Жизнь состоит из миллионов «сейчас». Каждое «сейчас» уникально . Некоторые хочется бесконечно повторять, а из некоторых хочется подальше убежать. И мы пытаемся проворачивать этот фокус раз за разом - избегать боли, повторять удовольствие. Но отсутствие, какую бы его форму я не выбирал, даже помогая в моменте выживать, рискует потом превратиться в страдание.

Присутствовать сложнее. Присутствовать рядом с Другим еще сложнее. Но без этого выбор выхолащивается лишь в пустопорожнее скольжение по накатанной колее. Ощущение своей, настоящей, подлинной жизни рождается в поисках, порой в долгих и мучительных. И тогда мучительных и для тех кто рядом. Поэтому взросление омерзительно. И прекрасно. А еще очень запутанно и хаотично. Но рано или поздно приходишь к тому, что жизнь такова, как живешь её прямо сейчас.

Конечно, у каждого «сейчас» есть свои причины и последствия. Знать и понимать - мозгу это необходимо, чтобы держать всё под контролем. Но стремление к выверенным ответам без присутствия превращается лишь в изощренный интеллектуальный трёп about, лишь бы не чувствовать, не проживать, не быть в «сейчас». Каковы бы ни были истоки и как бы я не считал ходы, ответы всегда в «сейчас» - только полнокровно присутствуя всем собой (телесно, эмоционально, экзистенциально) я могу что-то делать с тем раскладом, что у меня на руках. Поэтому так важно признавать и, по возможности, смотреть в глаза своему «сейчас», пить его мелкими глотками. Или как сказал в одной из своих лекций Лакан «Eat Your Dasein».

*****
Видео выше из сериала «Флейшман в беде». Первый сезон вышел совсем недавно, смотрится на одном дыхании, чем дальше тем интереснее и драмматичнее. Про отношения и то как разворачивается кризис среднего возраста на фоне развода. Сначала про него, потом про неё. И весь сериал про их детей. Много диалогов, в стиле фильмов Вуди Аллена, и никакой психотерапии, но фильм в целом очень терапевтический поскольку показывает разные стороны конфликта и глубину переживаний каждого.

*****
Ну и раз я начал про фильмы. Если не посмотрели еще «Фабельманы» Спилберга, рекомендую, один из лучших фильмов 2022 года. Многослойный, богатый на смыслы, трогательный фильм о любви к кинематографу, про семейные отношения и взросление. Есть там и крайне любопытный эпизод про природу нарциссической организации личности, напишу еще об этом отдельно.

*****
Теперь, тяжелая артиллерия, документальный фильм про четырехдневную групповую психотерапию в тюрьме Фолсом (США) - "Внутренняя работа / The Work», снятый в 2017 году. Я рассказывал об этой картине в фейсбуке несколько лет назад, но вот, в очередной раз пересмотрел, и если кто из терапевтов, особенно работающих с фигурой отца, не видел, рекомендую.

Четыре дня брутальные, татуированные мужчины рассказывают о своей боли, вынимая из себя детские страхи, неотплаканные потери, гнев и скорбь. Реальные люди, суровые мужские диалоги, трудно сдерживаемые крики и слезы - и через броню тестостерона начинает проступать человеческая хрупкость и уязвимость. Эмоциональный, мощный по силе воздействия фильм. Затратный. Это не развлекательная картина, но крайне ценный материал, прежде всего, для психологов, мужчин и тех, кто воспитывает мальчиков.

1. Понять
2. Прожить
3. Присутствовать

Три уровня терапевтического пространства и, соответственно, качества работы специалиста. Интересно, что к психотерапевту часто приходят с запросом с первого уровня. Но психотерапия начинается только со второго.

Только, когда получается прожить новый опыт, причём качественно выходящий за рамки сложности, с которой приходит человек, можно говорить о том, что терапия состоялась. Иначе это просто консультация.

А вот когда получается полноценно присутствовать в контакте, это уже выход на новый уровень качества жизни и, в большинстве своём, люди изначально не приходят в терапию с таким запросом. Сам факт формулирования такого запроса уже, как правило, говорит о нескольких годах в терапии.

Для терапевта «присутствовать», априори, важная компетенция, но далеко не всегда это реально существующий уровень профессионализма. Присутствовать - это ведь не просто хорошо ориентироваться в своих чувствах и уметь этим делиться, это ещё и умение замечать как эти чувства рождаются и разворачиваются между нами. Это способность свидетельствовать происходящее и не вести куда-то другого, каким бы это правильным мне это ни казалось.

Это про то, чтобы быть, а не стать. Часто это оказывается парадоксально самым сложным в работе помогающего практика. Способность чувствовать глубоко, слышать широко, видеть далеко, но оставлять право выбора другому человеку. В некотором смысле это умение не помогать.

Терапевт, работающий на втором уровне, часто может быть прекрасным проводником для клиента. Проводником в места трудного опыта. Но это всегда позиция немного сверху. При работе с травмой это часто неизбежно. Но настоящее партнёрство начинается только с третьего уровня, где важнее становится Встреча, как место, где нет того, кто здоровее, а есть лишь возможность каждому быть в том, что есть, чтобы расширять осознавание и быть способным делать качественно новые выборы. Здесь психотерапия превращается в практику присутствия. И уже не так даже важно в какой роли находишься. Потому что там каждый неизбежно меняется.

В разное время я написал три заметки, которые сейчас у меня сложились в некую целостность, которую я бы условно назвал трёхходовкой гештальт-терапии.

1. Say what you will
2. The best way out is always through
3. Walk the talk

Конечно, что это описание не единственное и не претендует на всю полноту, просто у меня вот так сформулировалось и оформилось. Выложу каждый пункт отдельным постом.

