этом участвую и тогда это нечто разворачивающееся именно между нами. Развилка это мнимая, потому что это скорее разные слои одной реальности.

Одновременно с этим, благодаря переносу и контрпереносу, это и то, что происходило в жизни каждого когда-то раньше со значимыми фигурами. Вот и получается, что одновременно мы находимся в «там и тогда» опыта, в «здесь и теперь» ситуаций текущего жизненного контекста и прямо «здесь и сейчас» терапевтических отношений. И всё это происходит в настоящем.

Замечать, признавать, исследовать все эти три слоя даже опытному терапевту непросто, особенно если это происходит в «негативном» переносе. Что уж говорить о тех, кто вообще не привык так смотреть на реальность. Поэтому не удивительно, что может появляться растерянность и бессилие, часто ставящие в тупик. Но по-настоящему глубинно трансформирующая психотерапия, а не ситуативное «латание» острых вопросов, только тогда и начинается. Через внимательное, постепенное, часто очень медленное исследование происходящего (эмоционально, телесно, экзистенциально), попеременно переходя из одного слоя в другой, порой на их стыке, на грани, позволяющей замечать, признавать и проживать их все.

Уникальность долгосрочной психотерапии не только в том, что она помогает перенастроить свои психические процессы так, чтобы меньше страдать (но не избавиться от боли), но и в том, чтобы появилось больше степеней свободы и творческого выбора в жизни, а это уже определяется не функциональным отношением к себе, и другим (что часто и лежит в основе сложностей с построением близких отношений), а интересом ко всей сложности, парадоксальности и глубине человеческой природы.

Жак Лакан как-то заметил, что «любовь - это дар того, что у нас нет, тому, кто этого не хочет», подчеркивая подсознательную природу близких отношений, где мы в переносе, часто раз за разом, пытаемся закрывать свои травмы развития об других. Психотерапия, признавая бесплодность попыток «вылечить» это раз и навсегда, потому что это часть нашей природы, кроме решения конкретных ситуаций, способна и на нечто большее - она развивает способность к такому мышлению и способам жить, где появляется чуть больше шансов для творческой встречи и эмоциональной близости, вместо того чтобы бегать по кругу как заведенные игрушки пока не иссякнут силы.

Ходил недавно стричься и по ходу возник вопрос о том, чтобы поменять привычную стрижку. Начали это обсуждать с мастером, она меня спрашивает как я хочу, а я не могу толком объяснить, точно понимаю только как не хочу. И в этом месте начинает что-то со мной происходить - раздражаюсь, упорствую, сомневаюсь, внутри прям истерика какая-то. Похоже не выдерживаю неопределенность ситуации и то, что не могу понять и объяснить чего хочу, и, одновременно, важно, чтобы меня поняли, а этого не происходит сразу. Особенно в ситуации, где другой что-то будет делать со мной.

Надо отдать должное девушке, которая меня стригла, она всё это выдержала и мы нашли оптимальный вариант. Выхожу из салона и замечаю, что я какой-то весь спокойный, расслабленный, медленный, как будто из тела ушло много напряжения. Что же такого произошло подумал я? А произошло похоже вот что - я попал в свою очень раннюю детскую часть, где в ситуации неопределённости было много тревоги и страхов и нужна была «мама», которая сможет услышать, понять, утешить и поможет разобраться, что я хочу, выдерживая мою злость и капризы. И когда это в переносе случилось, я успокоился и расслабился.

Если в раннем детстве ключевые взрослые фигуры не всегда в достаточной мере могли контейнировать психологическую боль ребенка, я уж не говорю про игнорирование, пренебрежение или прямое насилие, то эта «рана» будет сопровождать и дальше в постоянных поисках объекта способного на это, «выстреливая» там, где это подсознательно кажется возможным. Во-многом именно за этим мы часто и приходим в отношения - найти достаточно устойчивой объект, который поможет закрывать наши потребности, порой запрещенные и вытесняемые, и не будет, при этом, разрушаться сам, разрушать нас и связь между нами, ведь именно из неё мы и извлекаем самое главное топливо жизни - любовь.

К сожалению, детские дефициты в полной мере так не закрыть, ведь другие - это не родители, рано или поздно они хотят чего-то взамен, и плата за это скорее всего будет неясной, необсуждаемой, часто несоразмерной, хотя иногда ситуационно, в некоторой мере, на некоторое время, это и даёт облегчение. В этом смысле психотерапия предлагает честно проговариваемую плату на входе и помогает не просто бесконечно отыгрывать такие ситуации вслепую (как для себя, так и для другого), но что-то добирать, когда это возможно, а что-то отгоревать и принять как свои ограничения, а значит научиться чуть более осознанно самому с этим обходиться: просить, где это возможно; не требовать, где это невозможно; сочувствовать, а не заставлять; успокаивать, а не наседать.

