Невозможность встречи со своей уязвимостью, а значит и открытостью новому опыту, часто является результатом постоянно присутствующего в опыте и фоне стыжения, результатом которого становится невротический стыд, не осознаваемый и не проживаемый, но надежно встающий на пути признания своих ошибок, изменений, а значит и развития.

Токсичный стыд консервирует все психологические защиты и не позволяет проходить сквозь новый опыт и присваивать его плоды. Снаружи часто это можно заметить как «увёртливость» или «упёртость» даже перед неоспоримыми фактами, неумение сочувствовать боли других или даже нарочитым бравированием бесстыдным поведением, игнорирующим чувства других.

С невротическим стыдом невозможно что-то сделать в лоб, просто вскрывая несоответствия в мышлении или взывая к логике или этике. Это будет лишь усиливать психологические защиты человека и в ответ он будет скоре нападать, чем слышать доводы собеседника. Указателем на возможность присутствия невротического стыда для меня является феномены «хождения по кругу» в разговоре, «ухода» от ответов на прямые важные вопросы, «соскальзывания» во второстепенные темы, отшучивание и, при этом, контр-переносными переживаниями стыда и бессилия.

Пытаться пройти сквозь невротический стыд в публичном пространстве практически невыполнимая задача. Это возможно только в опыте близких отношений, где другой более открыт, устойчив, терпелив, может сочувствовать и выдерживать различия, даже там, где не согласен. Поэтому пока нет доверительных отношений и психологической безопастности об невротический стыд будут разбиваться все попытки пробиться к здравому смыслу человека. И чем более рационально будут звучать доводы, тем больше сопротивления они будут вызывать.

Реальные изменения могут начать происходить только когда человек будет вынужден столкнуться с опытом персональной боли и личных потерь. И только тогда появляется возможность посмотреть за край своих привычных представлений о себе и других, и часто ужаснуться тому количестве вранья, прежде всего самому себе, с которым вынужден был жить. История эта часто произрастает из детства, где только так, не доверяя своим переживаниям, защищаясь от прямого контакта со всем спектром эмоций и можно было выжить среди значимых взрослых.

Признать и отгоревать всю эту историю может быть тяжело, невыносимо больно. Но только тогда и становится возможным увидеть свое право выбора сейчас - начать выстраивать свою жизнь по-другому: быть живым, неидеальным, далеко не всегда правым и сильным. Это может быть сложно и мучительно, но без этого крайне затруднительно разглядеть всё это и в другом, а значит иметь шанс по-настоящему глубоко встретиться. Проще доказывать, спорить, переубеждать.

Ну и следом неполный список научно-обоснованных рекомендаций по работе со стыдом, которые, думаю, важны как для психотерапевтов разных направлений, так и для тех, кто сталкивается с высокой самокритичностью себя и других:

• Эффективная работа с токсичным стыдом означает помощь в проживании стыда, а не избегании его. Переживание стыда настолько мучительно, что мы стремимся его избежать. Для людей, склонных к самокритике, это становится центральной частью их существования, приводя к усилению поведения, которое вращается вокруг избегания стыда. Эффективная работа со стыдом означает помощь человеку в соприкосновении и проживании своего стыда при одновременном усилении самосострадания, чтобы помочь освоить новые способы реагирования на собственный стыд, отличный от избегания.

• Важно помогать встречаться не только с критикой и стыдом, но вспоминать прошлые переживания тепла и принадлежности. Исследователи обнаружили, что ранние воспоминания о тепле смягчали влияние проживания стыда при депрессии. Стыд/критика и теплота/отзывчивость - это не два конца одного континуума, а скорее два отдельных континуума, и истории клиентов могут быть высокими или низкими на одном или обоих одновременно. Тщательное выявление у человека опыта теплоты, принадлежности и связи важно при выявлении ресурсов, которые затем могут быть использованы для содействия самосостраданию.

• В попытках помочь другому справиться со стыдом, терапевты могут сталкиваться со своим стыдом и повышенной самокритичностью. И это нормально. Чтобы помочь другому, необходимо уметь встречаться со своим стыдом и выдерживать его. Осознание своего собственного стыда и изучение его помогает быть ближе и человечнее с другим и способствует формированию внутренней опоры для работы с самокритичностью других. Опыт осознания и проживания собственного стыда ценен и тем, что дает возможность замечать и распознавать его, ведь стыд это самомаскирующаяся труднодоступная для осознавания эмоция.

• Умение сочувствовать себе важнее высокой самооценки. Исследования последовательно показывают, что низкая самооценка оказывает мало негативного влияния на людей с высоким уровнем сострадания. Поэтому развитие самосострадания может помочь эффективнее реагировать на неуверенность в себе и справляться с самокритикой.

• Не стоит винить оппонетов клиента для того, чтобы снизить нагрузку его стыда. Стыд может быть полезен, он не всегда плох. Видеть страдание другого трудное дело, за этим больно наблюдать, тем более когда видишь насколько человек страдает. И без сострадания здесь не обойтись. Тем не менее, в некоторых ситуациях переживание стыда может на самом деле побудить людей включаться в изменение своего поведения, особенно когда последнее несет страдания другим. Здесь важно уделять внимание стыду не как чему-то плохому, отвергаемому, а как чувству, которое имеет право быть и несет в себе определенный смысл.

Любить сложнее чем влюбляться. Влюбляешься в лучшее, а любишь разное, признавая и проживая, в том числе, и горькую, тёмную, неожиданную часть. Влюбленность заканчивается с разочарованием, любовь же там может только начаться.

Любить сложнее чем влюбляться, потому что любовь неизменно усложняет - видение другого, принятие себя, понимание жизни. Влюбленность - заманивает, соблазняет, упрощает, любовь же сталкивает с различиями, амбивалентностью, глубиной. И неизбежностью боли. Потому что любить значит не только сближаться, но и готовность отпускать.

Влюбленность наполняет, любовь расширяет. «Хочу влюбиться!» и «хочу любить» совершенно разные послания миру и главное себе. В «любить» появляется и проявляется субъектность, а значит свобода и выбор каждого, во «влюбиться» же гораздо больше пассивного залога, импульсивности и идеализации, а значит и ответвенности именно, только Другого. Чтобы этот Другой спасал меня от всего того, с чем я не могу справиться.

Влюбиться хочется, чтобы найти любовь. Но за этим часто стоит скорее потребность быть тотально любимым, но не готовность быть в любви и любить самому. Это и правда сложно, особенно если нет раннего опыта принятия и ценности как безусловной любви, где можно быть собой, непохожим, разным, можно приближаться и удаляться без риска потери важных отношений.