•••••

Say what you will

Один из важных навыков, приобретаемых в гештальт-терапии — это умение ясно и прямо говорить о своих потребностях. Потому что иначе в ход идут уловки, умолчания, упрёки, двойные послания и проверки на прочность. И если посмотреть поглубже в историю такого стиля взаимодействия, то можно обнаружить, что именно так когда-то общались значимые взрослые. И с ними удавалось сохранить связь только прикладывая тонны усилий, чтобы не расстроить, не задеть, не помешать. Тогда предъявляться самому становилось крайне рискованно и поневоле приходилось учиться всему репертуару родительских манипуляций.

В результате, вырастая, оказывалось, что, даже не замечая этого, тщательно избегаешь, скрываешь, шифруешь свои истинные желания и от самого себя, и от других. И такой способ раз за разом воспроизводится как наиболее узнаваемый и понятный путь.

Но пока жизнь во мне не угасла, я надеюсь, что буду услышан, угадан, узнан, как бы неуклюже и безответно не передавал свои послания миру. И если для этого недостаточно просто быть собой, то я буду отчаянно стремится стать лучшей версией себя. Но в глубине небезопасная привязанность, укоренившаяся в теле, всегда будет предостерегать от прямых высказываний.

К сожалению, так может происходить годами, десятилетиями, а то и всю жизнь, если только не удастся, часто после множества попыток, зайти в такие долгосрочные отношения, где окажется возможным получать, принимать и усваивать иной опыт - опыт безопасной привязанности. Где получится чувствовать себя нужным, ценным, желанным; где можно приближаться и удаляться, не теряя связь; просить о помощи и проживать фрустрацию отказов и неудач без риска тотального отвержения. Именно присвоенный опыт безопасной привязанности является той критически важной фундаментальной внутренней опорой, которая помогает ощущать себя комфортно и уверенно изнутри, что позволяет дальше развиваться, самореализовываться, осваиваться в разных обстоятельствах. Без такой опоры самые передовые знания и продвинутые компетенции будут лишь укреплять красивый фасад, за которым продолжат томиться настоящие чувства и желания.

Психотерапия ценна именно тем, что может стать источником такого опыта. Думаю именно поэтому, реляционный вектор в последние годы все больше встает во главу угла в различных подходах психотерапии. Именно в отношениях доверия, со-чувствия и присутствия, которые формируются в терапии и происходят фундаментальные сдвиги для человека в принятии себя и способности быть в полнокровном контакте с другими. И как результат таких отношений, развивается способность обнаруживать себя живого и чувствующего, понимать себя и уметь прямо говорить о своих желаниях и потребностях.

@open_gestalt

The best way out is always through

В гештальт-подходе большое внимание уделяется важности прямо говорить о своих потребностях другому, замечая свои чувства, озвучивая через «Я-сообщения». Это действительно необходимо, ведь если я не говорю о том, что со мной и что для меня важно, другой об этом, как минимум, не узнает.

Однако, думаю, это только часть уравнения близости, если на этом зациклиться и не видеть, не слышать другого и, что не менее важно, и сейчас я хочу скорее сказать больше об этом - если не уметь выдерживать фрустрацию своих ожиданий и пауз в контакте, никакой близости не будет, будут лишь два человека, которые отчаянно пытаются высказаться и не в силах на какое-то время приостанавливаться в самовыражении и прояснении того, что с другим, чтобы дать пространство друг другу сориентироваться и сонастроиться.

Да, иногда может быть важно НЕ говорить о том, что чувствуешь и чего хочешь, иметь такую возможность для себя и давать такое право другому. И при этом знать, что наша связь сохраняется. Иногда хочется помолчать, чтобы заметить другого и быть угаданным другим без слов, сквозь неявную артикуляцию, вне очевидных посланий.

И вот быть в такой паузе может быть не просто: когда я не знаю, что происходит с другим, это неопределенность, место out of my control. И чем сложнее мне быть в этом, тем больше может быть ожиданий от другого. В этом смысле послание «скажи, что с тобой» может быть не только про интерес к тебе, но и про мою сложность быть в неопределённости. И тогда вопросы, просьбы и требования к тебе предъявляться - это послание «Спаси меня от моей пустоты!»

Это так понятно ждать от важного другого, что он(а) поможет мне с этим, будет удовлетворять мои ожидания. Иногда это будет происходить, в начале отношений скорее всего часто и много. Но дальше всё меньше и реже. Потому что постепенно пелена идеализации спадает, и это нормально. Главный вопрос для меня здесь - насколько я умею быть в паузе, когда не происходит того, что я хочу? И при этом, не умираю ли я от боли отчуждения и не впадаю ли в отчаяние? Не закрываюсь ли от них обесчувствованием или злостью на себя или другого?

За преконтактом идёт этап контактирования как поиск наилучшей формы для удовлетворения моих и твоих потребностей. И периодически, после того как было достаточно сказано друг другу, важно уметь замолкать и внимательно слушать, наблюдать друг за другом. Паузы нужны в том числе и для этого. Но очень часто мы их совершенно не даем друг другу, потому что не умеем в них быть, не в состоянии выдерживать. Ведь в них приходится встречаться со своим внутренним диалогом, а за ним - с пустотой и неизбежным одиночеством.

Тогда те, у кого превалирует сейчас созависимый процесс (тревожные), будут цепляться за партнера, а те, у кого акцентирован контрзависимый процесс (избегающие) будут переводить взгляд вовне (друзья, карьера, дети), но и там, и там в основе будет невозможность быть с самим с собой в паузе между нами. Часто эти процессы еще и переплетаются, и попадаешь из одной крайности в другую, в попытках вынырнуть из отчаяния одиночества. В основе этого, как правило, лежит боль неприсвоенной любви в результате ненадежной привязанности. Поэтому и невозможно выдерживать одиночество.

В случае надёжной привязанности встреча с пустотой в себе не столь болезненна, есть глубинная (на уровне тела) уверенность - ничего страшного, это не конец света, это просто часть жизни или на крайний случай временные трудности. Но когда в детстве не было опыта надёжной привязанности, смотреть в эту пустоту очень страшно, потому что там чёрная дыра нелюбви испуганного ребенка, в которую стараешься не провалиться.