А если посмотреть еще глубже, то думаю психотерапия помогает отказаться от иллюзии идеализации и всемогущества (в том числе и самой терапии) и принять себя (а значит и других) как того, кто в глубине может быть разным, в том числе и тёмным, грязным, ужасным, но где-то остается и беззащитным ребенком (а детство у всех разное) и в моменты усталости, стресса, слабости - а это неизбежная часть жизни - бывает наиболее уязвим и нуждается в поддержке и помощи, и тогда возможно, хотя и необязательно, найдется место и благодарности тем, кто на это способен, и прощению тех, кто не в состоянии. В этом смысле терапевтический дискурс, довольно мрачный и светлый одновременно, даёт шанс замечать глубинное за поверхностным, связанное за расщепленным, амбивалентное за однозначным, а уж каждый сам выбирает для себя тот уровень сложности, в котором жить и видеть этот мир.

Замечать себя со стороны, обнаруживать себя таким каким тебя видят другие, в той или иной мере, сложно всем. Но для нарциссически организованного человека это особенно трудно, в случае нарциссичесского расстройства личности это просто невозможно, настолько сильное расщепление, огромный разрыв между внутренними ощущениями и внешне демонстрируемым образом.

Если вы когда-нибудь пробовали давать злокачественному нарциссу обратную связь о его возможных слабостях или недостатках, то наверняка сталкивались с мощной яростью, её называют «нарциссической», потому что эта злость возведенная в степень - защита от встречи со своим стыдом в связи с обнаружением Другим неидеальности, уязвимости, слабости нарцисса. Глубоко внутри такой человек знает о своей недостаточности, но всеми силами старается это скрывать от других, вынося на поверхность контакта лишь лучшее для других, ведь иначе, как он уверен, его обязательно отвергнут и уничтожат. Именно так удалось в своё время адаптироваться в семейной системе, а потом внешнее окружение и культура часто лишь подтверждала важность такой «системы безопасности».

На определенном этапе развития нарциссических защит человек будет фрустрирован и тем, что вдруг обнаружит, насколько гипертрофированно (для него) героически он может выглядеть в глазах других, потому что изнутри он себя таким совершенно не ощущает, хотя всеми силами и стремится такой имидж создать. Ведь тогда приходится признаться себе насколько же я реально не дотягиваю до того образа, который так настойчиво пытаюсь воплотить для других. Именно этот внутренний конфликт прекрасно удалось подсветить Стивену Спилбергу в своем фильме «Фабельманы» в сцене ниже, когда Сэмми запечатлевает своего одноклассника в школьном фильме в супер образе эдакого мачо и героя, и это приводит последнего в замешательство, бешенство и страх быть разоблаченным.

В этом эпизоде много примечательного. Например, что только «травка» помогает уместить в себе всю сложность, амбивалентность и неподконтрольность мира нарциссическому лидеру класса. Интересно и то, как одноклассники реагируют на героический образ этого парня - на него смотрят с восхищением, с ним сразу же мирится девушка, забыв о том, что совсем недавно он её обманул. Когда мы говорим о нарциссах, то обращаем внимание на то, как они соблазняют и манипулируют, но часто предпочитаем не замечать как многие вокруг и мы сами можем соблазнять их становится героями, соблазняясь на «лучшее» в них.

При этом в фильме показана и здоровая часть нарциссического спектра, как функция регуляции самоценности, самоуважения и опоры на себя, не отрицающая сомнения, боль и эмпатию. И в этом отрывке мы также видим как Сэмми ищет и находит творческие способы самореализации себя через внимание к другим, а в фильме это вообще проходит красной линией - как быть собой, стремиться к успеху, но не идти при этом по головам, а направлять свою энергию, постепенно, сквозь метания и неуверенность на то, что будет интересно и важно другим, но опираясь, прежде всего, на свою индивидуальность, идя за своим интересом, доверяя своему сердцу.

Когда я слушаю некоторые интервью с терапевтами и тренерами у блогеров про то, что такое гештальт-терапия, то замечаю как часто улавливаю разочарование от такого рода разговоров. Задумался про то, о чем это. Думаю отчасти это про то, что из такого рода разговоров у меня остается впечатление о ГТ как о линейном знании без тени сомнений, коллизий, дилемм.

