В 1821 году Джон Гибсон Локхарт (1794-1854) написал роман про древний Рим с названием "Валериус", где основной акцент ставится на философию эпикурейцев, а главный герой постепенно переходит к христианству, точно также как в романах Томаса Мура (1779-1852) "Эпикуреец" (1827 года) и Уолтера Патера (1839-1894) "Мариус-эпикуреец", (1885 года). Если расставить их с точки зрения апологетики христианства, то самым сильным апологетом и наименьшим эпикурейцем будет Т. Мур, уже несколько слабее, почти с симпатией к философии писал Локхарт, и совсем слабой апологетика была у Патера (герой хоть и умер как христианин, но не знал ничего про христианство и не принял веру). 

См. статьи:
📖 Эпикуреизм и христианство в исторических романах Дж. Локхарта «Валериус. Римская история» и Т. Мура «Эпикуреец» (Сомова Е. В.)
📖 Роман У. Пейтера "Мариус-эпикуреец" в контексте философских и эстетических исканий (Сомова Е. В.)
📖 Проблематика романа У. Пейтера "Марий Эпикуреец: его чувства и идеи" (Макартецкая Ю. А.)

Полемика Руссо с поэзией есть на самом деле лишь плохое подражание Платону. Платон больше против поэтов, чем против поэзии; он считал философию самым смелым дифирамбом и самой монодической музыкой. Эпикур — настоящий враг искусства, ибо он хочет искоренить воображение и сохранить только смысл. Спинозу можно рассматривать как врага поэзии совсем по-другому: потому что он демонстрирует, как далеко можно зайти в философии и морали без помощи поэзии, и потому что уж очень в духе его системы не изолировать поэзию (and because it is very much in the spirit of his system not to isolate poetry).

(с) Ф. Шлегель - из журнала Athenaeum (прим. 1798-1800 гг.). см. также про ещё один комментарий Шлегеля.

Произведения природы неотделимы от их существенного разнообразия. Но мыслить разнообразие как таковое — довольно трудная задача, на которой, согласно Лукрецию, споткнулись все предшествующие философии. В нашем мире естественное разнообразие проявляется в трех взаимосвязанных аспектах: разнообразие видов; разнообразие индивидуумов, относящихся к одному и тому же виду; и разнообразие частей, которые вместе составляют индивидуума. Специфичность, индивидуальность и гетерогенность. Нет такого мира, который не демонстрировал бы многообразия своих частей, местностей, рек и населяющих их видов. Не существует индивидуума, абсолютно тождественного другому индивидууму; не бывает теленка, которого не узнавала бы собственная мать; нет двух неразличимых между собой устриц или пшеничных зерен. Не существует тела, состоящего из однородных частей, ни растения, ни потока, которые не несли бы в себе разнообразия материи или гетерогенности элементов, среди которых каждый животный вид, в свою очередь, не находил бы подходящего пропитания. На основе этих трех точек зрения можно сделать вывод о многообразии самих миров: миры бесчисленны — часто различны по виду, иногда похожи, но всегда состоят из гетерогенных элементов.
Но имеем ли мы право на такой вывод? Природа должна мыслиться в качестве принципа разнообразного и его производства. Но принцип производства разнообразного имеет смысл только тогда, когда он не собирает свои собственные элементы в некое целое. Не следует рассматривать подобное требование как круг — будто Эпикур и Лукреций полагали, что принцип разнообразного сам должен быть разнообразным. Эпикурейский тезис совершенно иной: Природа как производство разнообразного может быть только бесконечной суммой, то есть суммой, которая не объединяет в целое собственные элементы. Нет такой комбинации, которая могла бы охватить все элементы природы сразу, нет одного единственного мира или тотального универсума. Physis — это не определение Единого, Бытия или Целого. Природа не коллективна, а, скорее, дистрибутивна; законы Природы (foedera naturae [законы природы — лат.] в противоположность так называемым foedera fati [законам судьбы — лат.]) распределяют части, которые не могут быть соединены в одно целое. Природа не атрибутивна, а, скорее, конъюнктивна: она выражает себя через «и», а не через «есть». Это и то: чередования и переплетения, и сходства и различия, притяжения и отталкивания, нюанс и разрыв. Природа — клоака Арлекина, сделанная всецело из заполненностей и пустот: она соткана из заполненного и пустого, бытия и небытия, причем каждое из этих двух полагает себя как беспредельное и в то же время ставит предел другому. Будучи соединением неделимых — иногда сходных, иногда различных, — Природа действительно является суммой, но не целым. С Эпикура и Лукреция начинается подлинно благородный философский плюрализм. Мы не найдем противоречия между гимном Венере-Природе и тем плюрализмом, который составляет суть данной философии Природы. Природа, говоря точнее, — это сила. От имени этой силы вещи существуют поодиночке [une a une], не имея никакой возможности собраться сразу всем вместе. Не могут они и объединиться в некую комбинацию, адекватную Природе, — комбинацию, которая выражала бы всю Природу одновременно. Лукреций упрекал предшественников Эпикура за то, что те верили в Бытие, Единое и Целое. Данные понятия суть наваждение разума, спекулятивные формы веры в fatum и теологические формы ложной философии.