Психотерапия, на определенном этапе, во многом как раз про то, чтобы начать замечать «а как это устроено у меня», чтобы дальше пристально исследовать, осваивать опыт, который часто вытесняется, проскакивается, и становится территорией non grata, а значит слепой зоной в отношениях.

Тогда постепенно, возвращая саморегуляцию, можно создавать новый опыт, проходя всё это в отношениях в терапии, только теперь всё более осознанно, из позиции сегодняшнего взрослого, где уже возможно выбирать свои реакции, пусть пока и очень медленно, внимательно, осторожно, но с каждым разом всё более спокойно, гибко и устойчиво.

Walk the talk.

Уметь прямо говорить о том, что важно и, при этом, быть способным выдерживать паузу и проживать то что есть, в том числе и фрустрацию своих ожиданий - важные умения, которые приобретаются в гештальт-терапии. Но без умения превращать свою свободу, делая выбор, в конкретные действия, без готовности жить в соответствие с тем, что говоришь и переживаешь, все это рискует превратиться лишь в пустой трёп.

В гештальт-терапии наша цель - это выбор. Выбор через осознавание. Работа терапевта - это помощь в восстановлении полноты этого выбора. Проводить изменения или нет - это дело самого человека, но помочь ему расширить возможности для выбора - это дело терапии. При этом, мне кажется важным, осмысление и того, а к чему приводят мои выборы, насколько то, что я делаю и какие результаты получаю, мне подходят, нравятся, устраивают, говоря более глобально - куда, насколько, как меняется моя жизнь.

Во-многом это вопрос того, насколько я могу принимать и усваивать опыт, через который прохожу. Потому что если я не усваиваю свой опыт, не превращаю его в целостное переживание и далее в делание того, что мне важно, всё возвращается на круги своя. Сложность в ассимиляции опыта может быть обусловлена таким прерыванием/способом организации контакта как эготизм (об этом я писал подробнее здесь: https://u.to/or6tHA).

Но главное это не специальный термин или ярлык, который мы можем наклеить на то или иное поведение, а исследование того как это устроено в опыте и проявляется прямо здесь, в отношениях с терапевтом. Например, если человек приходит к каким-то важным выводам для себя на сессиях, а потом мы опять и опять к этому возвращаемся, как будто никаких выводов и не было сделано. Это интересный феномен нашего взаимодействия и тогда мы можем исследовать как же так устроен наш контакт, что это воспроизводится раз за разом?

И здесь широкое поле для анализа - это могут быть и привычные автоматические паттерны поведения, и убеждения, усвоенные давно и теперь незаметно влияющие, и текущий контекст жизни, и физическое состояние, запускающее некоторые переживания, и в том числе и то, что, я как терапевт, делаю или не делаю и это тоже влияет. И вот когда становится яснее как все это устроено, с этим можно более осознанно обходиться. Например, мы можем договориться, что будем оставлять немного времени в конце встречи, чтобы обсудить выводы и последующие действия в связи с этим, а следующую встречу начинать с обсуждения того, что получилось, а что нет, и почему.

Немного похоже на то, как это происходит в коучинге. Различие в том, что в терапии, исследуя этот вопрос, мы можем выйти на некоторые места трудного опыта, травмы, и тогда будем слой за слоем разбираться с тем, что происходит, делая фокус не на необходимости достижения результата, а на оживлении, насколько это возможно, этих мест и развитии жизненной силы, из которой дальше движение к желаемым результатам будет происходить естесственно, без насилия над собой.

В гештальт-терапии мы говорим о важности и внимании к тому как устроены наши психологические процессы. При этом, это не значит, что действия и результаты не важны. В конце концов именно наши поступки, а не разговоры о них, помогают налаживать свою жизнь. И в этом смысле гештальт-терапия вполне себе поведенческая терапия. Какие выборы делает человек - это его дело, и его ответственость, но часто осознание того, а КАК это у меня устроено и что за этим стоит, может в корне менять и сами выборы.

«Меня часто воспринимали как «трудного», и я не сомневаюсь, что я таковым и был, но позже я начал думать, не было ли это, хотя бы частично, также моей попыткой отразить давление, направленное на то, чтобы сделать меня другим, отличным от самого себя»

Патрик Кейсмент «Обучение у жизни. Становление психоаналитика»

Невозможность встречи со своей уязвимостью, а значит и открытостью новому опыту, часто является результатом постоянно присутствующего в опыте и фоне стыжения, результатом которого становится невротический стыд, не осознаваемый и не проживаемый, но надежно встающий на пути признания своих ошибок, изменений, а значит и развития.

Токсичный стыд консервирует все психологические защиты и не позволяет проходить сквозь новый опыт и присваивать его плоды. Снаружи часто это можно заметить как «увёртливость» или «упёртость» даже перед неоспоримыми фактами, неумение сочувствовать боли других или даже нарочитым бравированием бесстыдным поведением, игнорирующим чувства других.

С невротическим стыдом невозможно что-то сделать в лоб, просто вскрывая несоответствия в мышлении или взывая к логике или этике. Это будет лишь усиливать психологические защиты человека и в ответ он будет скоре нападать, чем слышать доводы собеседника. Указателем на возможность присутствия невротического стыда для меня является феномены «хождения по кругу» в разговоре, «ухода» от ответов на прямые важные вопросы, «соскальзывания» во второстепенные темы, отшучивание и, при этом, контр-переносными переживаниями стыда и бессилия.

Пытаться пройти сквозь невротический стыд в публичном пространстве практически невыполнимая задача. Это возможно только в опыте близких отношений, где другой более открыт, устойчив, терпелив, может сочувствовать и выдерживать различия, даже там, где не согласен. Поэтому пока нет доверительных отношений и психологической безопастности об невротический стыд будут разбиваться все попытки пробиться к здравому смыслу человека. И чем более рационально будут звучать доводы, тем больше сопротивления они будут вызывать.

