Продолжая тему неочевидных (по крайней мере для меня) побочных эффектов противоопухолевых препаратов, хочу поделиться кейсом пациента, который получал панитумумаб (анти-EGFR препарат) в комбинации с химиотерапией по поводу метастатического колоректального рака
🩺 На одном из курсов лечения он начал жаловаться на выраженную слабость и непроизвольные сокращения мышц рук и ног — настолько сильные, что он банально не мог удержать телефон в руках. Я не буду подробно расписывать весь алгоритм обследования, ограничусь лишь ключевыми моментами: на ЭКГ у него было выявлено удлинение интервала QT, а по анализам крови уровень магния — 0,2 ммоль/л (при норме от 0,7). При этом тяжелой диареи у пациента не было, а остальные показатели крови и электролитов находились примерно в рамках референсных значений
🤔 Почему так произошло?
EGFR (эпидермальный фактор роста) есть не только в опухолевых клетках, но и в здоровых тканях — например, в почках, особенно в дистальных канальцах. Анти-EGFR препараты блокируют этот рецептор, нарушая процесс реабсорбции магния в почках. В норме EGFR стимулирует транспорт магния обратно в кровь через белок TRPM6 (канал для магния). Когда мы блокируем EGFR, TRPM6 перестает работать, и магний активно теряется с мочой, что приводит к гипомагниемии
🔎Этот механизм я выяснил с помощью своего искусственно интеллектуального друга, а дальше побежал проверять информацию в основных исследованиях по анти-EGFR препаратам (PRIME, CRYSTAL, CO.17 и др.), заодно нашел несколько метаанализов и систематических обзоров по этой теме
📊 Оказалось, что частота развития гипомагниемии на фоне применения анти-EGFR препаратов немаленькая:
любой степени — от 20% до 50% (в различных исследованиях цифры по gr1-2 токсичности разнятся)
gr3-4 — от 5% до 10%
Забавный факт: наличие гипомагниемии ассоциировалось с улучшением показателей PFS, OS и ORR — такая же история была описана и для выраженной кожной токсичности. Подробнее об этом можно почитать в метаанализе в nature — https://www.nature.com/articles/s41598-018-19835-8
💊 Лечение здесь достаточно очевидное: после того, как мы выявили причину, оцениваем выраженность симптомов и общее состояние пациента, чтобы понять, как именно восполнить магний. В моём случае пациенту понадобилась внутривенная инфузия, а затем мы перешли на поддерживающую терапию таблетками
🩺 На одном из курсов лечения он начал жаловаться на выраженную слабость и непроизвольные сокращения мышц рук и ног — настолько сильные, что он банально не мог удержать телефон в руках. Я не буду подробно расписывать весь алгоритм обследования, ограничусь лишь ключевыми моментами: на ЭКГ у него было выявлено удлинение интервала QT, а по анализам крови уровень магния — 0,2 ммоль/л (при норме от 0,7). При этом тяжелой диареи у пациента не было, а остальные показатели крови и электролитов находились примерно в рамках референсных значений
🤔 Почему так произошло?
EGFR (эпидермальный фактор роста) есть не только в опухолевых клетках, но и в здоровых тканях — например, в почках, особенно в дистальных канальцах. Анти-EGFR препараты блокируют этот рецептор, нарушая процесс реабсорбции магния в почках. В норме EGFR стимулирует транспорт магния обратно в кровь через белок TRPM6 (канал для магния). Когда мы блокируем EGFR, TRPM6 перестает работать, и магний активно теряется с мочой, что приводит к гипомагниемии
🔎Этот механизм я выяснил с помощью своего искусственно интеллектуального друга, а дальше побежал проверять информацию в основных исследованиях по анти-EGFR препаратам (PRIME, CRYSTAL, CO.17 и др.), заодно нашел несколько метаанализов и систематических обзоров по этой теме
📊 Оказалось, что частота развития гипомагниемии на фоне применения анти-EGFR препаратов немаленькая:
любой степени — от 20% до 50% (в различных исследованиях цифры по gr1-2 токсичности разнятся)
gr3-4 — от 5% до 10%
Забавный факт: наличие гипомагниемии ассоциировалось с улучшением показателей PFS, OS и ORR — такая же история была описана и для выраженной кожной токсичности. Подробнее об этом можно почитать в метаанализе в nature — https://www.nature.com/articles/s41598-018-19835-8
💊 Лечение здесь достаточно очевидное: после того, как мы выявили причину, оцениваем выраженность симптомов и общее состояние пациента, чтобы понять, как именно восполнить магний. В моём случае пациенту понадобилась внутривенная инфузия, а затем мы перешли на поддерживающую терапию таблетками
Nature
Hypomagnesemia and clinical benefits of anti-EGFR monoclonal antibodies in wild-type KRAS metastatic colorectal cancer: a systematic…
Scientific Reports - Hypomagnesemia and clinical benefits of anti-EGFR monoclonal antibodies in wild-type KRAS metastatic colorectal cancer: a systematic review and meta-analysis
❤12
В ближайшую субботу (14.06) посещу конференцию в Москве, послушаю умных онкологов - https://llceoc.ru/140625
Интересные темы (обещают рассказать что-то про ИИ в онкологии) и классные докладчики
Правда, немного грустно, что опять не высплюсь на выходных 🫠
Ссылку для тех, кому любопытно, оставил выше
Интересные темы (обещают рассказать что-то про ИИ в онкологии) и классные докладчики
Правда, немного грустно, что опять не высплюсь на выходных 🫠
Ссылку для тех, кому любопытно, оставил выше
llceoc.ru
Персонализированная онкология и онкогематология: врач или искусственный интеллект?
Первый междисциплинарный форум онкологов и онкогематологов г. Москва, 14 Июня 2025. Эксперты обсудят современные алгоритмы терапии, клинические кейсы, этические и юридические аспекты применения ИИ в онкологии
❤7
После конференции осталось странное чувство неудовлетворённости.
Может, всё дело в завышенных ожиданиях: по заголовкам и списку выступающих казалось, что будет что-то по-настоящему монументальное
На деле — рад был увидеть знакомых коллег и друзей. Приятно было послушать умный доклад Александра Аболмасова о том, как он применяет ИИ в своей врачебной практике. Порадовали мысли Насти Даниловой о необходимости внедрять ИИ в образовательный процесс и ее советы врачам активнее осваивать его самостоятельно. Михаил Савельевич Ласков поделился тем, как искусственный интеллект помогает ему управлять клиникой — и это, пожалуй, всё, во всяком случае из того, что я успел послушать
Если честно, такие выступления сложно назвать «докладами» в классическом смысле этого слова. Умные люди просто собрались в субботу утром и коротко рассказали о том, как они используют ИИ в своей профессиональной жизни. К сожалению, для тех, кто уже хоть немного погружен в тему, новых инсайтов эти выступления не принесут
Особенно больно, что ради этих коротких проблесков света пришлось выслушать несколько часов фарм-спонсируемых секций, которые заранее никак не были обозначены в программе. Я ничего не имею против таких сессий — я не тотальный троглодит и прекрасно понимаю, что без фармы медицина бы утонула в нищете, но ничего не могу поделать с язвительной улыбкой, которая сама собой появляется, когда вижу слайды с кричащими заголовками, подготовленные фарм-представителями:
❗️Препарат ****** — жизненно важно!
❗️Препарат ****** — БЕСПРЕЦЕНДЕНТНЫЙ результат!
❗️Препарат ****** — потому что каждый миг важен!
И ведь кому-то за этот сюр ещё и платят. Когда такие выступления идут одно за другим, к концу программы критически воспринимать информацию становится невозможно — мозг побеждён, как будто ты попал в комнату с Оруэлловским телекраном, вещающим сессию онкологической ненависти. Хочется просто выйти в коридор и поболтать с коллегами.
Отдельное спасибо Михаилу Юрьевичу Федянину за обзор первой линии лечения ГЦР — это был настоящий глоток свежего воздуха в потоке фармовских фантазий
📌 В сухом остатке: интересно, даже немного полезно
Если ты студент или ординатор — тебе там точно нечего делать. День можно провести с куда большей пользой, в том числе в плане изучения возможностей ИИ. Уверен, что будущие коллеги уже сейчас осваивают его лучше, чем нынешнее поколение. Если ты практикующий врач — это хороший повод повидаться с коллегами в относительно неформальной обстановке.
P.S. Кофе и закуски были неожиданно хороши. Спасибо организаторам — не оставили голодными 😌
Может, всё дело в завышенных ожиданиях: по заголовкам и списку выступающих казалось, что будет что-то по-настоящему монументальное
На деле — рад был увидеть знакомых коллег и друзей. Приятно было послушать умный доклад Александра Аболмасова о том, как он применяет ИИ в своей врачебной практике. Порадовали мысли Насти Даниловой о необходимости внедрять ИИ в образовательный процесс и ее советы врачам активнее осваивать его самостоятельно. Михаил Савельевич Ласков поделился тем, как искусственный интеллект помогает ему управлять клиникой — и это, пожалуй, всё, во всяком случае из того, что я успел послушать
Если честно, такие выступления сложно назвать «докладами» в классическом смысле этого слова. Умные люди просто собрались в субботу утром и коротко рассказали о том, как они используют ИИ в своей профессиональной жизни. К сожалению, для тех, кто уже хоть немного погружен в тему, новых инсайтов эти выступления не принесут
Особенно больно, что ради этих коротких проблесков света пришлось выслушать несколько часов фарм-спонсируемых секций, которые заранее никак не были обозначены в программе. Я ничего не имею против таких сессий — я не тотальный троглодит и прекрасно понимаю, что без фармы медицина бы утонула в нищете, но ничего не могу поделать с язвительной улыбкой, которая сама собой появляется, когда вижу слайды с кричащими заголовками, подготовленные фарм-представителями:
❗️Препарат ****** — жизненно важно!