В любви неизбежны сомнения. Там же, где сомнения не допускаются, приходит тирания. И очередная влюбленность тогда будет идеальным способом анестезии от краха своей неидеальности, непонимания инаковости других, переживания неоднозначности, непонятности, нелинейности жизни. А любовь, точнее её дефицит, всё глубже тонет в фоне, пробиваясь оттуда смутными импульсами тревоги и тоски. Если же и они подавляются, то на поверхности всё отчетливее будут проступать гримасы отчаяния и смерти.

Любить сложнее чем влюбляться. Но ведь так хочется чего-то очень простого и понятного…

Посмотрел «Stutz» (спасибо за наводку @arcadychugunov). Это документальный фильм, который снял актер и режиссер Джона Хилл о своём психотерапевте. Кто не мечтал просто поговорить вволю, без тайминга и сеттинга, за жизнь со своим терапевтом? Джона Хилл сделал это на камеру и получился интересный и трогательный фильм.

Полтора часа Фил Стац, успешный психиатр и терапевт, делится «инструментами» своей работы. Это похоже на КПТ, причем в достаточно классической манере: «я знаю что поможет, делай как я говорю и, даю гарантию, всё наладится». Это разбавляется историями из жизни самого Фила, где он предстает реальным, в чем-то несовершенным, уязвимым человеком со своими ограничениями и особенностями.

Инструментарный, обучающий подход в психотерапии мне не близок, хотя понятно, что в случае с клинической картиной депрессии, тревожности и панических атак это часто оправданная тактика. Ну и разница в возрасте тоже играет здесь очевидно свою роль (Филу 75, а Джона только приближается к 40).

При этом, в фильме много про отношения между Джоной и Филом, про их именно человеческие отношения. И это, конечно, трогает больше всего, есть там место и нежности, и дружеским подколам, и грусти. Здесь много диалогов и это здорово, Джона не отстает и тоже задает интересные вопросы. В целом картина получилась очень личной, у меня такое ощущение, что Джона снял фильм об отце, которого он хотел бы иметь - умного, честного, твердого и, главное, любящего и любимого.

Джона и сам интересный, колоритный парень, дважды лаурят на Оскара, я его вспомнил по картине «Человек, который изменил всё», где он чудесно сыграл эдакого талантливого, но закомплексованного парня. Здесь же, в этом фильме, он подкупает своей открытостью, искренностью и непосредственностью, любовью, с которой он относиться к Филу. Для меня это фильм, прежде всего, про их отношения, это и есть самый важный секрет качественной терапии, и хотя прямо об этом не говорится, этим пропитана вся картина.

А ещё я подумал о том, что этот фильм можно предлагать посмотреть между сессиями тем, кто пришел в терапию с выраженным запросом на экспертную позицию терапевта, и на встрече тогда обсудить, что больше всего затронуло и про что это тогда для человека.

Кстати, если кому интересно посмотреть на психотерапевтов как на просто людей, со своими интересами и загонами, на то, как они мыслят, как описывают себя, свою жизнь, есть такой проект http://humansofgestalt.com/, где гештальт-терапевтам из разных стран задают одни и те же вопросы, и они рассказывают о том, кем себя видят, во что верят, кто оставил наибольший след в их жизни, как проживают свой возраст, чем интересуются. Меня раздражает жесткая однотипность вопросов ведущих, но в этом есть и своя прелесть: можно посмотреть насколько по-разному и как на них реагируют разные терапевты. Еще мне не хватает здесь диалогов, всё-таки гештальт-терапия это, конечно, про Диалог и Встречу, здесь же только по-сути монологи. При этом, возможно, благодаря такой упрощенной, страндартизированной политике интервью, их, по всей видимости, удается делать чаще и тогда есть шанс послушать много разных людей.

То, как мы обходимся со своими эмоциями определяет очень многое в нашей жизни. Уметь распознать, идентифицировать, прожить сразу или отложить «сложное» чувство, чтобы донести его до терапевта, группы или самому позже распаковать и прояснить, во многом, определяет и наше самочувствие, и отношения с другими. Часто в этом случае говорят о контейнировании.

Слово «контейнирование» уже достаточно прочно вошло в обиход не только продвинутых родителей, но активно используется и для описания механизма работы с чувствами других взрослых. При этом, мне кажется, важно понимать, что контейнирование своих чувств, чувств детей и других взрослых - хоть и называется одним словом, при ближайшем рассмотрении, оказывается имеет свои нюансы.

Когда родители контейнируют переживания малыша, то эмоции ребенка как бы вбираются в психику взрослого, там перерабатываются, а потом уже в удобоваримом виде возвращаются ему. Изначально это было описано в психоанализе через механизм проективной идентификации, когда младенец как бы помещает в маму свой страх умереть и она находясь в тесном слиянии со своим ребенком чувствует его боль, страх или злость, и, принимая, проживая их, возвращает эти чувства через свою доступность, интонации, прикосновения, как бы говоря: «да, я слышу тебя, вижу как тебе страшно, я рядом, сейчас я тебя обниму, покормлю, если ты голоден, и все будет хорошо», тем самым успокаивая его и помогая справиться с чувствами, которые пока ребёнку сложно переварить самому.

Далее, в процессе сепарации ребенка, физической и психологической, «обработка» эмоций ребенка переходит в умение родителей объяснять словами, то, что происходит, что чувствует ребенок и успокаивать его так, чтобы он принимал, понимал и обучался уже самостоятельно регулировать свое состояние. Так постепенно контейнер, по мере взросления ребенка, начинает "перемещаться" из психики родителя на границу контакта между ними, чтобы со временем ребёнок забрал его себе.

Когда мы говорим о контейнировании чувств другого взрослого, то речь уже не идет о поглощении его переживаний в себя. Речь скорее о том, что мы способны когнитивно, эмпатически, чувственно откликаться на состояние другого, рассматривая его, но не вбирая его в себя полностью, а чувствуя отклик в себе на то, что обнаруживается за пределами меня, между нами.

В таком понимании про контейнирование можно говорить и в процессе психотерапии. Если поглубже посмотреть на этимологию слова «контейнировать», то можно обнаружить, что английский глагол to contain произошел от латинского continere, состоящего из con- «с, вместе» и tenere - «держать». И тогда контейнирование можно интерпретировать как «держать вместе». То есть когда терапевт контейнирует чувства другого, он предлагает выгружать их на границу контакта и вместе с клиентом держать их там, между ними, чтобы дать им место, получше рассмотреть, понять и помочь прожить их в диалоге в обстановке безопасности и достаточной поддержки. Чтобы далее клиент, набравшись достаточно опыта в контейнировании в пространстве контакта с терапевтом, постепенно был способен делать это самостоятельно, образно говоря, открывая и расширяя этот контейнер в себе. В сложных клинических случаях терапевт может брать на себя роль контейнера, не отбрасывая, при этом, логику постепенной, по возможности, передачи все большей ответственности клиенту.