Реальные изменения могут начать происходить только когда человек будет вынужден столкнуться с опытом персональной боли и личных потерь. И только тогда появляется возможность посмотреть за край своих привычных представлений о себе и других, и часто ужаснуться тому количестве вранья, прежде всего самому себе, с которым вынужден был жить. История эта часто произрастает из детства, где только так, не доверяя своим переживаниям, защищаясь от прямого контакта со всем спектром эмоций и можно было выжить среди значимых взрослых.

Признать и отгоревать всю эту историю может быть тяжело, невыносимо больно. Но только тогда и становится возможным увидеть свое право выбора сейчас - начать выстраивать свою жизнь по-другому: быть живым, неидеальным, далеко не всегда правым и сильным. Это может быть сложно и мучительно, но без этого крайне затруднительно разглядеть всё это и в другом, а значит иметь шанс по-настоящему глубоко встретиться. Проще доказывать, спорить, переубеждать.

Ну и следом неполный список научно-обоснованных рекомендаций по работе со стыдом, которые, думаю, важны как для психотерапевтов разных направлений, так и для тех, кто сталкивается с высокой самокритичностью себя и других:

• Эффективная работа с токсичным стыдом означает помощь в проживании стыда, а не избегании его. Переживание стыда настолько мучительно, что мы стремимся его избежать. Для людей, склонных к самокритике, это становится центральной частью их существования, приводя к усилению поведения, которое вращается вокруг избегания стыда. Эффективная работа со стыдом означает помощь человеку в соприкосновении и проживании своего стыда при одновременном усилении самосострадания, чтобы помочь освоить новые способы реагирования на собственный стыд, отличный от избегания.

• Важно помогать встречаться не только с критикой и стыдом, но вспоминать прошлые переживания тепла и принадлежности. Исследователи обнаружили, что ранние воспоминания о тепле смягчали влияние проживания стыда при депрессии. Стыд/критика и теплота/отзывчивость - это не два конца одного континуума, а скорее два отдельных континуума, и истории клиентов могут быть высокими или низкими на одном или обоих одновременно. Тщательное выявление у человека опыта теплоты, принадлежности и связи важно при выявлении ресурсов, которые затем могут быть использованы для содействия самосостраданию.

• В попытках помочь другому справиться со стыдом, терапевты могут сталкиваться со своим стыдом и повышенной самокритичностью. И это нормально. Чтобы помочь другому, необходимо уметь встречаться со своим стыдом и выдерживать его. Осознание своего собственного стыда и изучение его помогает быть ближе и человечнее с другим и способствует формированию внутренней опоры для работы с самокритичностью других. Опыт осознания и проживания собственного стыда ценен и тем, что дает возможность замечать и распознавать его, ведь стыд это самомаскирующаяся труднодоступная для осознавания эмоция.

• Умение сочувствовать себе важнее высокой самооценки. Исследования последовательно показывают, что низкая самооценка оказывает мало негативного влияния на людей с высоким уровнем сострадания. Поэтому развитие самосострадания может помочь эффективнее реагировать на неуверенность в себе и справляться с самокритикой.

• Не стоит винить оппонетов клиента для того, чтобы снизить нагрузку его стыда. Стыд может быть полезен, он не всегда плох. Видеть страдание другого трудное дело, за этим больно наблюдать, тем более когда видишь насколько человек страдает. И без сострадания здесь не обойтись. Тем не менее, в некоторых ситуациях переживание стыда может на самом деле побудить людей включаться в изменение своего поведения, особенно когда последнее несет страдания другим. Здесь важно уделять внимание стыду не как чему-то плохому, отвергаемому, а как чувству, которое имеет право быть и несет в себе определенный смысл.

Любить сложнее чем влюбляться. Влюбляешься в лучшее, а любишь разное, признавая и проживая, в том числе, и горькую, тёмную, неожиданную часть. Влюбленность заканчивается с разочарованием, любовь же там может только начаться.

Любить сложнее чем влюбляться, потому что любовь неизменно усложняет - видение другого, принятие себя, понимание жизни. Влюбленность - заманивает, соблазняет, упрощает, любовь же сталкивает с различиями, амбивалентностью, глубиной. И неизбежностью боли. Потому что любить значит не только сближаться, но и готовность отпускать.

Влюбленность наполняет, любовь расширяет. «Хочу влюбиться!» и «хочу любить» совершенно разные послания миру и главное себе. В «любить» появляется и проявляется субъектность, а значит свобода и выбор каждого, во «влюбиться» же гораздо больше пассивного залога, импульсивности и идеализации, а значит и ответвенности именно, только Другого. Чтобы этот Другой спасал меня от всего того, с чем я не могу справиться.

Влюбиться хочется, чтобы найти любовь. Но за этим часто стоит скорее потребность быть тотально любимым, но не готовность быть в любви и любить самому. Это и правда сложно, особенно если нет раннего опыта принятия и ценности как безусловной любви, где можно быть собой, непохожим, разным, можно приближаться и удаляться без риска потери важных отношений.

В любви неизбежны сомнения. Там же, где сомнения не допускаются, приходит тирания. И очередная влюбленность тогда будет идеальным способом анестезии от краха своей неидеальности, непонимания инаковости других, переживания неоднозначности, непонятности, нелинейности жизни. А любовь, точнее её дефицит, всё глубже тонет в фоне, пробиваясь оттуда смутными импульсами тревоги и тоски. Если же и они подавляются, то на поверхности всё отчетливее будут проступать гримасы отчаяния и смерти.