❗️Препарат ****** — БЕСПРЕЦЕНДЕНТНЫЙ результат!
❗️Препарат ****** — потому что каждый миг важен!
И ведь кому-то за этот сюр ещё и платят. Когда такие выступления идут одно за другим, к концу программы критически воспринимать информацию становится невозможно — мозг побеждён, как будто ты попал в комнату с Оруэлловским телекраном, вещающим сессию онкологической ненависти. Хочется просто выйти в коридор и поболтать с коллегами.
Отдельное спасибо Михаилу Юрьевичу Федянину за обзор первой линии лечения ГЦР — это был настоящий глоток свежего воздуха в потоке фармовских фантазий
📌 В сухом остатке: интересно, даже немного полезно
Если ты студент или ординатор — тебе там точно нечего делать. День можно провести с куда большей пользой, в том числе в плане изучения возможностей ИИ. Уверен, что будущие коллеги уже сейчас осваивают его лучше, чем нынешнее поколение. Если ты практикующий врач — это хороший повод повидаться с коллегами в относительно неформальной обстановке.
P.S. Кофе и закуски были неожиданно хороши. Спасибо организаторам — не оставили голодными 😌
❤19🔥1
📄NSABP B-51: польза лучей при ypN0 после неоадъювантной терапии?
Первые результаты исследования были представлены ещё зимой 2023 года, а теперь в NEJM опубликован полный текст запланированного анализа
Целью B-51 было выяснить, улучшает ли добавление регионарной лучевой терапии (RNI) время без инвазивного рецидива у пациенток с изначально cN1 заболеванием, которые после неоадъювантного лечения стали ypN0
📌 Кого включали?
Пациентки с T1–T3N1 раком молочной железы, у которых после неоадъювантного лечения был достигнут полный патоморфологический ответ в лимфоузлах (ypN0). Далее они рандомизировались:
▪️ в группу с RNI — облучение регионарных лимфоузлов при органосохранной операции
▪️ в группу без RNI — без облучения этой зоны (или полный отказ от лучевой терапии после мастэктомии)
📌 Первичная конечная точка:
invasive breast cancer recurrence–free interval — время от рандомизации до инвазивного локорегионарного рецидива, отдалённого рецидива или смерти от рака молочной железы (композитные конечные точки в исследованиях по раку молочной железы - это наше все)
📌 Что получили?
В финальный анализ вошли 1500+ пациенток: 772 — в группе с облучением, 784 — без. Медиана наблюдения почти 5 лет. За это время произошло 109 событий по первичной конечной точке: 50 — в группе с RNI, 59 — без.
Различий между группами не выявили: HR = 0,88; 95% ДИ 0,60–1,28; p = 0,51
Пятилетняя выживаемость без инвазивного рецидива:
▪️ 92,7% — в группе с облучением
▪️ 91,8% — в группе без облучения
📎 Полный текст статьи оставляю в комментариях к посту, а следующим постом мои мысли после прочтения
Первые результаты исследования были представлены ещё зимой 2023 года, а теперь в NEJM опубликован полный текст запланированного анализа
Целью B-51 было выяснить, улучшает ли добавление регионарной лучевой терапии (RNI) время без инвазивного рецидива у пациенток с изначально cN1 заболеванием, которые после неоадъювантного лечения стали ypN0
📌 Кого включали?
Пациентки с T1–T3N1 раком молочной железы, у которых после неоадъювантного лечения был достигнут полный патоморфологический ответ в лимфоузлах (ypN0). Далее они рандомизировались:
▪️ в группу с RNI — облучение регионарных лимфоузлов при органосохранной операции
▪️ в группу без RNI — без облучения этой зоны (или полный отказ от лучевой терапии после мастэктомии)
📌 Первичная конечная точка:
invasive breast cancer recurrence–free interval — время от рандомизации до инвазивного локорегионарного рецидива, отдалённого рецидива или смерти от рака молочной железы (композитные конечные точки в исследованиях по раку молочной железы - это наше все)
📌 Что получили?
В финальный анализ вошли 1500+ пациенток: 772 — в группе с облучением, 784 — без. Медиана наблюдения почти 5 лет. За это время произошло 109 событий по первичной конечной точке: 50 — в группе с RNI, 59 — без.
Различий между группами не выявили: HR = 0,88; 95% ДИ 0,60–1,28; p = 0,51
Пятилетняя выживаемость без инвазивного рецидива:
▪️ 92,7% — в группе с облучением
▪️ 91,8% — в группе без облучения
📎 Полный текст статьи оставляю в комментариях к посту, а следующим постом мои мысли после прочтения
❤7👍1
📊 Что с дизайном исследования?
Если облучение регионарных лимфоузлов после ypN0 применяется в клинической практике, особенно при агрессивных подтипах РМЖ, то логичным способом пересмотра этой практики было бы проведение исследования с дизайном non-inferiority (для equivalence нужно гораздо больше событий). Проще говоря — доказать, что отказ от облучения не хуже по результатам, чем его проведение.
Но в случае B-51 подход был другим. Исследование изначально было задумано как superiority trial, целью которого было доказать преимущество RNI. Однако статистически значимого выигрыша продемонстрировать не удалось. На этом основании авторы делают вывод: раз преимущества мы не показали— значит, можно безопасно отказаться от облучения
И здесь первый важный момент, который следует четко понимать: исследование оказалось underpowered, то есть его статистической мощности было недостаточно для того, чтобы с уверенностью делать какие-то выводы относительно существования преимущества RNI. Число событий по первичной конечной точке в обеих группах оказалось значительно ниже, чем планировалось при расчете мощности. В протоколе действительно была предусмотрена возможность публикации при недостаточном количестве событий. Авторы пишут, что наблюдаемая 5-летняя частота инвазивного рецидива или смерти от РМЖ составила 8,2% — примерно на 40% ниже, чем они ожидали при планировании исследования в 2013 году, на основе данных исследований B-18 и B-27. И это уже с учётом того, что ожидаемую частоту событий специально занизили на 15%, предполагая, что современные пациенты имеют лучший прогноз, чем участники старых исследований — в первую очередь за счёт появления новых опций лекарственной терапии.
📊 С подгрупповыми анализами — всё, как всегда, еще более запутано. Я думаю, что любой думающий врач понимает, что незапланированные поданализы — это максимум пища для размышлений и повод для будущих исследований, но не основание менять клинические решения.
В исследовании B-51 отдельно не стратифицировали трижды негативный подтип (TNBC). Событий в этой группе пациентов было мало, и делать из этого выводы вроде «этим пациентам точно не нужны лучи» у меня не получается.
Ещё один важный момент: если у пациентки достигнут pCR в лимфоузлах, но не в молочной железе, мы, как правило, эскалируем терапию в адъювантном режиме (добавляем капецитабин, T-DM1 и т.д.), мы знаем, что прогноз болезни у этих пациентов хуже и таким образом стараемся как-то модифицировать наше лечение после операции. И вот тут возникает небольшой когнитивный диссонанс: мы стараемся усилить один компонент лечения, а второй — отменяем? В защиту этой идеи можно конечно вспомнить старые исследования вроде NSABP B-04, где авторы показали, что пациентки погибают от отдалённых метастазов, и локальный контроль не влияет на общую выживаемость. Но именно в такие моменты бывает особенно сложно объяснить пациентке, с которой вы вместе стараетесь выбрать наилучшую тактику лечения, что в одном из сценариев шанс на возвращение рака в груди или лимфоузлах может быть выше, но при этом — «не волнуйтесь, вы от местного рецидива точно не умрёте»
С группой ER+ пациенток еще меньше определенности. Мы знаем, что рецидивы у этой подгруппы могут происходить через 10–15 лет, а pCR в контексте неоадъювантной химиотерапии у них в принципе не самый надёжный прогностический маркер. Поэтому судить об эффективности какого-либо способа лечения через 5 лет, на мой взгляд, просто рано.
📌 Подводя итог: исследование интересное, особенно в тренде деэскалации лечения локализованного РМЖ, но у него есть свои ограничения и проблемные места, которые пока не позволяют делать однозначные выводы. Я готов обсуждать отказ от лучей у пациенток с полным ответом как в груди, так и в лимфоузлах, но мне пока трудно рекомендовать этот путь пациенткам с агрессивными подтипами, особенно если мы получили pCR только в лимфоузлах, но не в груди.
Если облучение регионарных лимфоузлов после ypN0 применяется в клинической практике, особенно при агрессивных подтипах РМЖ, то логичным способом пересмотра этой практики было бы проведение исследования с дизайном non-inferiority (для equivalence нужно гораздо больше событий). Проще говоря — доказать, что отказ от облучения не хуже по результатам, чем его проведение.
Но в случае B-51 подход был другим. Исследование изначально было задумано как superiority trial, целью которого было доказать преимущество RNI. Однако статистически значимого выигрыша продемонстрировать не удалось. На этом основании авторы делают вывод: раз преимущества мы не показали— значит, можно безопасно отказаться от облучения
И здесь первый важный момент, который следует четко понимать: исследование оказалось underpowered, то есть его статистической мощности было недостаточно для того, чтобы с уверенностью делать какие-то выводы относительно существования преимущества RNI. Число событий по первичной конечной точке в обеих группах оказалось значительно ниже, чем планировалось при расчете мощности. В протоколе действительно была предусмотрена возможность публикации при недостаточном количестве событий. Авторы пишут, что наблюдаемая 5-летняя частота инвазивного рецидива или смерти от РМЖ составила 8,2% — примерно на 40% ниже, чем они ожидали при планировании исследования в 2013 году, на основе данных исследований B-18 и B-27. И это уже с учётом того, что ожидаемую частоту событий специально занизили на 15%, предполагая, что современные пациенты имеют лучший прогноз, чем участники старых исследований — в первую очередь за счёт появления новых опций лекарственной терапии.