​​Предшественники Эпикура принимали в качестве принципа Единое и Целое. Но что такое единое, если не такой тленный и испорченный объект, который мы произвольно изолируем от всех других объектов? И что формирует целое, если не такая конечная комбинация, полная прорех, в которую мы произвольно хотим объединить все элементы суммы? В обоих случаях нам не понятно разнообразное и его производство. Мы можем выводить разнообразное из Единого, только допуская, что все возникает из всего и следовательно, что нечто может возникнуть из ничего. Мы можем вывести разнообразное из целого, только допуская, что элементы, образующие такое целое, суть противоположности, способные превращаться друг в друга. Но это лишь иной способ говорить о том, что одна вещь порождает другую, изменяя свою природу, и что нечто рождается из ничто. Оттого, что философы-антинатуралисты не берут в расчет пустоту, пустота объемлет все. Их Бытие, Единое и Целое искусственны и ненатуральны, неизменно ущербны, преходящи, пористы, хрупки и ломки. Они скорее могли бы сказать, что «бытие — это ничто», чем признать, что есть сущее и есть пустота, что в пустоте существуют простые сущности и что в сложносоставных сущих имеется пустота. Ибо разнообразие разнообразного эти философы заменяют тождеством или противоречием, а нередко и тем и другим сразу. Нет ни тождества, ни противоречия. Речь идет о сходствах и различиях, соединениях и распадах, «ведь у того, что в себе никаких уж частей не содержит, нет совсем ничего, что материи производящей необходимо иметь: сочетаний различных и веса, всяких толчков, из чего созидаются вещи». Координации и дизъюнкции — вот что составляет Природу вещей.

Источник: Делез Ж. Логика смысла. М., 1998. С.365.

Среди них особо заслуживает быть бегло упомянутой философия чарваки, которая, согласно Колбруку, содержит метафизику секты джайнов или, по крайней мере, более всего согласуется с нею. Это система самого решительного материализма, следующая общеизвестному учению об атомах — тому, которое в позднем греко-римском мире, стяжав себе немалый успех и множество последователей, проповедовал Эпикур и которое в последние столетия пытались возродить многочисленные новые авторы; впрочем, теперь уже, благодаря более глубокому духу гораздо далее продвинувшихся естественных наук, оно, как представляется, едва ли сможет пустить крепкие корни.

(с) Ф. Шлегель - "Философия истории", лекция 6.

Сколь бы много ни было достойного похвалы в его этическом учении, основанном, конечно, лишь на природе и разуме, в качестве указания на высшую истину, в качестве основы для познания Божественного (не понятого как следует в древней натурфилософии и совершенно не принятого во внимание в его собственной, предельно рационалистической системе) Аристотель не может служить столь же надежным руководителем, как Платон, а его систему, в противоположность платоновской философии, нельзя рассматривать в качестве научного введения в христианское откровение и познание Божественных вещей. Более поздние греческие философские секты и системы содержат лишь повторения или вариации того же в иных выражениях, а часто — просто смесь и компиляцию более древней философии или же обнаруживают совершенное вырождение философского духа, как атомистическая система Эпикура, столь же атомистически воздействующая на этику и на жизнь.