Любить сложнее чем влюбляться. Но ведь так хочется чего-то очень простого и понятного…

Посмотрел «Stutz» (спасибо за наводку @arcadychugunov). Это документальный фильм, который снял актер и режиссер Джона Хилл о своём психотерапевте. Кто не мечтал просто поговорить вволю, без тайминга и сеттинга, за жизнь со своим терапевтом? Джона Хилл сделал это на камеру и получился интересный и трогательный фильм.

Полтора часа Фил Стац, успешный психиатр и терапевт, делится «инструментами» своей работы. Это похоже на КПТ, причем в достаточно классической манере: «я знаю что поможет, делай как я говорю и, даю гарантию, всё наладится». Это разбавляется историями из жизни самого Фила, где он предстает реальным, в чем-то несовершенным, уязвимым человеком со своими ограничениями и особенностями.

Инструментарный, обучающий подход в психотерапии мне не близок, хотя понятно, что в случае с клинической картиной депрессии, тревожности и панических атак это часто оправданная тактика. Ну и разница в возрасте тоже играет здесь очевидно свою роль (Филу 75, а Джона только приближается к 40).

При этом, в фильме много про отношения между Джоной и Филом, про их именно человеческие отношения. И это, конечно, трогает больше всего, есть там место и нежности, и дружеским подколам, и грусти. Здесь много диалогов и это здорово, Джона не отстает и тоже задает интересные вопросы. В целом картина получилась очень личной, у меня такое ощущение, что Джона снял фильм об отце, которого он хотел бы иметь - умного, честного, твердого и, главное, любящего и любимого.

Джона и сам интересный, колоритный парень, дважды лаурят на Оскара, я его вспомнил по картине «Человек, который изменил всё», где он чудесно сыграл эдакого талантливого, но закомплексованного парня. Здесь же, в этом фильме, он подкупает своей открытостью, искренностью и непосредственностью, любовью, с которой он относиться к Филу. Для меня это фильм, прежде всего, про их отношения, это и есть самый важный секрет качественной терапии, и хотя прямо об этом не говорится, этим пропитана вся картина.

А ещё я подумал о том, что этот фильм можно предлагать посмотреть между сессиями тем, кто пришел в терапию с выраженным запросом на экспертную позицию терапевта, и на встрече тогда обсудить, что больше всего затронуло и про что это тогда для человека.

Кстати, если кому интересно посмотреть на психотерапевтов как на просто людей, со своими интересами и загонами, на то, как они мыслят, как описывают себя, свою жизнь, есть такой проект http://humansofgestalt.com/, где гештальт-терапевтам из разных стран задают одни и те же вопросы, и они рассказывают о том, кем себя видят, во что верят, кто оставил наибольший след в их жизни, как проживают свой возраст, чем интересуются. Меня раздражает жесткая однотипность вопросов ведущих, но в этом есть и своя прелесть: можно посмотреть насколько по-разному и как на них реагируют разные терапевты. Еще мне не хватает здесь диалогов, всё-таки гештальт-терапия это, конечно, про Диалог и Встречу, здесь же только по-сути монологи. При этом, возможно, благодаря такой упрощенной, страндартизированной политике интервью, их, по всей видимости, удается делать чаще и тогда есть шанс послушать много разных людей.

То, как мы обходимся со своими эмоциями определяет очень многое в нашей жизни. Уметь распознать, идентифицировать, прожить сразу или отложить «сложное» чувство, чтобы донести его до терапевта, группы или самому позже распаковать и прояснить, во многом, определяет и наше самочувствие, и отношения с другими. Часто в этом случае говорят о контейнировании.

Слово «контейнирование» уже достаточно прочно вошло в обиход не только продвинутых родителей, но активно используется и для описания механизма работы с чувствами других взрослых. При этом, мне кажется, важно понимать, что контейнирование своих чувств, чувств детей и других взрослых - хоть и называется одним словом, при ближайшем рассмотрении, оказывается имеет свои нюансы.

Когда родители контейнируют переживания малыша, то эмоции ребенка как бы вбираются в психику взрослого, там перерабатываются, а потом уже в удобоваримом виде возвращаются ему. Изначально это было описано в психоанализе через механизм проективной идентификации, когда младенец как бы помещает в маму свой страх умереть и она находясь в тесном слиянии со своим ребенком чувствует его боль, страх или злость, и, принимая, проживая их, возвращает эти чувства через свою доступность, интонации, прикосновения, как бы говоря: «да, я слышу тебя, вижу как тебе страшно, я рядом, сейчас я тебя обниму, покормлю, если ты голоден, и все будет хорошо», тем самым успокаивая его и помогая справиться с чувствами, которые пока ребёнку сложно переварить самому.

Далее, в процессе сепарации ребенка, физической и психологической, «обработка» эмоций ребенка переходит в умение родителей объяснять словами, то, что происходит, что чувствует ребенок и успокаивать его так, чтобы он принимал, понимал и обучался уже самостоятельно регулировать свое состояние. Так постепенно контейнер, по мере взросления ребенка, начинает "перемещаться" из психики родителя на границу контакта между ними, чтобы со временем ребёнок забрал его себе.

Когда мы говорим о контейнировании чувств другого взрослого, то речь уже не идет о поглощении его переживаний в себя. Речь скорее о том, что мы способны когнитивно, эмпатически, чувственно откликаться на состояние другого, рассматривая его, но не вбирая его в себя полностью, а чувствуя отклик в себе на то, что обнаруживается за пределами меня, между нами.

В таком понимании про контейнирование можно говорить и в процессе психотерапии. Если поглубже посмотреть на этимологию слова «контейнировать», то можно обнаружить, что английский глагол to contain произошел от латинского continere, состоящего из con- «с, вместе» и tenere - «держать». И тогда контейнирование можно интерпретировать как «держать вместе». То есть когда терапевт контейнирует чувства другого, он предлагает выгружать их на границу контакта и вместе с клиентом держать их там, между ними, чтобы дать им место, получше рассмотреть, понять и помочь прожить их в диалоге в обстановке безопасности и достаточной поддержки. Чтобы далее клиент, набравшись достаточно опыта в контейнировании в пространстве контакта с терапевтом, постепенно был способен делать это самостоятельно, образно говоря, открывая и расширяя этот контейнер в себе. В сложных клинических случаях терапевт может брать на себя роль контейнера, не отбрасывая, при этом, логику постепенной, по возможности, передачи все большей ответственности клиенту.