При этом важной, интересной и, пожалуй, самой трудной составляющей терапевтического дискурса для меня является как раз незнание и несуждение, то есть готовность признавать, что как бы я не стремился к пониманию и знанию, остается много того, что я не знаю, более того, в терапевтическом процессе, именно готовность терапевта как можно дольше не знать про другого и помогает тому продвигаться в обнаружении и освоении себя, и даже больше - принимать неокончательность своего знания о себе и других, а значит и развивать способность в целом выдерживать неопределенность, необъятность, неподконтрольность жизни и своего бытия в ней.

Общим местом в гештальт-терапии считается, что есть, как минимум, три фундаментальных основания ГТ - феноменологическое исследование, экзистенциальный диалог, полевая перспектива. При этом гораздо чаще при рассказах о ГТ можно услышать о цикле контакта и прерываниях, и это конечно важный аспект, но в отрыве от остального оставляет плоское, если не сказать примитивное ощущение от описания того, что такое ГТ.

В феноменологическом исследовании мы делаем упор на вынесении за скобки общих представлений о человеке и способности терапевта непредвзято замечать и помогать другому распознавать, уточнять, внимательно рассматривать своё субьективное переживание опыта и способы построения контакта. Такое исследование никогда не бывает законченным, объективным или абсолютным, но помогает расширять видение реальности для новых выборов.

Теория диалога - это уже ворота в экзистенциальное измерение гештальт-терапии, где мы начинаем исследовать контакт уже как бытие человека и способы взаимодействия с экзистенциальными гранями и данностями этого бытия и возникающими в связи с этим вопросами о свободе, выборе, ответственности, жизни и смерти. При этом, здесь внешняя среда обретает очертания живого Другого, в котором можно обнаружить не просто нечто для реализации своих потребностей, по сути обьективируя его, а того, с кем можно встретиться, признавая его субьектность, и тогда со-настраиваться, со-переживать, со-быть. Здесь приоткрывается грань между функциональным и человеческим, транзакциями и отношениями, рациональным и эстетикой, пользой и этикой.

Полевая же перспектива помогает зайти еще глубже, чтобы обнаружить, что контакта, как такового, по крайней мере в привычном понимании этого слова, и нет вовсе. Потому что контакт возможен только между отдельными, разделенными, отделенными друг от друга суб/обьектами. Но мы не существуем отдельно друг от друга и конкретных ситуаций, как сферические кони в вакууме. Мы постоянно находимся во взаимодействии, взаимовлиянии, взаимоприсутствии, взаимоопределении и вот это слово «взаимоопределение», пожалуй, наиболее точное - в слое полевого взгляда - «Я» это не столько устоявшаяся сущность, сколько процесс простоянной реинтеграции, «дрожащая на ветру масса потенциала».

Поэтому через призму полевого подхода в гештальт-терапии мы начинаем внимательнее всматриваться в то, что и как разворачивается между нами через присутствие «здесь и сейчас», воссоздавая каждого из нас и формируя жизненные выборы. Через призму полевой перспективы мы говорим, что симптом в полной мере принадлежит не конкретному человеку, а ситуации, и в терапевтических отношениях мы тогда исследуем феномены нашего взаимодействия как возможные проявления паттернов более широкого контекста. Это не умаляет важности экзистенциальной Встречи или анализа прерываний, сплетаясь вместе, эти основания создают обьем видения, не лишенный противоречий и разночтений. При этом, мне хотелось бы, чтобы эта многогранность и полнота не заслоняли признание важности и незнания, ведь это один из важнейших признаков психотерапевтического дискурса.

Там где я обнаруживаю своё разочарование всегда скрыты резервы для развития, но чтобы добраться до них, в зависимости от ситуации, мне приходится пройти сквозь целый веер чувств.

Через тревогу непонимания происходящего или экзистенциальную тревогу сигнализирующую о том, что я отдаляюсь от важных для меня смыслов. Сквозь ужас встречи с неизведанным и непостижимым. Возмущение и ярость защит от невозможности принимать происходящее. Злость и бессилие неоправданных надежд и ожиданий. Горечь о потерянных годах, усилиях, ориентирах; грусть о прощании с ценным или даже скорбь оплакивания своей черезмерной уверенности и несбывшихся мечтаний.