📊 С подгрупповыми анализами — всё, как всегда, еще более запутано. Я думаю, что любой думающий врач понимает, что незапланированные поданализы — это максимум пища для размышлений и повод для будущих исследований, но не основание менять клинические решения.
В исследовании B-51 отдельно не стратифицировали трижды негативный подтип (TNBC). Событий в этой группе пациентов было мало, и делать из этого выводы вроде «этим пациентам точно не нужны лучи» у меня не получается.
Ещё один важный момент: если у пациентки достигнут pCR в лимфоузлах, но не в молочной железе, мы, как правило, эскалируем терапию в адъювантном режиме (добавляем капецитабин, T-DM1 и т.д.), мы знаем, что прогноз болезни у этих пациентов хуже и таким образом стараемся как-то модифицировать наше лечение после операции. И вот тут возникает небольшой когнитивный диссонанс: мы стараемся усилить один компонент лечения, а второй — отменяем? В защиту этой идеи можно конечно вспомнить старые исследования вроде NSABP B-04, где авторы показали, что пациентки погибают от отдалённых метастазов, и локальный контроль не влияет на общую выживаемость. Но именно в такие моменты бывает особенно сложно объяснить пациентке, с которой вы вместе стараетесь выбрать наилучшую тактику лечения, что в одном из сценариев шанс на возвращение рака в груди или лимфоузлах может быть выше, но при этом — «не волнуйтесь, вы от местного рецидива точно не умрёте»
С группой ER+ пациенток еще меньше определенности. Мы знаем, что рецидивы у этой подгруппы могут происходить через 10–15 лет, а pCR в контексте неоадъювантной химиотерапии у них в принципе не самый надёжный прогностический маркер. Поэтому судить об эффективности какого-либо способа лечения через 5 лет, на мой взгляд, просто рано.
📌 Подводя итог: исследование интересное, особенно в тренде деэскалации лечения локализованного РМЖ, но у него есть свои ограничения и проблемные места, которые пока не позволяют делать однозначные выводы. Я готов обсуждать отказ от лучей у пациенток с полным ответом как в груди, так и в лимфоузлах, но мне пока трудно рекомендовать этот путь пациенткам с агрессивными подтипами, особенно если мы получили pCR только в лимфоузлах, но не в груди.
❤11
This media is not supported in your browser
VIEW IN TELEGRAM
На фоне всех этих разговоров, конференций, выступлений, опросов о выгорании, стрессе и непростой жизни врача, в голове промелькнули отрывки из интервью одного успешного человека
❤12
☢️ Канал умного врача-радиолога — https://t.me/luminosity_8
Одно из самых ярких профессиональных открытий после перехода в Хадассу — это доступ к современным радионуклидным методам диагностики и лечения
Обсуждать с пациентом терапию Лютецием, отслеживать динамику болезни с помощью ПЭТ-КТ с различными трейсерами — глюкозой, DOTA-TATE, ПСМА, FAPI и теперь ещё и тирозином для опухолей мозга — всё это стало частью повседневной практики
Это настоящий рай для клинического онколога, когда диагностика и лечение собраны под одной крышей, а коллеги не только работают на высшем уровне, но и находят в себе силы и энтузиазм внедрять новые молекулы в рутинную практику
Большое спасибо за это Эмине и всем причастным 🙌
Одно из самых ярких профессиональных открытий после перехода в Хадассу — это доступ к современным радионуклидным методам диагностики и лечения
Обсуждать с пациентом терапию Лютецием, отслеживать динамику болезни с помощью ПЭТ-КТ с различными трейсерами — глюкозой, DOTA-TATE, ПСМА, FAPI и теперь ещё и тирозином для опухолей мозга — всё это стало частью повседневной практики
Это настоящий рай для клинического онколога, когда диагностика и лечение собраны под одной крышей, а коллеги не только работают на высшем уровне, но и находят в себе силы и энтузиазм внедрять новые молекулы в рутинную практику
Большое спасибо за это Эмине и всем причастным 🙌
Telegram
ЯМед ☢️
Всем привет, меня зовут Эмина. Добро пожаловать на канал для всех, кто увлечен ядерной медициной!☢️🌼
Тут я делюсь своими мыслями и всем, что как-то меня впечатлило.
Тут я делюсь своими мыслями и всем, что как-то меня впечатлило.
❤12👍1🔥1
Пребывая на больничном, я наконец-то нашел время почитать то, что регулярно откладывалось в долгий ящик. Хочу поделиться своими мыслями о статье, которая показалась мне интересной. Она называется The Military Metaphors of Modern Medicine. Её автор — Abraham Fuks, один из руководителей медицинского факультета Университета Макгилла в Канаде.
В статье он размышляет о том, как "военные метафоры" — столь привычные в медицине — формируют не только стиль общения, но и саму суть врачебной практики. Я сам не раз замечал, насколько глубоко подобные фразы укоренились в нашем профессиональном лексиконе и стиле общения с пациентами. Все эти шаблонные фразы звучат как настоящие команды с передовой:
▫️ «war on cancer»
▫️ «magic bullets», прицельное лечение, точечное уничтожение
▫️ «защитные силы организма»
▫️ «приказы, команды, назначения врача»
▫️ «злые, агрессивные опухоли»
▫️ «борьба с инфекцией»
В таком образе доктор — это своего рода герой на передовой с современным технологическим арсеналом, который охотится за врагом, спрятавшимся в теле пациента. А цель — найти и полностью уничтожить заразу.
“The mindset engendered by this discourse of war renders the patient as a battlefield upon which the doctor-combatant defeats the arch-enemy, disease.”
В таком подходе пациент теряет свой голос, свою великую ценность. Он перестаёт быть собеседником, становится «носителем» болезни, набором жалоб и КТ-картинок.
"The reified disease becomes the object of the physician’s attention, displacing the patient as the interlocutor in the doctor-patient relationship.”
Фукс замечает:
"Military metaphors undermine the ability of physicians and society to deal thoughtfully and effectively with the growing prevalence of chronic illnesses.”
И я с этим полностью согласен. Особенно если говорить об онкологических заболеваниях. Это как раз те болезни, где не получается «выиграть», «вырезать» или «уничтожить». Подобные состояния требуют не военной стратегии, а сопровождения, внимания и присутствия со стороны врача.
Завершается статья метафорической фразой:
“When physicians forget how to listen to their patients, they also become deaf to their own souls.”
Фукс вспоминает, как однажды спросил у медсестры, не хочет ли она стать врачом. Та ответила: «Да, я думала об этом, но я не хотела бы терять контакт с пациентами.» И в этом — вся суть.
Статью, как всегда, оставляю в комментариях 📎
В статье он размышляет о том, как "военные метафоры" — столь привычные в медицине — формируют не только стиль общения, но и саму суть врачебной практики. Я сам не раз замечал, насколько глубоко подобные фразы укоренились в нашем профессиональном лексиконе и стиле общения с пациентами. Все эти шаблонные фразы звучат как настоящие команды с передовой:
▫️ «war on cancer»
▫️ «magic bullets», прицельное лечение, точечное уничтожение
▫️ «защитные силы организма»
▫️ «приказы, команды, назначения врача»
▫️ «злые, агрессивные опухоли»
▫️ «борьба с инфекцией»
В таком образе доктор — это своего рода герой на передовой с современным технологическим арсеналом, который охотится за врагом, спрятавшимся в теле пациента. А цель — найти и полностью уничтожить заразу.
“The mindset engendered by this discourse of war renders the patient as a battlefield upon which the doctor-combatant defeats the arch-enemy, disease.”
В таком подходе пациент теряет свой голос, свою великую ценность. Он перестаёт быть собеседником, становится «носителем» болезни, набором жалоб и КТ-картинок.
"The reified disease becomes the object of the physician’s attention, displacing the patient as the interlocutor in the doctor-patient relationship.”
Фукс замечает:
"Military metaphors undermine the ability of physicians and society to deal thoughtfully and effectively with the growing prevalence of chronic illnesses.”
И я с этим полностью согласен. Особенно если говорить об онкологических заболеваниях. Это как раз те болезни, где не получается «выиграть», «вырезать» или «уничтожить». Подобные состояния требуют не военной стратегии, а сопровождения, внимания и присутствия со стороны врача.
Завершается статья метафорической фразой:
“When physicians forget how to listen to their patients, they also become deaf to their own souls.”
Фукс вспоминает, как однажды спросил у медсестры, не хочет ли она стать врачом. Та ответила: «Да, я думала об этом, но я не хотела бы терять контакт с пациентами.» И в этом — вся суть.
Статью, как всегда, оставляю в комментариях 📎
❤11👍4🔥1
Островная онкология, часть 1
Ближайшие месяцы осени обещают быть насыщенными: конференции, выступления, поездки в разные города, стажировка. В таком ритме приходится учиться быстро перестраиваться под разный темп жизни. Но сегодня речь не об этом.
Недавно руководство компании, в которой я работаю, отправило группу врачей разных специальностей на Сахалин. В составе этой группы оказался и я. За три полноценных дня на острове удалось выступить на конференции с докладом об организации онкологической помощи в нашей клинике и провести несколько бесплатных для пациентов консультаций. Именно этот опыт хочется разобрать подробнее.
Я работаю врачом-онкологом в частной медицине больше года. До этого был абстрактный федеральный центр и ординатура в частных клиниках разного масштаба. В каждом месте портрет «среднего пациента», обращавшегося за помощью, выглядел по-разному.