Когда же речь идет о контейнировании своих чувств, а без этого умения вообще-то контейнировать чувств другого в полной мере невозможно, то речь может вестись о двух вариациях этого процесса. Первый - это то, что, как правило, можно услышать от психологов как технику контейнирования, когда понимая, что сейчас в силу обстоятельств, полноценно прожить и экологично отреагировать свое сложноперевариваемое чувство не могу, я, образно говоря, вынимаю его на время из процесса переживания и кладу в контейнер, чтобы потом разобраться с ним в терапии или самостоятельно. Это вполне рабочий способ позаботиться о себе и другом.

Есть ещё вариант, предполагающий достаточно вместительное «чувствилище» внутри себя, когда проживание не откладывается, а сполна проживается. Замечая сложное чувство, мы позволяем ему разворачиваться, но, что важно! - внутри, без мгновенного отреагирования наружу, и далее, если считаем нужным, уже выдаётся реакция «второй волны», когда эмоция прожита, усвоена, отпущена и есть возможность говорить о своем чувстве, не будучи им охваченным. Это не то же самое, что сдержать, подавить, остановить или, наоборот, выплеснуть наружу, вывалить «сырые предчувства» на другого; смысл в том, чтобы позволить эмоции свободно течь и когда сходит пик переживания, рассмотреть за ним и другие свои переживания и мысли, и уже тогда, с целостным осознаванием ситуации и себя в ней, идти к другому. По сути, это то, что естесственным образом происходит в здоровой психике, если в детстве контейнирование родителями было гибким и ребенок научился этому, постепенно присваивая родительский способ справляться.

Если же в детстве контейнирование, а значит и связь со значимыми взрослыми, были ригидными (родители не могли со-чувствовать) или хрупкими (родители не способны были вместить чувства ребёнка, поскольку сами разрушались от них), то человек научается либо только мгновенно выплескивать аффекты либо, наоборот, игнорировать чувства и прятать их, так или иначе, не завершая полный цикл разворачивая эмоции, не позволяя ей течь свободно и быть прожитой в достаточной мере, чтобы не застревать в этом.

Неумение контейнировать свои чувства взрослыми можно наблюдать, например, когда люди, не будучи способными проживать своё отчаяние, бессилие, грусть или разочарование в сложных ситуациях закрывают эти переживания злостью, которую могут проживать только выплескивая её на других. Или другая крайность, когда эти чувства не могут проживаться вообще, поэтому они подавляются и вытесняются, а снаружи видна лишь удобоваримая другими маска, которая постепенно становится «ложной самостью». Укоренение в какой-либо крайности ведет к личным трагедиям и, при неумении общества с этим справляться, к социальным паталогиям, общественным потрясениям.

Если в детстве не повезло и был усвоен не гибкий способ контейнирования, научиться не задвигать свои чувства, и даже не откладывать их в отдельный контейнер на время, а контейнировать их сразу, на месте, можно, но на это необходимо время, порой много времени. Постепенно, раз за разом психика делает это все быстрее и быстрее. Это оправдывает затраченные усилия, ведь именно эта наша способность делает нас по-настоящему живыми и сотрудничающими, а нашим детям дает шанс сразу впитать это уже с младенчества. Чтобы потом им полжизни не мучаться, дойдя до предела эмоциональной глухоты и начать переучиваться. И это еще далеко не самый трагичный вариант.

Когда я читаю о насилии, для меня явственно встают картины тех трагедий, которые разыгрываются в семьях этих людей гораздо раньше, в детстве, и часто передаются из поколения в поколения. Когда я становлюсь свидетелем того, как кричат на детей, одергивают, тем более бьют их, мне становится больно от того, какое будущее их ждет, если родители не начнут работать над собой, чтобы прервать этот порочный круг. В такие моменты я проживаю злость, бессилие и тревогу, которые приходится контейнировать, чтобы в свою очередь не множить насилие. Потому что так легко скатиться в насилие в своем неприятии насилия.

То, как мы обходимся со своими эмоциями определяет не только наши жизни, но и жизни других людей. И просто доброго намерения здесь бывает недостаточно. Понадобится способность встречаться со всем спектром своих переживаний с открытыми глазами, чтобы видеть их, слышать свои первые реакции, чувствовать процесс их трансформации и выдавать другим уже переплавленный материал жизни, способный её продлевать, а не множить страдания.

Как из горевания постепенно прорастает новое, если позволять себе проживать грусть, так из скуки вылупляется искренний интерес, если можно быть неполезным, нестремящимся, недостигающим.

Трагедия нарциссически организованного человека как раз в том, что просто быть - невозможно. Скука, как синоним безделья, запретна. А грусть, как симптом неудачи, невыносима.

И всё это надежно заполировано страхом стыда. Приближение к которому смерти подобно. Поэтому ни что, провоцирующее уязвимость, а значит и близость, не проникает глубоко внутрь. Зато на поверхности будет негасимое стремление к достижениям, часто маскируемое под общественные стандарты успеха.

Именно этому пришлось научиться в отношениях ненадежной привязанности. И это стало шатким основанием, на котором строятся впечатляющие ожидания грандиозной жизни.

И так можно долго протянуть. Новые знакомства, карьера, путешествия, спорт помогут избегать слез и пустоты. В невозможности смотреть сквозь всё более раздражающую пелену поверхностного, чтобы заметить себя живого, настоящего, отчаянно нуждающегося в любви и тепле.