Когда же речь идет о контейнировании своих чувств, а без этого умения вообще-то контейнировать чувств другого в полной мере невозможно, то речь может вестись о двух вариациях этого процесса. Первый - это то, что, как правило, можно услышать от психологов как технику контейнирования, когда понимая, что сейчас в силу обстоятельств, полноценно прожить и экологично отреагировать свое сложноперевариваемое чувство не могу, я, образно говоря, вынимаю его на время из процесса переживания и кладу в контейнер, чтобы потом разобраться с ним в терапии или самостоятельно. Это вполне рабочий способ позаботиться о себе и другом.

Есть ещё вариант, предполагающий достаточно вместительное «чувствилище» внутри себя, когда проживание не откладывается, а сполна проживается. Замечая сложное чувство, мы позволяем ему разворачиваться, но, что важно! - внутри, без мгновенного отреагирования наружу, и далее, если считаем нужным, уже выдаётся реакция «второй волны», когда эмоция прожита, усвоена, отпущена и есть возможность говорить о своем чувстве, не будучи им охваченным. Это не то же самое, что сдержать, подавить, остановить или, наоборот, выплеснуть наружу, вывалить «сырые предчувства» на другого; смысл в том, чтобы позволить эмоции свободно течь и когда сходит пик переживания, рассмотреть за ним и другие свои переживания и мысли, и уже тогда, с целостным осознаванием ситуации и себя в ней, идти к другому. По сути, это то, что естесственным образом происходит в здоровой психике, если в детстве контейнирование родителями было гибким и ребенок научился этому, постепенно присваивая родительский способ справляться.

Если же в детстве контейнирование, а значит и связь со значимыми взрослыми, были ригидными (родители не могли со-чувствовать) или хрупкими (родители не способны были вместить чувства ребёнка, поскольку сами разрушались от них), то человек научается либо только мгновенно выплескивать аффекты либо, наоборот, игнорировать чувства и прятать их, так или иначе, не завершая полный цикл разворачивая эмоции, не позволяя ей течь свободно и быть прожитой в достаточной мере, чтобы не застревать в этом.

Неумение контейнировать свои чувства взрослыми можно наблюдать, например, когда люди, не будучи способными проживать своё отчаяние, бессилие, грусть или разочарование в сложных ситуациях закрывают эти переживания злостью, которую могут проживать только выплескивая её на других. Или другая крайность, когда эти чувства не могут проживаться вообще, поэтому они подавляются и вытесняются, а снаружи видна лишь удобоваримая другими маска, которая постепенно становится «ложной самостью». Укоренение в какой-либо крайности ведет к личным трагедиям и, при неумении общества с этим справляться, к социальным паталогиям, общественным потрясениям.

Если в детстве не повезло и был усвоен не гибкий способ контейнирования, научиться не задвигать свои чувства, и даже не откладывать их в отдельный контейнер на время, а контейнировать их сразу, на месте, можно, но на это необходимо время, порой много времени. Постепенно, раз за разом психика делает это все быстрее и быстрее. Это оправдывает затраченные усилия, ведь именно эта наша способность делает нас по-настоящему живыми и сотрудничающими, а нашим детям дает шанс сразу впитать это уже с младенчества. Чтобы потом им полжизни не мучаться, дойдя до предела эмоциональной глухоты и начать переучиваться. И это еще далеко не самый трагичный вариант.

Когда я читаю о насилии, для меня явственно встают картины тех трагедий, которые разыгрываются в семьях этих людей гораздо раньше, в детстве, и часто передаются из поколения в поколения. Когда я становлюсь свидетелем того, как кричат на детей, одергивают, тем более бьют их, мне становится больно от того, какое будущее их ждет, если родители не начнут работать над собой, чтобы прервать этот порочный круг. В такие моменты я проживаю злость, бессилие и тревогу, которые приходится контейнировать, чтобы в свою очередь не множить насилие. Потому что так легко скатиться в насилие в своем неприятии насилия.

То, как мы обходимся со своими эмоциями определяет не только наши жизни, но и жизни других людей. И просто доброго намерения здесь бывает недостаточно. Понадобится способность встречаться со всем спектром своих переживаний с открытыми глазами, чтобы видеть их, слышать свои первые реакции, чувствовать процесс их трансформации и выдавать другим уже переплавленный материал жизни, способный её продлевать, а не множить страдания.

Как из горевания постепенно прорастает новое, если позволять себе проживать грусть, так из скуки вылупляется искренний интерес, если можно быть неполезным, нестремящимся, недостигающим.

Трагедия нарциссически организованного человека как раз в том, что просто быть - невозможно. Скука, как синоним безделья, запретна. А грусть, как симптом неудачи, невыносима.

И всё это надежно заполировано страхом стыда. Приближение к которому смерти подобно. Поэтому ни что, провоцирующее уязвимость, а значит и близость, не проникает глубоко внутрь. Зато на поверхности будет негасимое стремление к достижениям, часто маскируемое под общественные стандарты успеха.

Именно этому пришлось научиться в отношениях ненадежной привязанности. И это стало шатким основанием, на котором строятся впечатляющие ожидания грандиозной жизни.

И так можно долго протянуть. Новые знакомства, карьера, путешествия, спорт помогут избегать слез и пустоты. В невозможности смотреть сквозь всё более раздражающую пелену поверхностного, чтобы заметить себя живого, настоящего, отчаянно нуждающегося в любви и тепле.

И, порой, только настоящий кризис, бьющий наотмашь по самому важному может заставить трескаться позолоту, прочно защищающую от силы настоящих чувств. И это очередной шанс пробиться свету к сердцу через боль и страдания. В том числе и чтобы не передавать эту, обесценивающую всё живое, эстафету своим детям.

Выбрать эту дорогу непросто, ведь она противоречит всему тому, чему учила предыдущая жизнь, поэтому тупик и безысходность могут быть важными подсказками на этом пути.

•••••

Больше почитать о нарциссической адаптации

Если с маленькими детьми некоторые свои эмоции, например злость, важно уметь деперсонализировать, смещая фокус на ситуацию и обстоятельства, то в общении со взрослыми часто полезно как раз обнаруживать направленность и адресность своих чувств и находить подходящую форму предъявления.