По моим наблюдениям, в федеральные центры люди часто приходят, либо направляются за «вторым мнением». В частные клиники — чаще за более персонализированным отношением к себе.
На Сахалине альтернатив областному онкодиспансеру практически нет: либо поездки в другие города России, либо — в соседние страны Азии.
Конечно, в моем восприятии островной онкологической помощи есть доля когнитивного искажения (bias): на консультацию к «онкологу из Москвы» приходят в основном те, у кого что-то пошло не так. Те же, у кого лечение прошло "успешно", за вторым мнением, как правило, не обращаются. Но даже с учетом этой поправки в глаза бросается очевидный паттерн оказания плохой онкологической помощи.
Когда я делился впечатлениями, коллеги и друзья говорили: «Ну а чего ты ожидал? Это же региональная медицина». Честно говоря, такой аргумент мне не близок. Я знаю немало примеров, когда в отдаленных от Москвы и Петербурга регионах лечение проводилось на высоком уровне: и обследование, и хирургия, и лекарственная терапия.
На Сахалине методология оказания онкологической помощи в целом выстроена грамотно. Пациенты обследуются в правильной последовательности, ИГХ и генетика отправляются в профильные центры, описания КТ и МРТ читаются адекватно, схемы лечения и объём операций на бумаге соответствуют отечественным клиническим рекомендациям. За это коллегам — безусловный респект.
Но реализация каждого этапа лечения у тех, кто пришел ко мне на прием, оказалась сущим кошмаром. Задумано всё правильно, а воплощено ****
Ближайшие месяцы осени обещают быть насыщенными: конференции, выступления, поездки в разные города, стажировка. В таком ритме приходится учиться быстро перестраиваться под разный темп жизни. Но сегодня речь не об этом.
Недавно руководство компании, в которой я работаю, отправило группу врачей разных специальностей на Сахалин. В составе этой группы оказался и я. За три полноценных дня на острове удалось выступить на конференции с докладом об организации онкологической помощи в нашей клинике и провести несколько бесплатных для пациентов консультаций. Именно этот опыт хочется разобрать подробнее.
Я работаю врачом-онкологом в частной медицине больше года. До этого был абстрактный федеральный центр и ординатура в частных клиниках разного масштаба. В каждом месте портрет «среднего пациента», обращавшегося за помощью, выглядел по-разному.
По моим наблюдениям, в федеральные центры люди часто приходят, либо направляются за «вторым мнением». В частные клиники — чаще за более персонализированным отношением к себе.
На Сахалине альтернатив областному онкодиспансеру практически нет: либо поездки в другие города России, либо — в соседние страны Азии.
Конечно, в моем восприятии островной онкологической помощи есть доля когнитивного искажения (bias): на консультацию к «онкологу из Москвы» приходят в основном те, у кого что-то пошло не так. Те же, у кого лечение прошло "успешно", за вторым мнением, как правило, не обращаются. Но даже с учетом этой поправки в глаза бросается очевидный паттерн оказания плохой онкологической помощи.
Когда я делился впечатлениями, коллеги и друзья говорили: «Ну а чего ты ожидал? Это же региональная медицина». Честно говоря, такой аргумент мне не близок. Я знаю немало примеров, когда в отдаленных от Москвы и Петербурга регионах лечение проводилось на высоком уровне: и обследование, и хирургия, и лекарственная терапия.
На Сахалине методология оказания онкологической помощи в целом выстроена грамотно. Пациенты обследуются в правильной последовательности, ИГХ и генетика отправляются в профильные центры, описания КТ и МРТ читаются адекватно, схемы лечения и объём операций на бумаге соответствуют отечественным клиническим рекомендациям. За это коллегам — безусловный респект.
Но реализация каждого этапа лечения у тех, кто пришел ко мне на прием, оказалась сущим кошмаром. Задумано всё правильно, а воплощено ****
❤18🔥2🤔2😡1
Островная онкология, часть 2
Большая часть пациентов, которые записались ко мне на прием, — люди с пролеченным раком молочной железы. Сначала я не совсем понимал, чем могу быть им полезен после завершения всех основных этапов лечения. Но стоило им открыть дверь кабинета, где я вел прием, — вопросы отпали сами собой.
У всех пациенток верхняя конечность на стороне операции была увеличена в разы по сравнению со здоровой. Операции проводились в разное время — от нескольких месяцев до десяти лет назад, но исход одинаковый. Особенно меня поразила пациентка, которой удалили более 30 лимфоузлов: спустя 4 недели после операции у нее сохранялась выраженная лимфоррея, но местных лучевых терапевтов это не смутило — они спокойно начали адъювантное облучение прямо на фоне незаживших тканей. С химиотерапией логика, насколько я понял, такая же: «начнем как можно раньше, чтобы не терять время». Очевидно, что пациентам никто не объясняет ни причины этой спешки, ни её последствия. Человек просто движется по конвейеру медицины, которая с пугающей регулярностью калечит его на разных этапах лечения.
Еще один запомнившийся случай — пациент после операции по поводу рака сигмовидной кишки. Ему назначили химиотерапию, а по завершении отпустили под динамическое наблюдение со словами, что от рака он вылечен. На КТ после завершения химиотерапии описано расширение ЧЛС со стороны операции, подозрение на стриктуру мочеточника и гидронефроз 3–4 степени. На вопрос пациента: «Нужно ли что-то с этим делать?» лечащий врач ответил: «Жалобы есть? Нет? Ну вот как заболит — тогда и приходите. Сейчас делать ничего не нужно». Более года пациент ходил с гидронефрозом. За это время ему ни разу не проверили уровень креатинина/мочевины/электролитов в крови, никто не интересовался его самочувствием. Я почти уверен, что на моем приеме его почка уже была в состоянии атрофии.
Были и почти анекдотические ситуации. Например, пациентка после радикального лечения РМЖ уже 9 лет по направлению врачей исправно делает УЗИ послеоперационной области и рентген грудной клетки — в рамках «динамического наблюдения».
Отдельная история - это пациенты, находившиеся в процессе химиотерапии. Схемы назначены правильно, препараты доступны, но проблема в другом: на приеме мне пришлось объяснять, что в аптеке можно купить обычный церукал или ондансетрон в таблетках и принимать их дома для облегчения симптомов отсроченной тошноты и рвоты. Для некоторых это стало настоящим открытием.
И вот в такие моменты на душе становится особенно тяжело. Какая польза от врача, который назначает самую современную терапию по «стрелочкам» из гайдлайнов, если он не в состоянии соблюдать базовые принципы общения с пациентом? Не рассказывает ему о сути лечения, не обсуждает с ним побочные эффекты, не оказывает поддержку в процессе? Человек на месяцы выпадает из нормальной жизни — иногда необратимо. Язык не поворачивается назвать это эффективным противоопухолевым лечением. Когда пациент превращается в «объект манипуляций», а успешность этих манипуляций измеряется лишь отсутствием рака на очередных снимках КТ, — ценность профессии резко убавляется.
Мне очень грустно, что людям приходится проходить через это. И вдвойне обидно, что при наличии ресурсов и инфраструктуры система онкологической помощи здесь все равно не справляется. Я тоже чувствовал себя беспомощным: лимфостазы и «слоновые конечности» мне никак не вернуть к норме; лучшая профилактика лимфостаза — это изначально адекватный объем операции и выполнение БСЛУ. Воскресить почку, которая больше года находилась в состоянии прогрессирующей атрофии, уже невозможно. Все, что я мог, — это спокойно поговорить, объяснить суть болезни и лечения, отговорить от лишних процедур и хотя бы немного снизить тревогу. Пообещать, что все будет хорошо. Хотя сам в последнее время почти перестал в это верить.
Можно выучить наизусть все гайдлайны по онкологии и защитить диссертацию, но пока не осознаешь ценность общения, сочувствия и сопровождения пациента на каждом этапе лечения — от знаний и титулов пользы будет ноль.
Большая часть пациентов, которые записались ко мне на прием, — люди с пролеченным раком молочной железы. Сначала я не совсем понимал, чем могу быть им полезен после завершения всех основных этапов лечения. Но стоило им открыть дверь кабинета, где я вел прием, — вопросы отпали сами собой.
У всех пациенток верхняя конечность на стороне операции была увеличена в разы по сравнению со здоровой. Операции проводились в разное время — от нескольких месяцев до десяти лет назад, но исход одинаковый. Особенно меня поразила пациентка, которой удалили более 30 лимфоузлов: спустя 4 недели после операции у нее сохранялась выраженная лимфоррея, но местных лучевых терапевтов это не смутило — они спокойно начали адъювантное облучение прямо на фоне незаживших тканей. С химиотерапией логика, насколько я понял, такая же: «начнем как можно раньше, чтобы не терять время». Очевидно, что пациентам никто не объясняет ни причины этой спешки, ни её последствия. Человек просто движется по конвейеру медицины, которая с пугающей регулярностью калечит его на разных этапах лечения.
Еще один запомнившийся случай — пациент после операции по поводу рака сигмовидной кишки. Ему назначили химиотерапию, а по завершении отпустили под динамическое наблюдение со словами, что от рака он вылечен. На КТ после завершения химиотерапии описано расширение ЧЛС со стороны операции, подозрение на стриктуру мочеточника и гидронефроз 3–4 степени. На вопрос пациента: «Нужно ли что-то с этим делать?» лечащий врач ответил: «Жалобы есть? Нет? Ну вот как заболит — тогда и приходите. Сейчас делать ничего не нужно». Более года пациент ходил с гидронефрозом. За это время ему ни разу не проверили уровень креатинина/мочевины/электролитов в крови, никто не интересовался его самочувствием. Я почти уверен, что на моем приеме его почка уже была в состоянии атрофии.