И, порой, только настоящий кризис, бьющий наотмашь по самому важному может заставить трескаться позолоту, прочно защищающую от силы настоящих чувств. И это очередной шанс пробиться свету к сердцу через боль и страдания. В том числе и чтобы не передавать эту, обесценивающую всё живое, эстафету своим детям.

Выбрать эту дорогу непросто, ведь она противоречит всему тому, чему учила предыдущая жизнь, поэтому тупик и безысходность могут быть важными подсказками на этом пути.

•••••

Больше почитать о нарциссической адаптации

Если с маленькими детьми некоторые свои эмоции, например злость, важно уметь деперсонализировать, смещая фокус на ситуацию и обстоятельства, то в общении со взрослыми часто полезно как раз обнаруживать направленность и адресность своих чувств и находить подходящую форму предъявления.

В психотерапии мы много уделяем внимания тому, чтобы описывать не другого, а себя, то есть говорить «я-сообщениями»: о том, что происходит со мной и как это разворачивается как процесс. Но просто сказать другому «я чувствую злость (к примеру)» недостаточно. Во-первых, полезно понимать, на что я злюсь, про какую мою потребность эта злость и что я тогда хочу от другого. Когда мне удается задать и ответить себе на эти вопросы, дальше легче получается выбрать и подходящую форму предъявления своего недовольства, не соскальзывая в аффект, а устойчиво донести своё послание другому, будь то просьба или требование.

И вот здесь, довольно интересное место, потому что далеко не всегда люди различают эти две формы обращения к другому, порой подменяя одно другим. А различие есть и оно сильно предопределяет характер взаимодействия. Просьба подразумевает свободу другого выбирать как поступить, в том числе и отказаться. Требование же это фактически ультиматум, предполагающий ответные действия, в случае невыполнения требования. Просьба, не предполагающая возможности другому отказаться, уже не просьба совсем. Как впрочем и требование, за которым не последуют последствия в случае его невыполнения, тоже требованием вряд ли является. Если получив отказ на свою просьбу я обижаюсь или сержусь, то скорее всего это было все-таки требование, но сформулированное в форме просьбы. А если я решительно что-то требую от другого, а потом, получив отказ, впадаю в ступор, нерешительность или отчаяние, то это было не требование, а блеф или глупость.

Прямо и явно просить другого может быть трудно. Особенно если отказ воспринимается как отвержение, то есть когда я, получая отказ на свою просьбу, считываю это как понижение своей ценности в глазах другого и это автоматически приводит меня к переживанию своей недостаточности. И тогда просить - это риск встречи со чувством собственной неполноценности и ущербности. Когда же человек достаточно уверен в себе (не на словах, а глубинно, из опыта), отказ другого не снижает его ощущения самоценности. Однако если в опыте есть ненадежная привязанность, то становится важно постоянно получать подтверждение своей значимости, и просить тогда очень сложно. Более того, в нашей культуре просьба часто воспринимается как челобитная, мольба, прошение, что предопределяет понижение статуса человека в иерархическом мировосприятия. И тогда обратная сторона такого мировосприятия: просьбе нежелательно отказывать, потому что «если я откажу, потом откажут и мне» (а я это пережить не могу).

Просьба же подразумевает риск обнаружения своей ранимости перед судящими взглядами других, это встреча со своей уязвимостью. Понятно, что есть контексты, где совершенно оправдано это тщательно скрывать, чтобы не оказаться должным, но в построении близких отношений умение просить и откликаться на просьбу - это скорее признак доверия друг к другу и признания того, чтобы мы действительно взаимосвязаны, взаимоважны, взаимозависимы. Когда же мне сложно встречаться со своими ограничениями и переживать уязвимость (и стоит заметить, что с некоторыми людьми это совершенно нормально, если они привыкли требовать и обвинять) даже в близких отношениях, я буду избегать просьб по сути (даже если по форме я употребляю слово «прошу»), предпочитая заворачивать свои просьбы в менее рискованные формы - например, предлагая или спрашивая. А если жить в парадигме «победитель-проигравший» то и манипулируя, выдавая просьбы за требования.

Требование - тоже важная форма общения к другому в некоторых обстоятельствах. Например, когда нарушаются договоренности или возникает угроза нарушения личных границ (и тут много вопросов возникает к тому как и кем эти границы определяются). Ведь и в близких отношениях важно не терять себя и уметь защитить свою личную территорию. Так вот потребовать от другого соблюдения договорённости или обеспечения своих прав тоже может трудно, особенно склонным к слиятельности людям, ведь тогда надо идти на риск разрыва связи, переживать страх отвержения и обнаружения своего одиночества. И может возникать соблазн, вместо четкого и ясного требования, пытаться избегать острых углов и просить когда важно требовать и действовать более решительно. В основе этого, как правило, тревожная привязанность, незавершенный процесс сепарации и как следствие неумение и неготовность ясно определять свои границы, то есть непонимание того, что для меня приемлемо, а что нет.

Умение замечать и говорить о своих чувствах - это важно, но это только начало построения контакта, без готовности осмыслять свои эмоции и находить адекватные формы посланий другим, предьявление своих чувств может только ухудшать отношения. Поэтому полезно так же понимать и учитывать: а про какие мои потребности эти чувства и что я в связи с ними хочу от другого, и тогда - я прошу или требую, и что конкретно.

Который день хожу под впечатлением от поэзии Рильке в исполнении Иннокентия Смоктуновского. Он записал в своё время целую пластинку со стихотворениями этого удивительного поэта. Есть там и вот это, написанное ровно 100 лет назад, в 1923 году, завораживающее меня поразительным сочетанием возвышенности и успокоения, экзистенциальной глубины и мистической чувственности:

Терапия снимает чары. Так себе, конечно, высказывание, звучит из разряда - «снятие порчи». Но, во-первых, никто кроме самого человека ничего не снимает, а во-вторых, «чары» ведь разные бывают, порой, очень даже приятные и желаемые. И я часто вот прям ощущаю, как, приходя на свою личную терапию, очарованный идеей, впечатлением, человеком, после обнаруживаю, порой, с грустью - ну и где это приятное переживание, которое будоражило, искрилось, манило?

