Я видел яркие багровые цветы, высеченные на холодной плитке ванной. Я касался их подушечками пальцев и задерживал дыхание – они рассыпались. Я знал, кому они принадлежат и что именно пускает корни в самом центре моего существа, в моей маленькой обители. Это вполне возможно было назвать мной же, однако так же оно носило гордый титул Marcire.
Это создание отчаянно засело и расцвело где-то в моей спальне, между пыльными простынями скрипящей кровати и шатким, везде поцарапанным письменным столом, где я крайне неумело излагал свои мысли к пустому Нечто. Днём оно пряталось за давно прогнившими трубами батарей, а ввечеру свободно передвигалось по полу между складками ковров, сорванным линолеумом и неровным бетонными фундаментом. Я часто замечал боковым зрением его ярко-серые глаза. Тогда-то в нос и давал чёткий запах сырости, будто земля после ярого майского ливня. Думаю, я знаю, что именно Marcire искало в грязных углах, но никогда не озвучу это, ведь оно, как и стены, слышит каждую деталь.
Спустя столько лет совместного проживания, ежели только будет уместно так сказать, я стал воспринимать его как собственного смотрителя. Стало быть, только оно и шепчет мне по ночам, подзодоривая:

«ОэйМдНд, ты уверен, что это был не сон?»

«ты придумал себе этот мир, и нынче сам же на него жалуешься. Дурак ты, эмдоНйД»

«снова действуешь вопреки всему. Вопреки самому себе в первую очередь, Доймэдн»

Marcire то и дело коверкает моё имя, однако по какой-то неведомой мне причине я не слышу в его тоне насмешки или презрения, злости или отчаяние. Только лукавство. Лукавство и мягкость, да такую, что совершенно не свойственна ни одному ранее известному мне человеку. Это что-то куда более тонкое и хрупкое, что-то более высокое, нежели способен осознать и принять людской разум. Видимо, мне повезло осязать эту грань так близко и появление ростков на стенах и окнах – моё благословение.
С каждым прорастающим шипом, с каждым упавшим лепестком и завитком, о который я могу осечься, мою грудную клетку наполняет незыблемое счастье и ощущение лёгкости. Я чувствую его взгляд, знаю, что он всё слышит, ощущаю его дыхание на своём затылке. Из всех, абсолютно всех живых существ, оно выбрало меня и открыло мне третье око. Оно стало моим своеобразным кадуцеем, способным вырвать из обыденной серости и быта. Нынче за стенами этого небольшого мира мне нет милости и нет смысла светиться среди о‌ных слепых созданий.

Сегодня будет ровно полтора года, как его тонкие и хрупкие пальцы поглаживают мои волосы по ночам. В старой ванной лопнула лампочка в честь рождения 17-го цветка. Оконные ставни оплетены вьющейся лозой и не видно впредь посторонних сквозь них. Единственный мой свет – глаза Marcire.

Как только я переступлю порог пыльной квартиры, пути назад уже не будет.

Через минуту случится взрыв и от меня останутся лишь ошмётки, кои не сшить уже ни единой нитью.

это были странные вечера с неправильным человеком в очень правильное время.

На самом деле звук падения игральных кубиков имеет чудовищное сходство со звуком бьющегося стекла. Сердце замирает абсолютно идентично. Ждёт заведомого известного проигрыша, а когда кубик всё-таки приземляется на поверхность шершавого стола, отбивая ритмы от бетонных стен с облупившейся краской, оно останавливается. Вся жизнь - момент в ожидании их падения, в ожидании результатов, что даны тебе Богом, коего ты сам избрал, не подозревая об этом. Ты ждёшь терпеливо, аки верный пёс, когда твоя участь настигнет тебя, а воспоминания захлестнут неизбежным и таким холодным потоком, обманывая себя надеждой, что в этих четырёх стенах собственных терзаний никакому Творцу в действительности нет до тебя дела. Мараешь руки в гнусном смраде своих благих намерений и попытках спасти что-то некогда дорогое, но по факту совершенно нереальное и отдалённое. Искренне веришь, что страшный суд накажет губителей твоего шаткого счастья, совершенно забывая, что суд - это отражение в твоих глазах и блеск тысячи зеркал вокруг, что изо дня в день оглядываются на тебя с глубинным презрением и сомнениями.