Были и почти анекдотические ситуации. Например, пациентка после радикального лечения РМЖ уже 9 лет по направлению врачей исправно делает УЗИ послеоперационной области и рентген грудной клетки — в рамках «динамического наблюдения».
Отдельная история - это пациенты, находившиеся в процессе химиотерапии. Схемы назначены правильно, препараты доступны, но проблема в другом: на приеме мне пришлось объяснять, что в аптеке можно купить обычный церукал или ондансетрон в таблетках и принимать их дома для облегчения симптомов отсроченной тошноты и рвоты. Для некоторых это стало настоящим открытием.
И вот в такие моменты на душе становится особенно тяжело. Какая польза от врача, который назначает самую современную терапию по «стрелочкам» из гайдлайнов, если он не в состоянии соблюдать базовые принципы общения с пациентом? Не рассказывает ему о сути лечения, не обсуждает с ним побочные эффекты, не оказывает поддержку в процессе? Человек на месяцы выпадает из нормальной жизни — иногда необратимо. Язык не поворачивается назвать это эффективным противоопухолевым лечением. Когда пациент превращается в «объект манипуляций», а успешность этих манипуляций измеряется лишь отсутствием рака на очередных снимках КТ, — ценность профессии резко убавляется.
Мне очень грустно, что людям приходится проходить через это. И вдвойне обидно, что при наличии ресурсов и инфраструктуры система онкологической помощи здесь все равно не справляется. Я тоже чувствовал себя беспомощным: лимфостазы и «слоновые конечности» мне никак не вернуть к норме; лучшая профилактика лимфостаза — это изначально адекватный объем операции и выполнение БСЛУ. Воскресить почку, которая больше года находилась в состоянии прогрессирующей атрофии, уже невозможно. Все, что я мог, — это спокойно поговорить, объяснить суть болезни и лечения, отговорить от лишних процедур и хотя бы немного снизить тревогу. Пообещать, что все будет хорошо. Хотя сам в последнее время почти перестал в это верить.
Можно выучить наизусть все гайдлайны по онкологии и защитить диссертацию, но пока не осознаешь ценность общения, сочувствия и сопровождения пациента на каждом этапе лечения — от знаний и титулов пользы будет ноль.
💔21❤11🔥2👍1
Завтра утром выступаю на форуме For Life с докладом о том, как организована работа перитонеального центра в нашей клинике. Этой весной мы написали интересную работу по этой теме вместе с очень классными ребятами из ФФМ МГУ. Позднее поделюсь ее результатами тут.
Ссылку для тех, кому любопытно, оставляю ниже
https://forum-forlife.ru/
Ссылку для тех, кому любопытно, оставляю ниже
https://forum-forlife.ru/
forum-forlife.ru
FOR LIFE 2025
IX Международный Форум онкологии и радиотерапии
❤14👍1🔥1
Собрал мысли о конференции For Life 2025
Организация и формат были на очень хорошем уровне. Спасибо коллегам за возможность выступить на этой площадке.
Мой доклад прошел в секции, посвященной лечению карциноматоза брюшины. В таком контексте невольно ощущаешь себя белой вороной: в зале в основном хирурги, а ты — медицинский онколог, который с умным видом делится своим относительно небольшим опытом. Но для нас эта работа была по-настоящему важной и интересной — а это главное.
Было интересно услышать опыт коллег из разных учреждений в лечении этой сложной проблемы в онкологии. Отчетливее всего почему-то запомнились доклады о применении HIPEC/PIPEC при локализованных формах рака желудка и колоректального рака высокого риска. Скоро еще выйдет несколько интересных публикаций зарубежных работ по этой теме.
На фото — основные участники нашей команды 🙂
Отдельная благодарность Вадиму Гущину: без него финальная версия этой работы вряд ли состоялась бы. Для меня Вадим остается неиссякаемым источником знаний в онкологии и смежных областях.
Впереди — поездка в Петербург и первая конференция ВШО. Друзья предложили выступить с докладом в секции для «зумеров» о том, как быть полноценным участником MDT. Надеюсь, из этого получится что-то серьёзное 🙃
Организация и формат были на очень хорошем уровне. Спасибо коллегам за возможность выступить на этой площадке.
Мой доклад прошел в секции, посвященной лечению карциноматоза брюшины. В таком контексте невольно ощущаешь себя белой вороной: в зале в основном хирурги, а ты — медицинский онколог, который с умным видом делится своим относительно небольшим опытом. Но для нас эта работа была по-настоящему важной и интересной — а это главное.
Было интересно услышать опыт коллег из разных учреждений в лечении этой сложной проблемы в онкологии. Отчетливее всего почему-то запомнились доклады о применении HIPEC/PIPEC при локализованных формах рака желудка и колоректального рака высокого риска. Скоро еще выйдет несколько интересных публикаций зарубежных работ по этой теме.
На фото — основные участники нашей команды 🙂
Отдельная благодарность Вадиму Гущину: без него финальная версия этой работы вряд ли состоялась бы. Для меня Вадим остается неиссякаемым источником знаний в онкологии и смежных областях.
Впереди — поездка в Петербург и первая конференция ВШО. Друзья предложили выступить с докладом в секции для «зумеров» о том, как быть полноценным участником MDT. Надеюсь, из этого получится что-то серьёзное 🙃
❤19🔥5👍2
Первая конференция ВШО
Спасибо всем, кто был причастен к организации этого мероприятия — получилось действительно здорово. Конечно, я не могу быть объективным в своих рассуждениях об этой конференции: ВШО дало мне лучшее онкологическое образование в России, за что я всегда буду благодарен. За последние 10 лет формат обучения резидентов заметно изменился, но I want to believe 👽, что ключевые ценности программы остались неизменными.
Кажется, организаторы тоже остались довольны результатом. Одна из целей была, насколько я понял, показать то, как устроен проект изнутри, и поделиться результатами работы за 10 лет существования школы. Эта ценная информация не только для тех, кто собирается поступать на обучение, но и для выпускников, которых набралось уже больше сотни.
Со своей стороны я постарался рассказать молодым врачам и ординаторам о том, как быть полезным участником MDT. Пусть Петербург в этот раз для меня ограничился купчинскими панельками, но зато удалось встретиться со старыми знакомыми и послушать умных людей. Выходные снова пролетели мгновенно 💀
Спасибо всем, кто был причастен к организации этого мероприятия — получилось действительно здорово. Конечно, я не могу быть объективным в своих рассуждениях об этой конференции: ВШО дало мне лучшее онкологическое образование в России, за что я всегда буду благодарен. За последние 10 лет формат обучения резидентов заметно изменился, но I want to believe 👽, что ключевые ценности программы остались неизменными.
Кажется, организаторы тоже остались довольны результатом. Одна из целей была, насколько я понял, показать то, как устроен проект изнутри, и поделиться результатами работы за 10 лет существования школы. Эта ценная информация не только для тех, кто собирается поступать на обучение, но и для выпускников, которых набралось уже больше сотни.
Со своей стороны я постарался рассказать молодым врачам и ординаторам о том, как быть полезным участником MDT. Пусть Петербург в этот раз для меня ограничился купчинскими панельками, но зато удалось встретиться со старыми знакомыми и послушать умных людей. Выходные снова пролетели мгновенно 💀
❤30😍2
Buongiorno! Un cappuccino e un cornetto, per favore ☕️🥐
Часть 1
Я оказался в Италии, а точнее — в Венеции. Год назад один умный онколог поселил в моей голове мысль о том, что стажировки и обучающие мастер-классы за границей — это не история из раздела фантастики и привилегий состоятельных людей, а вполне реальная и доступная возможность.
Поверить в это поначалу было трудно: до нынешнего момента я никогда не бывал в Европе. Мои туристические и жизненные маршруты обычно проходили через страны Африки и Азии, а там стажироваться мне, честно говоря, не особенно хотелось.
После того как я немного погрузился в изучение этой темы, стало ясно, что ничего сверхсложного или недоступного в европейских стажировках нет. Я подал заявку на осенний мастер-класс от ESO (European School of Oncology), который проходит сейчас, в эти дни, в Венеции.
Для участия требовалось предоставить CV, рекомендательное письмо, описать интересный клинический и этический кейсы на заданные темы, а также приложить мотивационное письмо от своего наставника. Дальше — скрестить пальцы и верить, что из всех заявок выберут твою.
Стоимость участия 250 евро. В эту сумму входят проживание и питание на все дни мастер-класса; перелёт в другую страну оплачивается самостоятельно. Цена более чем привлекательная — особенно когда зарплату получаешь в российских тугриках.
Результаты зачисления сообщают через 1–2 месяца после дедлайна подачи заявки. Подобные мастер-классы проводятся уже не первый год, и я слышал о них исключительно положительные отзывы. Вот так я и оказался здесь. Дальше будет только интереснее 🙂
Часть 1
Я оказался в Италии, а точнее — в Венеции. Год назад один умный онколог поселил в моей голове мысль о том, что стажировки и обучающие мастер-классы за границей — это не история из раздела фантастики и привилегий состоятельных людей, а вполне реальная и доступная возможность.
Поверить в это поначалу было трудно: до нынешнего момента я никогда не бывал в Европе. Мои туристические и жизненные маршруты обычно проходили через страны Африки и Азии, а там стажироваться мне, честно говоря, не особенно хотелось.
После того как я немного погрузился в изучение этой темы, стало ясно, что ничего сверхсложного или недоступного в европейских стажировках нет. Я подал заявку на осенний мастер-класс от ESO (European School of Oncology), который проходит сейчас, в эти дни, в Венеции.
Для участия требовалось предоставить CV, рекомендательное письмо, описать интересный клинический и этический кейсы на заданные темы, а также приложить мотивационное письмо от своего наставника. Дальше — скрестить пальцы и верить, что из всех заявок выберут твою.