Встретиться со своим разочарованием бывает нестерпимо больно, особенно когда на глазах начинают рушиться привычные опоры, но тем самым разочарование может стать и развивающим опытом, ведь разочаровываясь, я обнаруживаю и свои иллюзии, и «белые пятна» на индивидуальной карте реальности, а значит могу её доуточнять, расширять своё видение себя, других, мира. Именно разочарование: принятое, прожитое, усвоенное, помогает (но не гарантирует) избежать повторения тех же просчетов, ошибок, заблуждений дальше.

Иногда такое расширение своего видения оказывается про обнаружение своих ограничений. Принять их бывает трудно, ведь тогда приходиться прощаться с идеей совершенства или ущербности как его оборотной стороны. Так удобно бывает прикрываться этими расщепленными полярностями, чтобы видеть мир черно-белым, а себя вынужденным страдать от этого.

Чем жестче мои представления, тем сильнее будет разочарование, тем глубже понадобиться печаль, чтобы вышептать, выкричать, выплакать, переплавить этот опыт в питательную почву для нового, но и тем больше жизни я смогу впустить в свою жизнь. Жизни, богатой на оттенки и полутона, в том числе и минорные, но в том-то и парадокс, что позволяя в полной мере быть в моей жизни глубоким «темным» краскам, я и «светлые» начинаю глубже слышать, ценить, воспринимать, но не цепляться только за них.

Опознавая своё разочарование, проходя насквозь его пронизывающую боль, проживая весь спектр эмоций его сопровождающих, я открываю дорогу и к нахождению и раскрытию новых смыслов. Зачем мне это, куда ведет меня жизнь через эти страдания? Какие выборы я тогда делаю, в какие действия их превращаю?

Подойти к этому месту в разочаровании удается далеко не сразу, иногда защиты настолько сильны и боль настолько невыносима, что необходимо время и поддержка другого в прохождении всего процесса горевания. Но когда тело готово, бывает достаточно лишь одного вопроса, события или встречи, чтобы случился сдвиг в мышлении, порой переворачивающий всю жизнь.

При этом, мне бы не хотелось лелеять очередную иллюзию, что разочарование это панацея от всех бед. Боль неизбежна, она естественная часть жизни. Хотя, очевидно и то, что как бы ясно рационально я это не понимал, в глубине своего сердца так хочется надеяться на лучшее и освобождение от боли, ведь ничто человеческое мне ни чуждо.

Ну по крайней мере, когда проживание разочарования доступно, надежды не становятся токсичными.

Забота о другом часто превращается в его спасение там, где на самом деле забота нужна мне, но я не могу в полной мере это заметить, признать и попросить, или самому организовать это для себя. Вместо этого я стремлюсь проскочить свою боль нуждаемости и сопутствующие крайне болезненные переживания ранимости, одиночества, бессилия, тоски, но требую от себя эффективности и силы. А что является показателем силы как не помощь другим, тем более когда они с благодарностью это принимают?

Но если я раз за разом помогаю кому-то, оставляя себя в своей нужде без внимания, я буду постепенно истощаться, незаметно переходя из роли спасителя в роль жертвы, а оттуда в преследователя, старательно избегая встречи с переживаниями стыда и бессилия.

Еще один важный момент, отличающий заботу от спасения, это признание субъектности и ответственности другого. Спасение подразумевает, что другой в этом ограничен или я вижу его лишь как объект приложения моих сил. Забота же предполагает, что я вижу потребности человека, и при этом осознаю, что он сам несет ответственность за свою жизнь. Конечно, в критических обстоятельствах человека важно спасать, но если это происходит раз за разом, стоит задуматься - а что за выборы он совершает для этого, в чем здесь его ответственность и зачем мне так важно забирать её на себя?

В терапии, и тем более в супервизии, мы начинаем внимательнее рассматривать все эти замысловатые, порой изощренные пути, схемы, паттерны причинения добра другим, а по сути, глубинно, как правило, тактики своего выживания, некогда ставшие действительно спасением в определенных обстоятельствах жизни. Обнаружение новых слоев своей жизни не обязательно означает необходимость бесконечных археологических раскопок личной истории, но расширяет оптику взгляда на реальность и спектр оснований для более осознанных выборов здесь и теперь.

Стремление помогать, одно из самых важных и, одновременно, коварных в профессии психотерапевта. Последнее, что должен делать терапевт это помогать человеку избавиться от симптома, с которым тот приходит. При этом, быть в этой профессии без желания помочь человеку делает это занятие бесчеловечным, а значит и бессмысленным. Расширяя осознавание в том месте, где мне важно заботиться о других, замечая, исследуя, проживая все свои переживания, уважая и принимая свои уязвимые места и соответствующие ограничения, а не отворачиваясь или избавляясь от них, я не только снижаю риски выгорания, но и расту профессионально, ведь обратная сторона моей уязвимости это чувствительность, в совокупности с терапевтическим дискурсом, позволяющая проходить по ту сторону обыденной логики. И тогда, замечая за воображаемым символическое, я возможно действительно смогу помогать другим.