Исписанные кривым и размазанным почерком листы пожелтевшей бумаги разлетаются на тысячи, а то и миллионы мелких клочков, когда наступает зима, и укрывают промёрзшую землю белым блеском. Ты непременно назовёшь это снегом, однако лишь в эйфории от потерянной части своего "я", которая разбилась при виде оголённого нутра твоего Бога. Именно он усадил тебя за этот обшарпанный временем стол, именно он вручил тебе игральные кости и предоставил возможность сыграть. Можно подумать, что это маленькое помещение - шанс согреться от ненастий, бушующих где-то неподалёку, однако... В финальной партии тебе может показаться, что ты смотришь на самого себя по ту сторону и, вероятно, даже не ошибёшься.
Да, Суд начинается именно тогда, когда некая часть тебя слетает вместе с маской и падает в ноги, предоставляя возможность без страха взглянуть на творение, формирующееся в твоих руках годами и травмируя твою плоть мелкими царапинами. Что ты почувствуешь? Волнение? Гордость? Может быть, отвращение, струящееся в уголках губ тоненькой струёй чего-то липкого и чёрного? Ради него разве ты молился иконам и ипостаси? О, это должно было стать эпохальным, это был ключ к вечности и лучи в туманном будущем! Почему тогда так отторгает твоя душа собственное желание, почему мотыльки бушуют в лёгких гневными потоками и рвутся наружу? Безбожная масса на пьедестале прямо перед тобой и есть твоя истина, за которую ты боролся и с которой не совладал. Теперь ты готов ответить за свою веру, не так ли?

И обозлённый на весь мир смотришь в пустоту, взрывающую твоё сознание, где миг отделяет здравый смысл от тела, а разум от его владельца. Вот он, Бог - безучастный и немой. Вот Суд - твоя ненависть и стальной ошейник. Нет искренности там, наверху, ведь единственное, что реально - всепоглощающее безумие и звук битого стекла, свист, ноющая и пронзительная боль в костяшках пальцев, коей ты так слепо подчинился. Это грязь. Спасение лежало на поверхности, однако перспектива копать показалась куда более приятной и импонирующей, посему ты зарыл не только свою надежду, но и возможность победить в игре против себя же. Против Бога.

моё тело пронизано этими странными тонкими и блестящими иглами. они тянутся сквозь кожу вплоть до желудка подобием острой железной лески. вносят коррективы в мои мыслительные и физиологические процессы, отражаются в глазах и горчат в горле. голос хрипнет, становится куда более честным, нет смысла лукавить и белой дымкой покрывается всё немыслимое и несуразное, всё противное и абстрактное. клубья от вонючего сигаретного дыма пощипывают внутренности, расщепляют их. продолжительность увеличивается постукиванием пальцем и ударами костяшек о стены, которые рушатся аки хрустальное подобие стёкол, впивающихся в окружающий нас мир. солнце закрывает от нас своё лицо и затихает, оставляя в изуродованном своём обличии только красные разводы. я слизываю их, дотягиваясь до блеска звёзд, до тех пор, пока не пойму, что моего тела никогда не существовало. оно смотрит насквозь противоречиво и веснушки не на щеках, на листве, покрываются гематомами, превращаются в зияющие пустые дыры. бусины падают прямо в эту бездну с громким треском рвущихся связей между нами. между мной и подобием неба. между небом и планетами. маленькие летающие осколки железных окончаний, раздробленные кислотными слезами таких же тварей-животных, что продвигаются по гниющему грунту и превращаются в падаль, отпуская твердь.

и только звук моих собственных шагов отбивался от пустоты этой ночи звонким эхом, рассыпаясь росой. холод убаюкивал меня аки младенца в пелёнки и я чувствовал не просто спокойствие, я чувствовал, что стал чем-то целым, чем-то вечным и.. естественным. великолепным в его безобразии и безобразным в его великолепии. стал частью природы.