В психотерапии мы много уделяем внимания тому, чтобы описывать не другого, а себя, то есть говорить «я-сообщениями»: о том, что происходит со мной и как это разворачивается как процесс. Но просто сказать другому «я чувствую злость (к примеру)» недостаточно. Во-первых, полезно понимать, на что я злюсь, про какую мою потребность эта злость и что я тогда хочу от другого. Когда мне удается задать и ответить себе на эти вопросы, дальше легче получается выбрать и подходящую форму предъявления своего недовольства, не соскальзывая в аффект, а устойчиво донести своё послание другому, будь то просьба или требование.

И вот здесь, довольно интересное место, потому что далеко не всегда люди различают эти две формы обращения к другому, порой подменяя одно другим. А различие есть и оно сильно предопределяет характер взаимодействия. Просьба подразумевает свободу другого выбирать как поступить, в том числе и отказаться. Требование же это фактически ультиматум, предполагающий ответные действия, в случае невыполнения требования. Просьба, не предполагающая возможности другому отказаться, уже не просьба совсем. Как впрочем и требование, за которым не последуют последствия в случае его невыполнения, тоже требованием вряд ли является. Если получив отказ на свою просьбу я обижаюсь или сержусь, то скорее всего это было все-таки требование, но сформулированное в форме просьбы. А если я решительно что-то требую от другого, а потом, получив отказ, впадаю в ступор, нерешительность или отчаяние, то это было не требование, а блеф или глупость.

Прямо и явно просить другого может быть трудно. Особенно если отказ воспринимается как отвержение, то есть когда я, получая отказ на свою просьбу, считываю это как понижение своей ценности в глазах другого и это автоматически приводит меня к переживанию своей недостаточности. И тогда просить - это риск встречи со чувством собственной неполноценности и ущербности. Когда же человек достаточно уверен в себе (не на словах, а глубинно, из опыта), отказ другого не снижает его ощущения самоценности. Однако если в опыте есть ненадежная привязанность, то становится важно постоянно получать подтверждение своей значимости, и просить тогда очень сложно. Более того, в нашей культуре просьба часто воспринимается как челобитная, мольба, прошение, что предопределяет понижение статуса человека в иерархическом мировосприятия. И тогда обратная сторона такого мировосприятия: просьбе нежелательно отказывать, потому что «если я откажу, потом откажут и мне» (а я это пережить не могу).

Просьба же подразумевает риск обнаружения своей ранимости перед судящими взглядами других, это встреча со своей уязвимостью. Понятно, что есть контексты, где совершенно оправдано это тщательно скрывать, чтобы не оказаться должным, но в построении близких отношений умение просить и откликаться на просьбу - это скорее признак доверия друг к другу и признания того, чтобы мы действительно взаимосвязаны, взаимоважны, взаимозависимы. Когда же мне сложно встречаться со своими ограничениями и переживать уязвимость (и стоит заметить, что с некоторыми людьми это совершенно нормально, если они привыкли требовать и обвинять) даже в близких отношениях, я буду избегать просьб по сути (даже если по форме я употребляю слово «прошу»), предпочитая заворачивать свои просьбы в менее рискованные формы - например, предлагая или спрашивая. А если жить в парадигме «победитель-проигравший» то и манипулируя, выдавая просьбы за требования.

Требование - тоже важная форма общения к другому в некоторых обстоятельствах. Например, когда нарушаются договоренности или возникает угроза нарушения личных границ (и тут много вопросов возникает к тому как и кем эти границы определяются). Ведь и в близких отношениях важно не терять себя и уметь защитить свою личную территорию. Так вот потребовать от другого соблюдения договорённости или обеспечения своих прав тоже может трудно, особенно склонным к слиятельности людям, ведь тогда надо идти на риск разрыва связи, переживать страх отвержения и обнаружения своего одиночества. И может возникать соблазн, вместо четкого и ясного требования, пытаться избегать острых углов и просить когда важно требовать и действовать более решительно. В основе этого, как правило, тревожная привязанность, незавершенный процесс сепарации и как следствие неумение и неготовность ясно определять свои границы, то есть непонимание того, что для меня приемлемо, а что нет.

Умение замечать и говорить о своих чувствах - это важно, но это только начало построения контакта, без готовности осмыслять свои эмоции и находить адекватные формы посланий другим, предьявление своих чувств может только ухудшать отношения. Поэтому полезно так же понимать и учитывать: а про какие мои потребности эти чувства и что я в связи с ними хочу от другого, и тогда - я прошу или требую, и что конкретно.

Который день хожу под впечатлением от поэзии Рильке в исполнении Иннокентия Смоктуновского. Он записал в своё время целую пластинку со стихотворениями этого удивительного поэта. Есть там и вот это, написанное ровно 100 лет назад, в 1923 году, завораживающее меня поразительным сочетанием возвышенности и успокоения, экзистенциальной глубины и мистической чувственности:

Терапия снимает чары. Так себе, конечно, высказывание, звучит из разряда - «снятие порчи». Но, во-первых, никто кроме самого человека ничего не снимает, а во-вторых, «чары» ведь разные бывают, порой, очень даже приятные и желаемые. И я часто вот прям ощущаю, как, приходя на свою личную терапию, очарованный идеей, впечатлением, человеком, после обнаруживаю, порой, с грустью - ну и где это приятное переживание, которое будоражило, искрилось, манило?

И это при том, что на терапии никто меня не отговаривает, не переубеждает, не предлагает чего-то другого, а даже, наоборот, терапевт принимает меня в том, что есть и может даже вместе со мной этим восхищаться, но также - интересуется, расспрашивает, уточняет. И вот проговаривая свои чувства, отвечая на вопросы, исследуя и проживая, я как будто снимаю тем самым и, порой, густой слой избыточности и зацикленности.

Эффектом такого совместного обсуждения и со-проживания, неожиданно, оказывается освобождение от очарования. Настолько порой это освобождение происходит, что даже страшно становится - а как же тогда творческий порыв, увлеченность, влюбленность? Это что же - хоть и приятный, но аффект, который просто улетучится после его осознавания?

Думаю эти вопросы и опасения небезосновательны. Опыт, и мой личный, и многих других людей, в некоторой степени это подтверждает. Осознавание - не такая уж и «безобидная» вещь, уж точно не панацея от всех трудностей. Осознавание может если не разрушать, то ослаблять залипание в идею, другого, бизнес настолько, что часто людям приходится выбирать продвигаться в терапии дальше и глубже, или остановится, чтобы не рушить привычную жизнь. Известен факт, что Лу Соломе, близкая подруга Рильке, будучи уже сама психоаналитоком, предостерегала его от прохождения психанализа, настолько она ценила и опасалась за его талант как поэта.