Один из самых распространенных мифов о гештальт-терапии, что здесь закрывают «плохие» гештальты, чтобы избавиться от симптомов и болезненных переживаний. Выражение «закрыть гештальт» настолько прочно вошло в обыденную речь современного человека, что превратилось уже в ироничный мем и поверхностный штамп, слабо соотносимые с тем, что в действительности происходит в гештальт-терапии.

Немецкое слово «gestalt» означает «образ, фигура, форма», то есть нечто уже обладающее законченностью и целостностью, в этом смысле фраза «закрыть гештальт» похожа на оксюморон, но в гештальт-терапии мы рассматриваем и исследуем гештальты не как существительные, а как глаголы (поэтому корректнее было использовать глагол gestalten, но исторически сложилось gestalt), как процессы взаимодействия с окружающей средой вообще, и отношения с другими людьми в частности. Эти процессы во-многом предо/пере/определяют каждого из нас постоянно.

То есть смысл гештальт-терапии не в том, чтобы закрывать гештальты, они как раз уже закрыты так, что приносят страдания (можно сказать, что человек оказывается закрыт, заперт в них), а в том, чтобы научиться их замечать, внимательно рассматривать, в настолько полной мере осваивать, чтобы появлялся интерес расширять своё видение реальности, причем не только на поверхностном, событийном, воображаемом, но и на более глубинном, символическом, со-бытийном с другими, уровне и через расширение своего чувственного, экзистенциального присутствия, сначала в терапии, с помощью терапевта, а потом самостоятельно, в обыденности, проходить сквозь них, перепроживать, перепрошивать свой опыт и выходить за их пределы.

То есть задача терапии не закрывать, а, ровно наоборот, открывать, вскрывать, переоткрывать те гештальты, которые когда-то помогли выжить, но сейчас мешают жить, чтобы восстанавливать в местах трудного опыта естественную способность человека творчески приспособливаться к происходящему «здесь и теперь». И происходит это не через избавление от симптома и боли, а во встрече с ними и готовности идти за ними, вместе с ними, сквозь них в саму суть бытия. Чтобы расширять свои возможности жить полноценно и выбирать подлинное, принимая боль как неотъемлемую, но проживаемую, и тогда не тотальную, но важную часть жизни.

Более того, чтобы открывать в себе саму возможность и готовность жить сквозь них, замечая себя пропускающего, прорывающегося, прорастающего через них к желанию, навстречу другим, в саму жизнь и более целостному присутствию в ней. Сомневаясь и спотыкаясь, убегая и возвращаясь, разгораясь и потухая, сгорая до тла и возрождаясь из пепла ожиданий.

Человек приходит в психотерапию со страданием и хочет, чтобы терапевт освободил его от боли, но взаимодействует с ним часто именно тем способом, который это страдание и воспроизводит.

Попытки психотерапевта впрямую ослабить страдания или «вылечить» симптом будут похожи на бесплодные попытки затоптать змею под ковром, «она» будет снова и снова вылезать в самых неожиданных местах.

Потому что симптом живет из самого способа жить, он будет неизбежно продолжать воспроизводится в переносе, а терапевт обнаруживать себя частью сна другого наяву.

Но перенос это не только принуждение к повторению, но и попытка освободиться, излечиться, перерасти его. Для этого нужен тот, кто не будет симметрично помещать свою нехватку в тебя.

Тогда становится возможным пройти этот невроз насквозь - замечая, исследуя, проживая раз за разом и оживляя тем самым некогда свернутые переживания.

Только теперь в контакте с тем, кто готов поддерживать и другие, новые способы встречи с реальностью, в том числе и на символическом уровне осмысления.

В жизни мы ровно так и влюбляемся, очаровываясь в другом тем, что кажется не хватает нам, в бессознательной надежде наполниться и присвоить это в отношениях.

Но ирония в том, что другой хочет не этого, потому что симметрично протягивает руку с мольбой о невозможной помощи, также отдавая то, чего нет, тому, кто этого не хочет.

И только разочаровавшись и рассмотрев себя и других как отчаянно нуждающихся и ранимых, мы можем двигаться навстречу друг другу.