Стоимость участия 250 евро. В эту сумму входят проживание и питание на все дни мастер-класса; перелёт в другую страну оплачивается самостоятельно. Цена более чем привлекательная — особенно когда зарплату получаешь в российских тугриках.
Результаты зачисления сообщают через 1–2 месяца после дедлайна подачи заявки. Подобные мастер-классы проводятся уже не первый год, и я слышал о них исключительно положительные отзывы. Вот так я и оказался здесь. Дальше будет только интереснее 🙂
❤45🔥1
Buongiorno! Un cappuccino e un cornetto, per favore ☕️🥐
Часть 2
Попробую коротко описать структуру обучения - возможно, это будет полезно тем, кто тоже рассматривает участие в подобном мастер-классе (советую молодым врачам)
Перед началом очной части нам прислали внушительный объем домашней работы, которая представляла собой десятки заранее записанных лекций по основным локализациям + несколько общих тем (обучение будущих онкологов, эпидемиология рака, роль AI в онкологии)
Материалы оказались супер-свежими. Я боялся, что будет что-то в стиле: «рак молочной железы чаще встречается среди...заболеваемость на 100 тыс. населения составляет… TNM-стадирование выглядит…». На деле все оказалось наоборот: это были хорошо структурированные лекции с разбором множества современных исследований (вплоть до ESMO-2025) с ориентацией на клиническую практику. Глубже всего погружались в детали лекарственного лечения (про хирургию и лучевую терапию не забыли)
Очная часть мастер-класса представляла собой интенсив длиной в 4 дня. Обучение начиналось в 8 утра и длилось до 6–7 вечера, с короткими перерывами на кофе-брейки и обеды. Разбор начинался с лекций экспертов (присутствовали хирурги, медицинские онкологи, лучевые терапевты, патоморфологи) по апдейтам в лечении основных локализаций, затем было обсуждение клинических кейсов, которые участники со всего мира готовили заранее. Эксперты комментируют кейсы и отвечают на вопросы, возникающие в процессе обсуждения. Формат по ощущениям живой и динамичный — под вечер, конечно, сил уже не всегда хватало, чтобы сохранять трезвость ума, но в целом было вполне терпимо.
Многие из лекторов — это люди, которые буквально сформировали современную онкологическую мысль:
Eric Van Cutsem, Fatima Cardoso, Michel Ducreux, Philip Poortmans — те самые фамилии, которые ты привык видеть первыми в публикациях NEJM и на главных сессиях ASCO и ESMO. Слушать вживую их комментарии, задавать им вопросы, дискутировать - это невероятная возможность.
Ну и сама локация, где проходит обучение - тут мой вокабуляр уже бессилен. Я влюбился в этот город с первых мгновений. Слушать умных онкологов, глядя в окно, где отражается солнце в венецианской лагуне, прогуливаться между зданий в стиле барокко и встречать закаты на площади Сан-Марко с бокалом холодного белого вина — я, честно, не знаю, как после такого возвращаться домой 🥲
Часть 2
Попробую коротко описать структуру обучения - возможно, это будет полезно тем, кто тоже рассматривает участие в подобном мастер-классе (советую молодым врачам)
Перед началом очной части нам прислали внушительный объем домашней работы, которая представляла собой десятки заранее записанных лекций по основным локализациям + несколько общих тем (обучение будущих онкологов, эпидемиология рака, роль AI в онкологии)
Материалы оказались супер-свежими. Я боялся, что будет что-то в стиле: «рак молочной железы чаще встречается среди...заболеваемость на 100 тыс. населения составляет… TNM-стадирование выглядит…». На деле все оказалось наоборот: это были хорошо структурированные лекции с разбором множества современных исследований (вплоть до ESMO-2025) с ориентацией на клиническую практику. Глубже всего погружались в детали лекарственного лечения (про хирургию и лучевую терапию не забыли)
Очная часть мастер-класса представляла собой интенсив длиной в 4 дня. Обучение начиналось в 8 утра и длилось до 6–7 вечера, с короткими перерывами на кофе-брейки и обеды. Разбор начинался с лекций экспертов (присутствовали хирурги, медицинские онкологи, лучевые терапевты, патоморфологи) по апдейтам в лечении основных локализаций, затем было обсуждение клинических кейсов, которые участники со всего мира готовили заранее. Эксперты комментируют кейсы и отвечают на вопросы, возникающие в процессе обсуждения. Формат по ощущениям живой и динамичный — под вечер, конечно, сил уже не всегда хватало, чтобы сохранять трезвость ума, но в целом было вполне терпимо.
Многие из лекторов — это люди, которые буквально сформировали современную онкологическую мысль:
Eric Van Cutsem, Fatima Cardoso, Michel Ducreux, Philip Poortmans — те самые фамилии, которые ты привык видеть первыми в публикациях NEJM и на главных сессиях ASCO и ESMO. Слушать вживую их комментарии, задавать им вопросы, дискутировать - это невероятная возможность.
Ну и сама локация, где проходит обучение - тут мой вокабуляр уже бессилен. Я влюбился в этот город с первых мгновений. Слушать умных онкологов, глядя в окно, где отражается солнце в венецианской лагуне, прогуливаться между зданий в стиле барокко и встречать закаты на площади Сан-Марко с бокалом холодного белого вина — я, честно, не знаю, как после такого возвращаться домой 🥲
❤26👍3🔥2
Последний пост про поездку 🇮🇹
Когда я летел на мастер-класс, в голове мелькали мысли о том, что я познакомлюсь с молодыми, иностранными, заряженными онкологами, и что в будущем мы станем профессиональными коллегами и хорошими приятелями. Вышло немного иначе. С некоторыми участниками действительно было интересно познакомиться (ребята приехали со всего мира: от Боливии и Португалии до Египта и Словакии)
Однако ближе всего я сконнектился с этими прекрасными людьми с засвеченного фото с острова Сан-Серволо в наш предпоследний день обучения 🥲
Вероника, Нодирбек, Мария — можно с чистой совестью сказать, что московское здравоохранение в сфере онкологии в надежных руках 🤝
Забавно, что со многими из ребят я был заочно знаком, но встретились мы все вместе впервые именно в Венеции. Жизнь порой умеет сильно удивлять.
Спасибо Вам, друзья, за время, проведённое вместе, и за эмоции, которые Вы подарили. Это было по-настоящему незабываемо :)
Когда я летел на мастер-класс, в голове мелькали мысли о том, что я познакомлюсь с молодыми, иностранными, заряженными онкологами, и что в будущем мы станем профессиональными коллегами и хорошими приятелями. Вышло немного иначе. С некоторыми участниками действительно было интересно познакомиться (ребята приехали со всего мира: от Боливии и Португалии до Египта и Словакии)
Однако ближе всего я сконнектился с этими прекрасными людьми с засвеченного фото с острова Сан-Серволо в наш предпоследний день обучения 🥲
Вероника, Нодирбек, Мария — можно с чистой совестью сказать, что московское здравоохранение в сфере онкологии в надежных руках 🤝
Забавно, что со многими из ребят я был заочно знаком, но встретились мы все вместе впервые именно в Венеции. Жизнь порой умеет сильно удивлять.
Спасибо Вам, друзья, за время, проведённое вместе, и за эмоции, которые Вы подарили. Это было по-настоящему незабываемо :)
❤29🔥4🫡1
📄БСЛУ при ранней меланоме: диагностика ради диагностики?
В отечественных клинических рекомендациях выполнение биопсии сторожевого лимфоузла (БСЛУ), цитата: «является необходимой процедурой» для всех пациентов с меланомой T1b толщиной ≥0,8 мм. Есть ли за этой рекомендацией какой-либо здравый смысл с точки зрения доказательств и исследований? За последние несколько лет я для себя его не нашел.
📌 Суть проблемы
При меланоме T1bN0 (толщина ≥0,8 мм, клинически N0 по УЗИ/ПЭТ) БСЛУ несет в себе задачу правильного стадирования болезни. Философский смысл AJCC TNM и стадирования любого опухолевого процесса — это определение прогноза пациента и, отталкиваясь от него, назначение правильного лечения. Однако тут возникает проблема: в текущей клинической парадигме выполнение БСЛУ при такой толщине меланомы не добавляет ничего к прогнозу и не помогает лучше лечить пациентов.
📊 Доказательная база
▪️ Фундаментальные исследования Мортона MSLT-I и MSLT-II: БСЛУ улучшает выживаемость без прогрессирования (DFS) за счет более раннего выявления микрометастазов, но не улучшает общую выживаемость (OS). Пациенты живут одинаково долго — делали мы БСЛУ или нет. При позитивном сторожевом узле тотальная лимфодиссекция также не дает преимущества в отношении улучшения OS. За пациентами можно безопасно наблюдать с помощью УЗ-контроля.
▪️ Адъювантные исследования (CheckMate-238, KEYNOTE-054, COMBI-AD и др.): пациенты с микрометастазом ≤1 мм (pN1a, стадия IIIA) не включались в эти исследования. Более того, набор пациентов в эти исследования происходил ещё по предыдущей версии TNM-классификации.
Исследования включали пациентов со стадией IIIA согласно AJCC 7-й редакции с депозитами в лимфоузле более 1 мм. Кроме того, от участников требовалось выполнение полной лимфодиссекции (CLND). А еще пациенты с T4a меланомой (толщина по Бреслоу >4,0 мм) классифицировались как IIIA в 7-й редакции AJCC, тогда как в 8-й редакции таких пациентов относят уже к IIIC стадии. Соответственно, в современном научном мире не существует доказательств пользы адъювантной иммунотерапии или таргетной терапии для группы пациентов с pN1a ≤1 мм. При этом частота grade 3-4 нежелательных явлений при адъювантной иммунотерапии составляет 25-30%. Оправдано ли это для группы с прогнозом 93-95% 5-летней выживаемости? Мне кажется, что такие вопросы всегда нужно обсуждать с пациентом, но выглядит это как далеко не самая привлекательная опция лечения.