Идя навстречу себе, я могу начать отдалятся от других - увлечений, отношений, людей. И чем сильнее моя привычная жизнь была построена на идеалах, иллюзиях, иллюстрациях из чужой картины мира (которая воспринимается как своя), тем сложнее и больнее будут выборы, перед которыми начнет ставить терапия. И часто эти выборы бывают не в пользу терапии. И это жизнь. Но если удается и это тоже проговорить, то терапия, если будет выбрана, может не сразу, возможно на другом своём витке, заиграет совсем другими красками и тональностями, ведь за вопросом освобождения от чего-то маркируемого как наносное, чуждое, мнимое, возможно удастся разглядеть и тень освобождения от самой идеи освобождения.

Прийти в терапию. Удержаться в терапии. Быть в долгосрочных отношениях с одним терапевтом.
Каждый из этих этапов может быть непростым, поскольку знаменует собой качественный скачок в освоении себя.

Сегодня всё чаще приходят в терапию из интереса, желания стать более эффективным или просто потому что это становится популярным. Вход стал гораздо проще. Раньше предстояло еще преодолеть ряд стигматизирщих психологическую помощь стереотипов. В терапию шли скорее от безысходной психологической боли, в отчаянном непонимании как выходить из кризиса потерь, слома привычных опор, крушения ожиданий.

И вот постепенно психотерапия превращается из маргинального занятия в мейнстрим. И это здорово, поскольку даёт шанс многим как получать необходимое лечение, так и просто существенно менять качество своей жизни. Но обратной стороной такого разворота массовой культуры становится то, что центр тяжести выбора переносится на следующие два важных момента: удержаться в терапии вообще, и в долгосрочных отношениях с одним терапевтом, в частности.

Чем меньше я страдаю до, тем слабее мотивация продолжать после. Слегка полегчало, стало понятнее или возникли трудности - можно закончить, чтобы, вернуться позже или найти более эффективного терапевта. Для наметанного глаза здесь начинает просвечивать нарциссическая динамика. Но дело не только в ней.

На поверхности в терапии важны инсайты и качественные прорывы, всё, что можно пощупать как результаты в моменте. Но глубинно за этим всегда лежат гораздо более инертные паттерны и процессы, увидеть которые, исследовать и проживать можно лишь на длинной дистанции. И в полном мере они раскрываются в отношениях с одним и тем же человеком напротив. Проходя кризис за кризисом.

Это динамика присущая только для близких отношений. Да, она начинает приоткрываться, по крайней мере для опытного терапевта, часто довольно быстро, но становится заметной, очевидной, осязаемой и главное доступной для осознанного проживания для самого человека далеко не сразу, как правило, не раньше чем через год. И где-то через два-три года постепенно появляется ощущение что в этом потоке не несет, а можно плыть, постепенно выбирая с каждым разом больше степеней свободы.

И только после этого приходит живое переживание такой связи в терапевтических отношениях, которое мы и называем надежным типом привязанности. И это, естественно, при невротическом уровне организации личности. При пограничном - все это будет дольше, сложнее, неустойчивее.

Глубинные, стабильные, естесственные сдвиги в качестве жизни происходят не столько в результате озарений или эффективных техник, да, во-многом, по мере их накопления и перехода количества в качество, но именно длительные особые близкие отношения с терапевтом являются той основой, на которые они ложатся и постепенно усваиваются, присваиваются, закрепляются, становясь той тайной внутренней опорой, без которой самые лучшие внешние знания почему-то совершенно не помогают.

Движение терапии в эту сторону почти никогда не бывает линейно, чаще оно как раз извилисто, прерывисто и непредсказуемо. Впрочем как и вся наша безумная хаотичная удивительная жизнь. А ведь так хочется просто сесть в трамвайчик и приехать куда надо по расписанию. А тут с каждой остановкой трамвайчик меняется до неузнаваемости и несется черт знает куда, и порой с ужасом, порой с азартом понимаешь, что рельсы по которым мчишься, часто ведут совсем не туда куда хочется. Но ты их вместе с терапевтом по ходу все равно каждый раз либо подтверждаешь, либо заново прокладываешь. И оказывается здесь и сейчас всегда есть выбор, хотя часто и кажется что его нет вовсе. И это тоже выбор, который каждый раз делаешь заново.

Грусть как медитация на подлинность и сострадание.

Одно из самых сложных, противоречивых и загадочных чувств - это грусть. Сложное, потому что предаваться печали многим кажется опасным занятием, которое отвлекает от созидательной радости и счастья, более того, кажется что грусть может затопить, поглотить настолько что лишит сил жить, превратившись в кошмарную депрессию, быть в которой никому не пожелаешь и выйти из которой мучительно сложно.

Противоречивое - потому что грусть может переливаться множеством оттенков и отзвуков от душевного томления в безотчетной тоске и мучительных переживаний тёмной ночи души до светлой меланхолии и предчувствия свежего дыхания жизни. Грусть может как лишать сил действовать, так и наполнять тихой радостью сопричастности с другими и создания новых смыслов.

Загадочной же грусть предстает нам по причине того, что несмотря на все страхи и опасения, она является неотъемлемой частью любви и роматических образов в музыке, поэзии, искусстве, да и жизни вообще, ведь как известно «на три четверти мы состоим из слез», даже если отчаянно противимся этому. Более того грусть является неизбежным ингредиентом мистических и трансцендентных переживаний человека.

Трудности с проживанием грусти, особенно в таком наиболее сгущенном процессе как горевание, очевидно связаны с обьективной сложностью проживания боли и запретами, а значит и страхом, злостью, стыдом надежно «защищающими» от соприкосновения с наиболее уязвимыми темами и частями себя, порой травмированными и вытесняемыми. Тем более когда и в культуре эти защиты старательно культивируются. Но грусть как раз и создана природой и призвана эволюцией, чтобы проходить боль потерь и отчуждения насквозь, обновляясь, чтобы не только выживать, но развиваться как чувствительный организм и расти психологически и духовно.

Кроме того, что грусть помогает прощаться с ценным, но отжившим, греет место в сердце для нового и усиливает стремление найти смысл, она учит состраданию и открывает сердце для любви. Без грусти любовь невозможна, именно грусть помогает проживать неизбежное разочарование после идеализации, и в другом, и в себе. Чтобы встречаться, а не завоевывать; затрагиваться, а не соблазнять; принимать, а не стремиться изменить. Я скажу даже более радикально - не познавший грусть, любви в полной мере недоступен.