(с) Ф. Шлегель - "Философия истории", лекция 8.

В те времена изучение греческой философии считалось у римлян не более чем вспомогательным средством к постижению красноречия, а по причине всеобщего падения нравов и совершенного безразличия ко всеобщей нужде и повсеместному кровопролитию особенной любовью пользовалась, разумеется, философия Эпикура. Лишь в более позднее время, когда при правлении лучших императоров были предприняты попытки к нравственному возрождению римской империи и характера, сторонники этих мер обрели свою последнюю опору и спасение в стоической философии, и без того весьма отвечавшей строгости и твердости римского характера.

(с) Ф. Шлегель - "Философия истории", лекция 9.

​​Под научными заблуждениями, к которым в основных силах человеческого сознания присутствует естественная склонность и расположение и которые я поэтому назвал врожденными, следует понимать лишь такие в корне ложные мировоззрения или научные системы, которые происходят от одностороннего направления и превратного употребления такой основной силы. Притом здесь не может быть никакой речи ни о поэтической фантазии, ни даже о психологических заблуждениях этой душевной способности, но об одной лишь от начала и до конца научной силе воображения, обращенной исключительно в эту сторону и на эту область, если вопрос стоит о том, какая ложная система и какое заблуждение в науке вообще или также в естествознании в особенности могли бы произойти из превратного употребления этой силы. Мне кажется, что не что иное, как именно получивший всеобщую известность материализм, атомистический взгляд на природу и все тесно с ним связанное, — атомистическое мышление вообще, сугубо мертвящее воздействие которого на философию является гораздо более важным и гораздо более опасным, нежели влияние той снискавшей дурную славу природной системы, которая ныне по большей части стала уже пережитком и, по меньшей мере, в своей прежней форме выглядит целиком и полностью устаревшей. Это превратное атомистическое природовоззрение нельзя считать заблуждением разума или объяснять как таковое, поскольку разум везде и всюду гораздо более стремится к безусловному единству, нежели к бесконечному разнообразию этих вымышленных атомов, из которых, якобы, все должно состоять, причем, следовательно, не было бы никакой возможности единства, но все распадалось и рассыпалось бы на бесчисленные множества отдельных частиц. Это, пожалуй, нельзя назвать также и заблуждением рассудка, ибо истинный рассудок не действует так просто и обобщенно, всюду и прежде всего атомистически дробя и расчленяя, но прежде всего хочет понимать, т. е. различать внутренний смысл и угадывать истинное значение, видеть целое и познавать саму сущность в ее истинном духе, что предполагает нечто живое и лишь к такому живому применимо.

Где нет духа и жизни, там нечего и понимать, и эти простые мельчайшие природные тельца, или не поддающиеся дальнейшему делению мировые частицы, образовывали бы собой как раз такой уже более не объяснимый и недоступный пониманию агрегат, в качестве основы совокупного чувственного мира и природы. Поскольку же, теперь, и материальное расчленение, и анатомия зримых предметов и материалов никогда не сможет зайти так далеко, чтобы достичь этих бесконечно малых изначальных частичек бытия, а химическое разложение тел ведет нас, напротив, к сплошь летучим и всецело ускользающим от всякого грубого схватывания живым элементам природы, — то всю эту гипотезу следует считать чистым, совершенно произвольным и столь же совершенно беспочвенным вымыслом, — хотя и всецело непоэтическим и не только полностью лишенннным фантазии, но и, напротив, убивающим всякую фантазию и самую жизнь, однако при том все-таки вымыслом; и именно поэтому его и приходится приписывать силе воображения, и именно в этом смысле и в этом отношении я ранее сказал, что если сила воображения, а точнее, сила научного воображения, однажды перекинется на эту сторону очевидного и телесного явления, то происходящее отсюда заблуждение будет больше любого иного, — совершенно лишенным животворного начала и безжизненным порождением мозга самого грубо-материального рода. Я бы назвал это воображением смерти, ибо все целое зиждется именно на той иллюзии и на том предположении, что все мертво, — в полную противоположность древней, весьма широко распространенной природной вере, что все, даже и в зримом явлении и в по видимости мертвом телесном мире внутренне наделено жизнью, живо и одушевлено, о чем ранее уже шла речь. Выступать здесь против самого атомистического воззрения на природу как такового или пытаться дать его подробное опровержение было бы совершенно вне моей задачи, поскольку это уже относится целиком и полностью к собственно натурфилософии; и, пожалуй, это было бы даже излишне, поскольку живая натурфилософия с совершенно иной, гораздо более высокой точкой зрения уже давно и почти повсемествно пришла на смену этому духоубийственному природоотрицанию.