И это при том, что на терапии никто меня не отговаривает, не переубеждает, не предлагает чего-то другого, а даже, наоборот, терапевт принимает меня в том, что есть и может даже вместе со мной этим восхищаться, но также - интересуется, расспрашивает, уточняет. И вот проговаривая свои чувства, отвечая на вопросы, исследуя и проживая, я как будто снимаю тем самым и, порой, густой слой избыточности и зацикленности.

Эффектом такого совместного обсуждения и со-проживания, неожиданно, оказывается освобождение от очарования. Настолько порой это освобождение происходит, что даже страшно становится - а как же тогда творческий порыв, увлеченность, влюбленность? Это что же - хоть и приятный, но аффект, который просто улетучится после его осознавания?

Думаю эти вопросы и опасения небезосновательны. Опыт, и мой личный, и многих других людей, в некоторой степени это подтверждает. Осознавание - не такая уж и «безобидная» вещь, уж точно не панацея от всех трудностей. Осознавание может если не разрушать, то ослаблять залипание в идею, другого, бизнес настолько, что часто людям приходится выбирать продвигаться в терапии дальше и глубже, или остановится, чтобы не рушить привычную жизнь. Известен факт, что Лу Соломе, близкая подруга Рильке, будучи уже сама психоаналитоком, предостерегала его от прохождения психанализа, настолько она ценила и опасалась за его талант как поэта.

Идя навстречу себе, я могу начать отдалятся от других - увлечений, отношений, людей. И чем сильнее моя привычная жизнь была построена на идеалах, иллюзиях, иллюстрациях из чужой картины мира (которая воспринимается как своя), тем сложнее и больнее будут выборы, перед которыми начнет ставить терапия. И часто эти выборы бывают не в пользу терапии. И это жизнь. Но если удается и это тоже проговорить, то терапия, если будет выбрана, может не сразу, возможно на другом своём витке, заиграет совсем другими красками и тональностями, ведь за вопросом освобождения от чего-то маркируемого как наносное, чуждое, мнимое, возможно удастся разглядеть и тень освобождения от самой идеи освобождения.

Прийти в терапию. Удержаться в терапии. Быть в долгосрочных отношениях с одним терапевтом.
Каждый из этих этапов может быть непростым, поскольку знаменует собой качественный скачок в освоении себя.

Сегодня всё чаще приходят в терапию из интереса, желания стать более эффективным или просто потому что это становится популярным. Вход стал гораздо проще. Раньше предстояло еще преодолеть ряд стигматизирщих психологическую помощь стереотипов. В терапию шли скорее от безысходной психологической боли, в отчаянном непонимании как выходить из кризиса потерь, слома привычных опор, крушения ожиданий.

И вот постепенно психотерапия превращается из маргинального занятия в мейнстрим. И это здорово, поскольку даёт шанс многим как получать необходимое лечение, так и просто существенно менять качество своей жизни. Но обратной стороной такого разворота массовой культуры становится то, что центр тяжести выбора переносится на следующие два важных момента: удержаться в терапии вообще, и в долгосрочных отношениях с одним терапевтом, в частности.

Чем меньше я страдаю до, тем слабее мотивация продолжать после. Слегка полегчало, стало понятнее или возникли трудности - можно закончить, чтобы, вернуться позже или найти более эффективного терапевта. Для наметанного глаза здесь начинает просвечивать нарциссическая динамика. Но дело не только в ней.

На поверхности в терапии важны инсайты и качественные прорывы, всё, что можно пощупать как результаты в моменте. Но глубинно за этим всегда лежат гораздо более инертные паттерны и процессы, увидеть которые, исследовать и проживать можно лишь на длинной дистанции. И в полном мере они раскрываются в отношениях с одним и тем же человеком напротив. Проходя кризис за кризисом.

Это динамика присущая только для близких отношений. Да, она начинает приоткрываться, по крайней мере для опытного терапевта, часто довольно быстро, но становится заметной, очевидной, осязаемой и главное доступной для осознанного проживания для самого человека далеко не сразу, как правило, не раньше чем через год. И где-то через два-три года постепенно появляется ощущение что в этом потоке не несет, а можно плыть, постепенно выбирая с каждым разом больше степеней свободы.

И только после этого приходит живое переживание такой связи в терапевтических отношениях, которое мы и называем надежным типом привязанности. И это, естественно, при невротическом уровне организации личности. При пограничном - все это будет дольше, сложнее, неустойчивее.

Глубинные, стабильные, естесственные сдвиги в качестве жизни происходят не столько в результате озарений или эффективных техник, да, во-многом, по мере их накопления и перехода количества в качество, но именно длительные особые близкие отношения с терапевтом являются той основой, на которые они ложатся и постепенно усваиваются, присваиваются, закрепляются, становясь той тайной внутренней опорой, без которой самые лучшие внешние знания почему-то совершенно не помогают.

Движение терапии в эту сторону почти никогда не бывает линейно, чаще оно как раз извилисто, прерывисто и непредсказуемо. Впрочем как и вся наша безумная хаотичная удивительная жизнь. А ведь так хочется просто сесть в трамвайчик и приехать куда надо по расписанию. А тут с каждой остановкой трамвайчик меняется до неузнаваемости и несется черт знает куда, и порой с ужасом, порой с азартом понимаешь, что рельсы по которым мчишься, часто ведут совсем не туда куда хочется. Но ты их вместе с терапевтом по ходу все равно каждый раз либо подтверждаешь, либо заново прокладываешь. И оказывается здесь и сейчас всегда есть выбор, хотя часто и кажется что его нет вовсе. И это тоже выбор, который каждый раз делаешь заново.