эти бесконечные мириады ночей сплетались надо мною в ясную звёздную паутину и я был мил ей, я был обречён любить её все последующие года. и когда придёт время вернуться, слиться с шумом и грязью социальности, я буду хранить в своем сердце музыку без нот и слов – сию пустующую темноту.

ты – из тех, кто никогда не сознается первым. он – из тех, что не ответят взаимностью.

так что да, комфорт в данном случае – просто непозволительная и вульгарная роскошь, которой возможно лишь грезить. но! до поры до времени, ибо когда роскошь эта поглотит тебя во снах, когда задохнётся сладостным запахом в лёгких и расковыряет их изнутри, ты проснёшься в холодном поту и утопишься в мятных простынях. эти плюшевые пощёчины, раздающиеся навязчивым звоном в очень узком помещении.

ты сам себя бьёшь, али кого?

больше некого. протяни, будь добр, лезвие назад, чтобы не хрустели под ним пальцы, словно обломанная карамель, и спи дальше. спи-спи, чтобы ночь не казалась такой пугающей, а рассвет будет вонять сигаретным дымом и желудочным соком, но поверь мне на слово, он будет невероятно красив.

витражные стены! гротескные купола! дымчатые колонны лучей! ты влюбишься, я тебе обещаю. и так он станет тебе мил, что даже самое острое блюдо ты съешь, причмокивая губами. поэтому спи... ещё четыре часа, а я буду охранять твой сон, и он не сможет приласкать тебя поцелуем. спи, ангел.

два тела, сцепившись вместе, лежали покорно на одноместной койке в огромном и одновременно таком тесном для их всепоглощающей любви подвале. одно – было живым и лило слёзы, горькие и жгучие слёзы по прошлому, что сгорало и рассыпалось под кончиками его пальцев. второе – мёртвое и холодное, оно было болезненной раной и напоминанием о том, насколько время бывает жестоко.

их накрывал вместо тёплого одеяла запах разлагающейся падали, приторно-кислый и тошнотворный. и только этим запахом мог дышать Хави, воспринимал его словно дорогой парфюм и присутствие дорогого человека рядом. а Задкеил был лишь причиной его распространения.

их и без того трагичная история при жизни, стала ещё более болезненной и извращённой. разбивалась на десятки мелких осколков и предательски резала ладони. да, Задкеил не мог этого почувствовать, но больной любви Хави хватало с головой им двоим, чтобы задохнуться в ней и утонуть. если бы они могли умереть в один день в братской могиле, то они бы это сделали, однако тонкая грань смерти отделила их даже в этом, не оставив и шанса на существование.

что-то из старых зарисовок. я люблю этих двоих.

белоснежные стены импровизированной операционной были заставлены возвышающимися полками, каждая из них была забита банками с ужасными отходами жутких одержимостей Хави: эмбрионы свиней, сохраненные в янтарной жидкости, искривленные и изуродованные формы абортированных чудовищ, коих он собирал для изучения. гипсовые слепки черепов злобно ухмылялись с пропитанных вонью спирта поверхностей, их пустые глазницы, казалось, следовали за Задкеилом, когда он хромал в комнату. все движения – неуверенные и неуклюжие жесты онемевших конечностей – всего лишь напоминание о сущности бытия, об условиях, в которые его поместили насильно, заставляя разлагаться заживо.

это нормально, если однажды самая красивая и дорогая плитка в твоей ванной покроется толстым слоем плесени. нормально так же, что сырость помещения не просто способствует этому, а поглощает целиком с жадностью, присущей ребёнку, что не получил желанной игрушки на день рождения. со временем, чем дольше игнорируешь, тем опаснее она становится. не то, что смотреть воротит око, но и прикасаться, дышать, позволяя оседать спорам на дне высохших деревянных лёгких – мерзко.
былая чувственность и романтичность замёрзнет и застынет подо льдом с наступлением холодов, и снегота не отступит по весне, не выпустит из сумбурных, грязных объятий, сохраниться ещё на несколько лет, ежели не на всю свою вечность.

щовечора я вмирав. і що вечора знов народжувався. воскресав.