Во всяком случае один момент все еще представляет собой историческую достопримечательность, а именно: когда Лейбниц противопоставляет атомам Эпикура свои монады — внутренне одушевленные и живые единицы, из коих состоит все, причем, однако, здесь по существу все так же неизменно сохраняется прежнее понятие всеобщего дробления и расчленения; следует сказать, что в этом, как и во многом другом, находит свое выражение та самая характерная черта великого мыслителя, в силу которой он смотрит на заблуждение сквозь пальцы, со снисходительным благодушием, более стремясь с дипломатическим тактом обходить его, нежели пытаться устранить его в корне.

Гораздо более укоренившимся во всех науках и гораздо более пагубным и опасным для истинной и живой философии, нежели все эти древние атомы и все ложные природные системы материалистического рода, несущие свое опровержение в себе самих, является атомистическое мышление, естественная склонность и ошибочная предрасположенность к которой заложена в человеческой способности познания и, если принимать во внимание ее нынешнее состояние, то такую склонность и предрасположенность можно счесть вполне обоснованной. Реальная анатомия есть весьма почтенная и в высшей степени полезная и плодотворная наука, поскольку она не предается мечтам с помощью секционного ножа догнать и вновь изловить давно ускользнувшую жизнь, но стремится лишь к тому, чтобы обнаружить и расшифровать письмена, оставленные в мертвой оболочке здоровыми и болезненными состояниями обитавшей в ней жизни. Мертвая анатомия мысли, однако, не приводит к таким счастливым результатам, именно потому, что жизнь, все еще присутствующая в мысли, тут же угасает под рукой прозектора; и из всех наук можно привести множество примеров того, как от духа этого мертвящего анализа бежит всякая высшая истина.

Эти два главных источника философского заблуждения: иллюзия безусловного бытия и тождественного мышления, со всем тем, что из этого следует в самых разнообразных формах научного фатализма или поэтического пантеизма и весьма превратного и ложного трагического мировоззрения, с одной стороны; с другой, атомистическое природовоззрение, наряду со всеми прочими также сюда относящимися материалистическими взглядами; затем само атомистическое мышление и мертвое расчленение понятий и дробление мысли, наряду со столь глубоко коренящимся в человеческой душе представлением о смерти, на коем они зиждутся; все это вместе образует теперь нечто вроде проклятия слепоты, от начала тяготеющее над таким узурпированным самовластием и абсолютным владычеством разума, стремящегося быть суверенным, — или же, в ином случае, — ставший наследственным болезненный симптом превратившегося во вторую природу духовного бесплодия и внутреннего омертвения лежащей всецело в материальных оковах мыслительной способности.