В грусти невозможно увязнуть, чего многие бояться, если она проживается всем собой, как телесный, эмоциональный процесс, как экзистенциальный опыт, вязнут как раз в руминациях, мыслительной жвачке, невротическом стыде, как способе не допустить переживание грусти. Именно так, как правило, приходилось приспособиться ребенку ко взрослым, неспособным самим выдерживать грусть, передавая это «наследство» через поколения.

Если я могу плакать, значит я уже не потерян для себя, мира и других. Потому что кроме того, что слезы облегчают страдания (это доказано научно), они еще и помогают разглядеть лучшее в себе и Другом и говорят яснее тысяч самых правильных слов.

Грусть как процесс, осознанно проживаемый всем собой, когда приходит время для этого, замедляет и может на время обесточивать. Для человека погруженного по макушку в культуру всепоглощающего успеха и позитива это кажется неоправданной тратой времени, но именно это замедление и есть природой и эволюцией обусловленная способность человека обновляться и восстанавливаться через расслабление, соединение с подлинностью себя и сострадание к другим. Без этого я незаметно превращаюсь в функцию, робота, машину.

Без возможности грустить происходит огрубление и отсоединение от себя и других - живых, человечных, полноценных. Когда это длится годами, десятилетиями, всю сознательную жизнь, неудивительно как трудно бывает вернуться к своей природе. И для этого нам нужен Другой, открытый для всех чувств сам и принимающий, позволяющий, помогающий с их проживанием своим присутствием. Повезло если жизнь сведет с таким человеком. Вдвойне повезло если изначально это был кто-то из близких в детстве. Но с годами, везение, как и невезение, всё неотвратимее превращается в выбор самого человека.

Отрывок ниже для меня не только про то, как рождаются стихи, но и про то, что так роднит психотерапию и поэзию. Именно превращение фактов, событий, воспоминаний в опыт, опыта - в переживание, а переживаемого - в красоту и трагедию, полноту и ценность жизни, сложной, амбивалентной, переливающейся многими гранями и оттенками, - это и есть один из сокровенных смыслов как поэзии, так и психотерапии.

«Стихи ведь не то, что о них думают, не чувства (чувства приходят рано), стихи – это опыт. Ради единого стиха нужно повидать множество городов, людей и вещей, надо понять зверей, пережить полет птиц, ощутить тот жест, каким цветы раскрываются утром. Надо вспомнить дороги незнаемых стран, нечаянные встречи, и задолго чуемые разлуки, и до сих пор неопознанные дни детства, родителей, которых обижал непониманием, когда они несли тебе радость (нет, та радость не про тебя), детские болезни, удивительным образом всегда начинавшиеся с мучительных превращений, и дни в тишине затаившихся комнат, и утра на море, и вообще море, моря, и ночи странствий, всеми звездами мчавшие мимо тебя в вышине, – но и этого еще мало. Нужно, чтобы в тебе жила память о несчетных ночах любви, из которых ни одна не похожа на прежние, о криках женщин в любовном труде и легких, белых, спящих, вновь замкнувшихся роженицах. И нужно побыть подле умирающего, посидеть подле мертвого, в комнате, отворенным окном ловящей прерывистый уличный шум. Но мало еще иметь воспоминанья. Нужно научиться их прогонять, когда их много, и, набравшись терпения, ждать, когда они снова придут. Сами воспоминания ведь мало чего стоят. Вот когда они станут в тебе кровью, взглядом и жестом, безымянно срастутся с тобой, вот тогда в некий редкостный час встанет среди них первое слово стиха и от них отойдет»

Райнер Мария Рильке

В психотерапевтическом дискурсе раньше или позже возникает тема личных опор (на что я опираюсь для поддержания своей устойчивости и спонтанности). Интересно, что по мере движения в терапии и опоры эти могут меняться, развиваться, доуточняться.

Расскажу на примере одной из таких опор для меня - музыки. Она всегда была для меня чем-то особенным, очень важным, помогающим в сложных ситуациях, сопровождающим мои состояния. И чем внимательнее я становился к себе, своим эмоциям, их проживанию и осмыслению, тем сильнее расширялась палитра моих музыкальных пристрастий, постепенно смещаясь от рока и других современных стилей в сторону джаза и классической музыки.

Сначала это было движение скорее интуитивное, наощупь, потом добавилось осмысление, в том числе и биографий любимых композиторов. И чем больше я доверял себе и своим чувствам, шёл за своим интересом, тем яснее для меня становилась и сама музыка. В какой-то момент я начал обнаруживать, что оказывается мне, например, больше нравится звучание определенных инструментов (виолончель, но не скрипка, или труба, но не фортепиано). Это приходило периодически накатывающими волнами и длилось не один год, прежде чем я разрешил себе не любить общепризнанные шедевры, а следовать зову сердца, искать именно свою музыку.

Так я осознал, что мне не близок Моцарт почти совсем, а у Бетховена мне нравятся далеко не самые хитовые симфонии. И оказывается я вполне люблю фортепиано, просто для меня ближе всех в этом смысле сочинения Рахманинова, а дальше подтянулись Шуман, Лист, Скрябин, Прокофьев и многие другие. Постепенно эстетика сплеталась со смыслами, ценностями, экзистенциальными выборами.

Иногда моё продвижение происходило совершенно неожиданно, например, когда я улавливал переживание восторга и трепета (об этом чувстве недавно была прекрасная статья здесь: https://monocler.ru/awe/ ) от фоновой музыки где-то или саундтрека в фильме и тогда я её шазамил и слушал другие произведения этого автора. Так я открыл для себя Малера, Вагнера, Мендельсона и постепенно понял, что гораздо больше чем красивые мелодии в классической музыке мне нравится нелинейность, неочевидность, нетривиальность повествования, амбивалентность и полифония на единицу звучания, когда музыка как будто переливается разными гранями эмоций и это дает мне такое переживание творческого динамического равновесия, что никаками словами не передать. И думаю во-многом, эта глубина, выразительность, многогранность стали доступны для меня именно благодаря терапии.

Таких опор может быть множество, у каждого они, очевидно, свои и желание их находить, исследовать, раскрывать может превратить как терапию, так и жизнь в объемное чувственное приключение. Да, чтобы до этого добраться, порой, приходиться продираться сквозь мудрено устроенные психологические защиты, иногда непонятные, часто болезненные, порой кровоточащие участки опыта, но оно того стоит, да и процессы эти часто параллельные, ведь опоры можно воспринимать не только как прочные конструкции, но и как живые, сопровождающие, развивающиеся и развивающие процессы.