🎭 Реалии AJCC 8-й редакции
Современная классификация TNM устроена так, что пациент с T1bN0 (стадия I) после позитивной БСЛУ становится T1bN1a → стадия IIIA. III стадия рака пугает пациента и его лечащего онколога, начинается обсуждение режимов адъюванта, но на деле прогноз жизни пациента существенно не ухудшается. Графики выживаемости пациентов из AJCC TNM 8th прикладываю: IIIA стадия : 5-летняя OS 93%, IIB стадия: 83%, IIC стадия: 69%. IIIA стадия заболевания имеет прогноз в разы лучше, чем IIB и IIC. Тонкая меланома с микрометастазом в лимфоузле не так опасна, как толстая/изъязвленная без поражения лимфоузлов.
В отечественных клинических рекомендациях выполнение биопсии сторожевого лимфоузла (БСЛУ), цитата: «является необходимой процедурой» для всех пациентов с меланомой T1b толщиной ≥0,8 мм. Есть ли за этой рекомендацией какой-либо здравый смысл с точки зрения доказательств и исследований? За последние несколько лет я для себя его не нашел.
📌 Суть проблемы
При меланоме T1bN0 (толщина ≥0,8 мм, клинически N0 по УЗИ/ПЭТ) БСЛУ несет в себе задачу правильного стадирования болезни. Философский смысл AJCC TNM и стадирования любого опухолевого процесса — это определение прогноза пациента и, отталкиваясь от него, назначение правильного лечения. Однако тут возникает проблема: в текущей клинической парадигме выполнение БСЛУ при такой толщине меланомы не добавляет ничего к прогнозу и не помогает лучше лечить пациентов.
📊 Доказательная база
▪️ Фундаментальные исследования Мортона MSLT-I и MSLT-II: БСЛУ улучшает выживаемость без прогрессирования (DFS) за счет более раннего выявления микрометастазов, но не улучшает общую выживаемость (OS). Пациенты живут одинаково долго — делали мы БСЛУ или нет. При позитивном сторожевом узле тотальная лимфодиссекция также не дает преимущества в отношении улучшения OS. За пациентами можно безопасно наблюдать с помощью УЗ-контроля.
▪️ Адъювантные исследования (CheckMate-238, KEYNOTE-054, COMBI-AD и др.): пациенты с микрометастазом ≤1 мм (pN1a, стадия IIIA) не включались в эти исследования. Более того, набор пациентов в эти исследования происходил ещё по предыдущей версии TNM-классификации.
Исследования включали пациентов со стадией IIIA согласно AJCC 7-й редакции с депозитами в лимфоузле более 1 мм. Кроме того, от участников требовалось выполнение полной лимфодиссекции (CLND). А еще пациенты с T4a меланомой (толщина по Бреслоу >4,0 мм) классифицировались как IIIA в 7-й редакции AJCC, тогда как в 8-й редакции таких пациентов относят уже к IIIC стадии. Соответственно, в современном научном мире не существует доказательств пользы адъювантной иммунотерапии или таргетной терапии для группы пациентов с pN1a ≤1 мм. При этом частота grade 3-4 нежелательных явлений при адъювантной иммунотерапии составляет 25-30%. Оправдано ли это для группы с прогнозом 93-95% 5-летней выживаемости? Мне кажется, что такие вопросы всегда нужно обсуждать с пациентом, но выглядит это как далеко не самая привлекательная опция лечения.
🎭 Реалии AJCC 8-й редакции
Современная классификация TNM устроена так, что пациент с T1bN0 (стадия I) после позитивной БСЛУ становится T1bN1a → стадия IIIA. III стадия рака пугает пациента и его лечащего онколога, начинается обсуждение режимов адъюванта, но на деле прогноз жизни пациента существенно не ухудшается. Графики выживаемости пациентов из AJCC TNM 8th прикладываю: IIIA стадия : 5-летняя OS 93%, IIB стадия: 83%, IIC стадия: 69%. IIIA стадия заболевания имеет прогноз в разы лучше, чем IIB и IIC. Тонкая меланома с микрометастазом в лимфоузле не так опасна, как толстая/изъязвленная без поражения лимфоузлов.
❤9
mangla_2022_dissecting_the_need_for_adjuvant_therapy_in_patients.pdf
82.3 KB
Завершая текст про роль БСЛУ в ранней меланоме
💊 Адъювантная терапия
В целом современная парадигма лечения меланомы смещается в сторону неоадъювантного подхода. Real-world data и данные больших национальных регистров показывают, что назначение адъювантной иммунотерапии и таргетов не особо улучшает прогноз жизни пациентов. Как и во всех других локализациях — иммунотерапия работает лучше тогда, когда в организме есть болезнь, а не в ситуации, когда мы удалили весь видимый массив опухоли и теперь гонимся за плавающими в крови или затаившимися в организме опухолевыми клетками. Иногда желание что-нибудь назначить, полечить, не оставить пациента с III стадией «просто так, без лечения» берет свое.
Финальная мысль
Многие современные онкологи очень любят БСЛУ — что в раке молочной железы, что в меланоме. Мы ушли от Холстедовской хирургии и приходим к менее травматичным для пациента способам лечения и диагностики рака. Но иногда желание что-нибудь щипнуть, отрезать, разрезать, посмотреть, исследовать, назначить сомнительный адъювант — оно продолжает в нас существовать. Не знаю, плохо это или хорошо, но точно могу сказать: по прошествии времени многое из того, что десятки лет тому назад казалось адекватным и правильным в лечении пациентов с онкологическими заболеваниями, сейчас выглядит каким-то варварством. Время идет, и я надеюсь, что мы потихоньку учимся лучше лечить пациентов. В меланоме это уже точно случилось. Для меня остается очень важным понимать, что, зачем и почему я делаю в своей профессии.
📎 Статью с комментариями эксперта по этой же теме для JCO прилагаю - DOI: 10.1200/JCO.22.01903
💊 Адъювантная терапия
В целом современная парадигма лечения меланомы смещается в сторону неоадъювантного подхода. Real-world data и данные больших национальных регистров показывают, что назначение адъювантной иммунотерапии и таргетов не особо улучшает прогноз жизни пациентов. Как и во всех других локализациях — иммунотерапия работает лучше тогда, когда в организме есть болезнь, а не в ситуации, когда мы удалили весь видимый массив опухоли и теперь гонимся за плавающими в крови или затаившимися в организме опухолевыми клетками. Иногда желание что-нибудь назначить, полечить, не оставить пациента с III стадией «просто так, без лечения» берет свое.
Финальная мысль
Многие современные онкологи очень любят БСЛУ — что в раке молочной железы, что в меланоме. Мы ушли от Холстедовской хирургии и приходим к менее травматичным для пациента способам лечения и диагностики рака. Но иногда желание что-нибудь щипнуть, отрезать, разрезать, посмотреть, исследовать, назначить сомнительный адъювант — оно продолжает в нас существовать. Не знаю, плохо это или хорошо, но точно могу сказать: по прошествии времени многое из того, что десятки лет тому назад казалось адекватным и правильным в лечении пациентов с онкологическими заболеваниями, сейчас выглядит каким-то варварством. Время идет, и я надеюсь, что мы потихоньку учимся лучше лечить пациентов. В меланоме это уже точно случилось. Для меня остается очень важным понимать, что, зачем и почему я делаю в своей профессии.
📎 Статью с комментариями эксперта по этой же теме для JCO прилагаю - DOI: 10.1200/JCO.22.01903
❤8
В чем сегодня реальное преимущество частной клиники в онкологии?
Часть 1
На днях я вернулся из Волгограда, где проходила фарм-спонсируемая конференция по лечению рака предстательной железы. Формат подобных мероприятий, думаю, многим врачам знаком: несколько часов подряд обсуждают один препарат со всех возможных «положительных» сторон, рассказывают о его потрясающих результатах в лечении рака, а в перерывах угощают кофе и едой. В этом, впрочем, нет ничего нового. Главным впечатлением от поездки для меня оказалась не сама конференция. После нее нам провели экскурсию по Волгоградскому областному клиническому онкологическому диспансеру (ВОКОД). Экскурсию вела главный врач. Даже за короткое время рядом с ней успеваешь почувствовать, что перед тобой человек с сильной внутренней энергией, волей и характером.
Сам диспансер, честно, произвел на меня отрезвляющее впечатление. Это тот редкий случай, когда ты смотришь на онкологическую больницу и понимаешь, что здесь есть почти все для того, чтобы оказывать современную помощь пациентам. Различные направления хирургии, оснащенная реанимация, отделение дневного и круглосуточного стационара, лучевая терапия, радионуклидная терапия/диагностика, детское направление, гематология, паллиативная помощь, патоморфология, продуманная логистика, современное оснащение палат, достойный ремонт внутри и снаружи. Я редко видел настолько хорошо укомплектованные государственные онкологические учреждения.
Пока я ходил по внутренним коридорам клиники с группой других приглашенных врачей, у меня в голове возник вопрос: в чем сегодня вообще может быть настоящее преимущество частной клиники по сравнению с такими организованными государственными больницами, если бы их было больше?
Оберткой и красивыми видами точно не удивишь. Разве что позвать Такаси Мураками, чтобы он разукрасил все стены госпиталя, но кому и зачем это нужно? Пациент приходит в онкологическую клинику не за высоким дизайном, арфами и роялями в холле госпиталя, а за медицинской помощью.