Трудности с построением близких отношений могут возникать по разным причинам. В гештальт-терапии мы через призму цикла контакта можем исследовать как устроен контакт и где, на каком этапе возникают сложности в конкретных актуальных жизненных ситуациях.

При этом рано или поздно (часто прямо сразу) эта же сложность начинает разворачиваться в отношениях с терапевтом. И у терапевта в этом месте возникает развилка - пойти в исследование того как это устроено у человека напротив, вынося себя за скобки, или признавать, что я, как человек сидящий напротив, неизбежно в этом участвую и тогда это нечто разворачивающееся именно между нами. Развилка это мнимая, потому что это скорее разные слои одной реальности.

Одновременно с этим, благодаря переносу и контрпереносу, это и то, что происходило в жизни каждого когда-то раньше со значимыми фигурами. Вот и получается, что одновременно мы находимся в «там и тогда» опыта, в «здесь и теперь» ситуаций текущего жизненного контекста и прямо «здесь и сейчас» терапевтических отношений. И всё это происходит в настоящем.

Замечать, признавать, исследовать все эти три слоя даже опытному терапевту непросто, особенно если это происходит в «негативном» переносе. Что уж говорить о тех, кто вообще не привык так смотреть на реальность. Поэтому не удивительно, что может появляться растерянность и бессилие, часто ставящие в тупик. Но по-настоящему глубинно трансформирующая психотерапия, а не ситуативное «латание» острых вопросов, только тогда и начинается. Через внимательное, постепенное, часто очень медленное исследование происходящего (эмоционально, телесно, экзистенциально), попеременно переходя из одного слоя в другой, порой на их стыке, на грани, позволяющей замечать, признавать и проживать их все.

Уникальность долгосрочной психотерапии не только в том, что она помогает перенастроить свои психические процессы так, чтобы меньше страдать (но не избавиться от боли), но и в том, чтобы появилось больше степеней свободы и творческого выбора в жизни, а это уже определяется не функциональным отношением к себе, и другим (что часто и лежит в основе сложностей с построением близких отношений), а интересом ко всей сложности, парадоксальности и глубине человеческой природы.

Жак Лакан как-то заметил, что «любовь - это дар того, что у нас нет, тому, кто этого не хочет», подчеркивая подсознательную природу близких отношений, где мы в переносе, часто раз за разом, пытаемся закрывать свои травмы развития об других. Психотерапия, признавая бесплодность попыток «вылечить» это раз и навсегда, потому что это часть нашей природы, кроме решения конкретных ситуаций, способна и на нечто большее - она развивает способность к такому мышлению и способам жить, где появляется чуть больше шансов для творческой встречи и эмоциональной близости, вместо того чтобы бегать по кругу как заведенные игрушки пока не иссякнут силы.

Ходил недавно стричься и по ходу возник вопрос о том, чтобы поменять привычную стрижку. Начали это обсуждать с мастером, она меня спрашивает как я хочу, а я не могу толком объяснить, точно понимаю только как не хочу. И в этом месте начинает что-то со мной происходить - раздражаюсь, упорствую, сомневаюсь, внутри прям истерика какая-то. Похоже не выдерживаю неопределенность ситуации и то, что не могу понять и объяснить чего хочу, и, одновременно, важно, чтобы меня поняли, а этого не происходит сразу. Особенно в ситуации, где другой что-то будет делать со мной.

Надо отдать должное девушке, которая меня стригла, она всё это выдержала и мы нашли оптимальный вариант. Выхожу из салона и замечаю, что я какой-то весь спокойный, расслабленный, медленный, как будто из тела ушло много напряжения. Что же такого произошло подумал я? А произошло похоже вот что - я попал в свою очень раннюю детскую часть, где в ситуации неопределённости было много тревоги и страхов и нужна была «мама», которая сможет услышать, понять, утешить и поможет разобраться, что я хочу, выдерживая мою злость и капризы. И когда это в переносе случилось, я успокоился и расслабился.

Если в раннем детстве ключевые взрослые фигуры не всегда в достаточной мере могли контейнировать психологическую боль ребенка, я уж не говорю про игнорирование, пренебрежение или прямое насилие, то эта «рана» будет сопровождать и дальше в постоянных поисках объекта способного на это, «выстреливая» там, где это подсознательно кажется возможным. Во-многом именно за этим мы часто и приходим в отношения - найти достаточно устойчивой объект, который поможет закрывать наши потребности, порой запрещенные и вытесняемые, и не будет, при этом, разрушаться сам, разрушать нас и связь между нами, ведь именно из неё мы и извлекаем самое главное топливо жизни - любовь.

К сожалению, детские дефициты в полной мере так не закрыть, ведь другие - это не родители, рано или поздно они хотят чего-то взамен, и плата за это скорее всего будет неясной, необсуждаемой, часто несоразмерной, хотя иногда ситуационно, в некоторой мере, на некоторое время, это и даёт облегчение. В этом смысле психотерапия предлагает честно проговариваемую плату на входе и помогает не просто бесконечно отыгрывать такие ситуации вслепую (как для себя, так и для другого), но что-то добирать, когда это возможно, а что-то отгоревать и принять как свои ограничения, а значит научиться чуть более осознанно самому с этим обходиться: просить, где это возможно; не требовать, где это невозможно; сочувствовать, а не заставлять; успокаивать, а не наседать.

А если посмотреть еще глубже, то думаю психотерапия помогает отказаться от иллюзии идеализации и всемогущества (в том числе и самой терапии) и принять себя (а значит и других) как того, кто в глубине может быть разным, в том числе и тёмным, грязным, ужасным, но где-то остается и беззащитным ребенком (а детство у всех разное) и в моменты усталости, стресса, слабости - а это неизбежная часть жизни - бывает наиболее уязвим и нуждается в поддержке и помощи, и тогда возможно, хотя и необязательно, найдется место и благодарности тем, кто на это способен, и прощению тех, кто не в состоянии. В этом смысле терапевтический дискурс, довольно мрачный и светлый одновременно, даёт шанс замечать глубинное за поверхностным, связанное за расщепленным, амбивалентное за однозначным, а уж каждый сам выбирает для себя тот уровень сложности, в котором жить и видеть этот мир.

Замечать себя со стороны, обнаруживать себя таким каким тебя видят другие, в той или иной мере, сложно всем. Но для нарциссически организованного человека это особенно трудно, в случае нарциссичесского расстройства личности это просто невозможно, настолько сильное расщепление, огромный разрыв между внутренними ощущениями и внешне демонстрируемым образом.

Если вы когда-нибудь пробовали давать злокачественному нарциссу обратную связь о его возможных слабостях или недостатках, то наверняка сталкивались с мощной яростью, её называют «нарциссической», потому что эта злость возведенная в степень - защита от встречи со своим стыдом в связи с обнаружением Другим неидеальности, уязвимости, слабости нарцисса. Глубоко внутри такой человек знает о своей недостаточности, но всеми силами старается это скрывать от других, вынося на поверхность контакта лишь лучшее для других, ведь иначе, как он уверен, его обязательно отвергнут и уничтожат. Именно так удалось в своё время адаптироваться в семейной системе, а потом внешнее окружение и культура часто лишь подтверждала важность такой «системы безопасности».

На определенном этапе развития нарциссических защит человек будет фрустрирован и тем, что вдруг обнаружит, насколько гипертрофированно (для него) героически он может выглядеть в глазах других, потому что изнутри он себя таким совершенно не ощущает, хотя всеми силами и стремится такой имидж создать. Ведь тогда приходится признаться себе насколько же я реально не дотягиваю до того образа, который так настойчиво пытаюсь воплотить для других. Именно этот внутренний конфликт прекрасно удалось подсветить Стивену Спилбергу в своем фильме «Фабельманы» в сцене ниже, когда Сэмми запечатлевает своего одноклассника в школьном фильме в супер образе эдакого мачо и героя, и это приводит последнего в замешательство, бешенство и страх быть разоблаченным.

В этом эпизоде много примечательного. Например, что только «травка» помогает уместить в себе всю сложность, амбивалентность и неподконтрольность мира нарциссическому лидеру класса. Интересно и то, как одноклассники реагируют на героический образ этого парня - на него смотрят с восхищением, с ним сразу же мирится девушка, забыв о том, что совсем недавно он её обманул. Когда мы говорим о нарциссах, то обращаем внимание на то, как они соблазняют и манипулируют, но часто предпочитаем не замечать как многие вокруг и мы сами можем соблазнять их становится героями, соблазняясь на «лучшее» в них.

При этом в фильме показана и здоровая часть нарциссического спектра, как функция регуляции самоценности, самоуважения и опоры на себя, не отрицающая сомнения, боль и эмпатию. И в этом отрывке мы также видим как Сэмми ищет и находит творческие способы самореализации себя через внимание к другим, а в фильме это вообще проходит красной линией - как быть собой, стремиться к успеху, но не идти при этом по головам, а направлять свою энергию, постепенно, сквозь метания и неуверенность на то, что будет интересно и важно другим, но опираясь, прежде всего, на свою индивидуальность, идя за своим интересом, доверяя своему сердцу.

Когда я слушаю некоторые интервью с терапевтами и тренерами у блогеров про то, что такое гештальт-терапия, то замечаю как часто улавливаю разочарование от такого рода разговоров. Задумался про то, о чем это. Думаю отчасти это про то, что из такого рода разговоров у меня остается впечатление о ГТ как о линейном знании без тени сомнений, коллизий, дилемм.

При этом важной, интересной и, пожалуй, самой трудной составляющей терапевтического дискурса для меня является как раз незнание и несуждение, то есть готовность признавать, что как бы я не стремился к пониманию и знанию, остается много того, что я не знаю, более того, в терапевтическом процессе, именно готовность терапевта как можно дольше не знать про другого и помогает тому продвигаться в обнаружении и освоении себя, и даже больше - принимать неокончательность своего знания о себе и других, а значит и развивать способность в целом выдерживать неопределенность, необъятность, неподконтрольность жизни и своего бытия в ней.

Общим местом в гештальт-терапии считается, что есть, как минимум, три фундаментальных основания ГТ - феноменологическое исследование, экзистенциальный диалог, полевая перспектива. При этом гораздо чаще при рассказах о ГТ можно услышать о цикле контакта и прерываниях, и это конечно важный аспект, но в отрыве от остального оставляет плоское, если не сказать примитивное ощущение от описания того, что такое ГТ.

В феноменологическом исследовании мы делаем упор на вынесении за скобки общих представлений о человеке и способности терапевта непредвзято замечать и помогать другому распознавать, уточнять, внимательно рассматривать своё субьективное переживание опыта и способы построения контакта. Такое исследование никогда не бывает законченным, объективным или абсолютным, но помогает расширять видение реальности для новых выборов.

Теория диалога - это уже ворота в экзистенциальное измерение гештальт-терапии, где мы начинаем исследовать контакт уже как бытие человека и способы взаимодействия с экзистенциальными гранями и данностями этого бытия и возникающими в связи с этим вопросами о свободе, выборе, ответственности, жизни и смерти. При этом, здесь внешняя среда обретает очертания живого Другого, в котором можно обнаружить не просто нечто для реализации своих потребностей, по сути обьективируя его, а того, с кем можно встретиться, признавая его субьектность, и тогда со-настраиваться, со-переживать, со-быть. Здесь приоткрывается грань между функциональным и человеческим, транзакциями и отношениями, рациональным и эстетикой, пользой и этикой.

Полевая же перспектива помогает зайти еще глубже, чтобы обнаружить, что контакта, как такового, по крайней мере в привычном понимании этого слова, и нет вовсе. Потому что контакт возможен только между отдельными, разделенными, отделенными друг от друга суб/обьектами. Но мы не существуем отдельно друг от друга и конкретных ситуаций, как сферические кони в вакууме. Мы постоянно находимся во взаимодействии, взаимовлиянии, взаимоприсутствии, взаимоопределении и вот это слово «взаимоопределение», пожалуй, наиболее точное - в слое полевого взгляда - «Я» это не столько устоявшаяся сущность, сколько процесс простоянной реинтеграции, «дрожащая на ветру масса потенциала».

Поэтому через призму полевого подхода в гештальт-терапии мы начинаем внимательнее всматриваться в то, что и как разворачивается между нами через присутствие «здесь и сейчас», воссоздавая каждого из нас и формируя жизненные выборы. Через призму полевой перспективы мы говорим, что симптом в полной мере принадлежит не конкретному человеку, а ситуации, и в терапевтических отношениях мы тогда исследуем феномены нашего взаимодействия как возможные проявления паттернов более широкого контекста. Это не умаляет важности экзистенциальной Встречи или анализа прерываний, сплетаясь вместе, эти основания создают обьем видения, не лишенный противоречий и разночтений. При этом, мне хотелось бы, чтобы эта многогранность и полнота не заслоняли признание важности и незнания, ведь это один из важнейших признаков психотерапевтического дискурса.