Оснащением тоже далеко не всегда удивишь. Честно признаюсь - эта больница во многом обладает сопоставимыми с Хадассой ресурсами и оборудованием, в чем-то даже превосходит, а там, где пока отстает, уверен, при нынешнем главном враче быстро наверстает. Когда под одной крышей собраны почти все онкологические службы, маршрут пациента действительно может быть бесшовным от обследования до лечения, восстановления или паллиативной помощи.
📌 В таком случае, мне кажется, все преимущество должно быть во внимании к пациенту.
В государственной медицине пациент очень часто существует внутри большого потока. Вокруг него работают десятки врачей и служб: его направляют, «открывают записи», обследуют, лечат, госпитализируют, выписывают, все по определенному маршруту, который должен работать отлаженно. В такой системе человеку нередко не хватает самого простого: возможности спокойно поговорить с врачом. Задать вопросы, понять, что с ним происходит. Услышать, почему врачи приняли именно это решение и что с ним будет дальше. Многие проходят значительную часть пути лечения с ощущением, что важные вещи так и остались не до конца проговоренными.
Обычно во врачебной среде этому дают вполне понятное объяснение: загрузка, потоки, дефицит времени (и чаще всего это действительно так). В такие моменты частная клиника может дать человеку больше внимания, больше ясности, больше ощущения участия и заботы в процессе лечения.
Часть 1
На днях я вернулся из Волгограда, где проходила фарм-спонсируемая конференция по лечению рака предстательной железы. Формат подобных мероприятий, думаю, многим врачам знаком: несколько часов подряд обсуждают один препарат со всех возможных «положительных» сторон, рассказывают о его потрясающих результатах в лечении рака, а в перерывах угощают кофе и едой. В этом, впрочем, нет ничего нового. Главным впечатлением от поездки для меня оказалась не сама конференция. После нее нам провели экскурсию по Волгоградскому областному клиническому онкологическому диспансеру (ВОКОД). Экскурсию вела главный врач. Даже за короткое время рядом с ней успеваешь почувствовать, что перед тобой человек с сильной внутренней энергией, волей и характером.
Сам диспансер, честно, произвел на меня отрезвляющее впечатление. Это тот редкий случай, когда ты смотришь на онкологическую больницу и понимаешь, что здесь есть почти все для того, чтобы оказывать современную помощь пациентам. Различные направления хирургии, оснащенная реанимация, отделение дневного и круглосуточного стационара, лучевая терапия, радионуклидная терапия/диагностика, детское направление, гематология, паллиативная помощь, патоморфология, продуманная логистика, современное оснащение палат, достойный ремонт внутри и снаружи. Я редко видел настолько хорошо укомплектованные государственные онкологические учреждения.
Пока я ходил по внутренним коридорам клиники с группой других приглашенных врачей, у меня в голове возник вопрос: в чем сегодня вообще может быть настоящее преимущество частной клиники по сравнению с такими организованными государственными больницами, если бы их было больше?
Оберткой и красивыми видами точно не удивишь. Разве что позвать Такаси Мураками, чтобы он разукрасил все стены госпиталя, но кому и зачем это нужно? Пациент приходит в онкологическую клинику не за высоким дизайном, арфами и роялями в холле госпиталя, а за медицинской помощью.
Оснащением тоже далеко не всегда удивишь. Честно признаюсь - эта больница во многом обладает сопоставимыми с Хадассой ресурсами и оборудованием, в чем-то даже превосходит, а там, где пока отстает, уверен, при нынешнем главном враче быстро наверстает. Когда под одной крышей собраны почти все онкологические службы, маршрут пациента действительно может быть бесшовным от обследования до лечения, восстановления или паллиативной помощи.
📌 В таком случае, мне кажется, все преимущество должно быть во внимании к пациенту.
В государственной медицине пациент очень часто существует внутри большого потока. Вокруг него работают десятки врачей и служб: его направляют, «открывают записи», обследуют, лечат, госпитализируют, выписывают, все по определенному маршруту, который должен работать отлаженно. В такой системе человеку нередко не хватает самого простого: возможности спокойно поговорить с врачом. Задать вопросы, понять, что с ним происходит. Услышать, почему врачи приняли именно это решение и что с ним будет дальше. Многие проходят значительную часть пути лечения с ощущением, что важные вещи так и остались не до конца проговоренными.
Обычно во врачебной среде этому дают вполне понятное объяснение: загрузка, потоки, дефицит времени (и чаще всего это действительно так). В такие моменты частная клиника может дать человеку больше внимания, больше ясности, больше ощущения участия и заботы в процессе лечения.
❤14🔥6👍4👎1🤔1
В чем сегодня реальное преимущество частной клиники в онкологии?
Часть 2
📌 Второй момент — глубина погружения.
Когда в большой системе за день обсуждаются и утверждаются десятки или сотни тактик лечения, невольно задаешь себе вопрос: сколько времени реально остается на каждого пациента? Насколько глубоко можно погрузиться в тактику лечения именно этого человека, в его клиническую ситуацию? Даже если решение формально принимается правильно, не всегда есть ресурс на глубокое обсуждение нюансов текущего положения пациента: его сопутствующей патологии, индивидуальных целей лечения, токсичности, логистики, его семейной и социальной ситуации. Рост числа случаев для обсуждения на MDT неизбежно вынуждает команду формализовывать обсуждение и принимаемые решения. Отдельно обсуждать сложные и непростые случаи становится все сложнее.
У меня не было возможности оценить уровень работы команды онкологов ВОКОДа, но очень хочется, чтобы уровень кадров соответствовал внешнему уровню самой больницы.
Для частной же клиники глубина погружения в особенности лечения пациента, на мой взгляд, вообще должна быть одной из главных точек опоры. Ты должен работать среди людей, для которых то, как ты лечишь пациента, как оформляешь выписку, как аргументируешь свои решения, насколько глубоко думаешь над клинической ситуацией, это и есть главная профессиональная репутация.
У тебя меньше права на поверхностность мышления. Ты не можешь не погрузиться. Не можешь не изучить. Не можешь не быть внутренне честным и уверенным в том, что делаешь. А иногда ты обязан включаться именно в тех случаях, когда пациент по каким-то причинам не получил нужной помощи в рамках государственной системы здравоохранения.
Даже если ты не можешь вылечить человека или изменить исход его болезни, почти всегда можно сделать что-то очень важное: лучше выстроить маршрут, уменьшить страдания, объяснить происходящее, постараться улучшить качество жизни.
📌 И последний момент — скорость.
Многое зависит от того, как быстро принимаются решения. В частной клинике чаще есть возможность оперативно обсудить ситуацию на консилиуме (первичном или повторном), изменить тактику лечения, провести дообследование, выполнить биопсию или операцию, начать лекарственную терапию. Все это обычно происходит быстрее, чем в рамках государственной медицины.
Для части сложных пациентов именно время, скорость врачебной реакции и возможность оставаться на связи со своей командой и вместе принимать решения становятся ключевыми в процессе лечения.
Возможно, место и роль хорошей частной клиники в том, чтобы дополнять государственную медицину там, где она не может дать пациенту то количество внимания, глубины и времени, в которых он нуждается.
Часть 2
📌 Второй момент — глубина погружения.
Когда в большой системе за день обсуждаются и утверждаются десятки или сотни тактик лечения, невольно задаешь себе вопрос: сколько времени реально остается на каждого пациента? Насколько глубоко можно погрузиться в тактику лечения именно этого человека, в его клиническую ситуацию? Даже если решение формально принимается правильно, не всегда есть ресурс на глубокое обсуждение нюансов текущего положения пациента: его сопутствующей патологии, индивидуальных целей лечения, токсичности, логистики, его семейной и социальной ситуации. Рост числа случаев для обсуждения на MDT неизбежно вынуждает команду формализовывать обсуждение и принимаемые решения. Отдельно обсуждать сложные и непростые случаи становится все сложнее.
У меня не было возможности оценить уровень работы команды онкологов ВОКОДа, но очень хочется, чтобы уровень кадров соответствовал внешнему уровню самой больницы.
Для частной же клиники глубина погружения в особенности лечения пациента, на мой взгляд, вообще должна быть одной из главных точек опоры. Ты должен работать среди людей, для которых то, как ты лечишь пациента, как оформляешь выписку, как аргументируешь свои решения, насколько глубоко думаешь над клинической ситуацией, это и есть главная профессиональная репутация.
У тебя меньше права на поверхностность мышления. Ты не можешь не погрузиться. Не можешь не изучить. Не можешь не быть внутренне честным и уверенным в том, что делаешь. А иногда ты обязан включаться именно в тех случаях, когда пациент по каким-то причинам не получил нужной помощи в рамках государственной системы здравоохранения.
Даже если ты не можешь вылечить человека или изменить исход его болезни, почти всегда можно сделать что-то очень важное: лучше выстроить маршрут, уменьшить страдания, объяснить происходящее, постараться улучшить качество жизни.
📌 И последний момент — скорость.
Многое зависит от того, как быстро принимаются решения. В частной клинике чаще есть возможность оперативно обсудить ситуацию на консилиуме (первичном или повторном), изменить тактику лечения, провести дообследование, выполнить биопсию или операцию, начать лекарственную терапию. Все это обычно происходит быстрее, чем в рамках государственной медицины.
Для части сложных пациентов именно время, скорость врачебной реакции и возможность оставаться на связи со своей командой и вместе принимать решения становятся ключевыми в процессе лечения.
Возможно, место и роль хорошей частной клиники в том, чтобы дополнять государственную медицину там, где она не может дать пациенту то количество внимания, глубины и времени, в которых он нуждается.
❤13👍4👎1