(с) Ф. Шлегель - "Философские чтения" (1828)

​​Но также и на стороне духовной, в области науки, можно было наблюдать сходное движение ускоренного развития. Разве что это движение или направление было здесь иным в сравнении с образованными эпохами древности, и мы прошли его скорее обратным ходом, или снизу вверх, с той же самой быстротой. Я хочу этим сказать, что сперва и в последние десятилетия прошлых столетий образ мысли эпикурейцев, или же некий весьма близкий к нему, был в нашу эпоху преимущественно господствующим. Затем вместе с ним и наряду с ним явились схоластическая изощренность и разнотолки, а также, пожалуй, усердие в ученом коллекционировании, свойственное позднейшим греческим школам, при близительно вплоть до эпохи блестящих софистов и их общего губительного влияния на народ. Все системы и заблуждения, какие только могут лежать в сфере человеческого духа и имеют свое основание в его существенных свойствах, или же находят свой естественный повод в том или ином словно бы врожденном человеку недоразумении, в том виде как они в течение многих столетий развились у греков, наша эпоха прошла приблизительно за то же количество десятилетий; причем, однако, я надеюсь, что отнюдь не ошибусь, если предположу, что в проделанном обратном движении последовательного возврата к истине, в этой восходящей линии мы скоро уже вновь приблизимся к лучшей эпохе первых великих философов Греции — Платона, Сократа или Пифагора.

(с) Ф. Шлегель - "Философия жизни", лекция 8. По-видимому это и есть тот фрагмент с признанием господства эпикуреизма в XVIII веке.

Для тех, кто в шоке от кол-ва постов, здесь вкратце резюмирую что было запощено (в основном Фридрих Шлегель и его нытье про Эпикура, которое исчерпывающим образом показывает отношение романтиков к нему).

1. Три литературных романа в Англии XIX века, где обыгрывается переход эпикурейского философа на христианские позиции.
2. Цитата Шлегеля про то, что Эпикур - враг искусства. См. также примечание по ссылке и комментарии к посту.
3. Большая цитата Ж. Делёза о том, почему дискретная система эпикуреизма хороша.
4. Шлегель жалуется, что его современники хотят возродить эпикуреизм и надеется, что это уже невозможно.
5. Шлегель считает, что античная философия со временем деградировала, а Эпикур - вершина деградации. Очередная вариация темы "упадок эллинизма".
6. Шлегель доходит до того, что эпикуреизм расцвел в условиях тотального пиздеца в Риме, с реками крови т.д.
7. Огромный, по сути программный фрагмент Шлегеля с критикой атомистики, отчасти дополняет все вышеназванные фрагменты.
8. Шлегель признается, что до самого последнего времени эпикуреизм доминировал в Европе, но по его мнению, развитие духа здесь идет по аналогии с античностью, только задом-наперед. Поэтому от Эпикура он надеется дойти к скорому торжеству Платона.

​​В хитросплетениях схоластической философии человечество рисковало утратить последние крохи истинной мудрости, какие у него ещё оставались; единственно ценным в этих диспутах были попытки развить взгляды философов-перипатетиков. Платон, мудрейший и наиболее глубокий из древних мыслителей, и Эпикур, наиболее кроткий и человечный из них, находились у монахов в полнейшем пренебрежении. Платон противоречил их своеобразным взглядам на небесные дела, а Эпикур, защищавший право человека на радость и счастье, был бы чересчур соблазнительным контрастом их мрачному и убогому нравственному кодексу. Уверяют, правда, будто святые отцы тешились на досуге тайным поклонением Эпикуру и профанировали философию, которая отстаивала права всех, себялюбиво пользуясь правами для немногих. Так обстоит дело: законы природы неизменны, и человек отрекается от них для того, чтобы иметь удовольствие сквозь лабиринты трудностей идти к ним снова.

Откровенное и невинное удовольствие по какой-то странной логике именуют пороком; а между тем человек (так крепко держит его цепь необходимости — так неодолимо стремится он исполнить свое земное предназначение) - человек ищет его любой ценой, а потому становится лицемером и готов на муки ада.

(с) Перси Шелли - "О возрождении литературы" (прим. 1815 год).

​​Я не думаю, чтобы Лукреций, когда вынашивал поэму, составляющую и поныне основу наших философских познаний и удивившую своим красноречием человечество, трепетал перед критикой, какую его творение могло встретить у софистов, состоявших на жаловании у развратной и невежественной римской знати. Когда Греция стала пленницей, а Азия - данником Римской республики, быстро клонившейся к рабству и упадку, множество сирийских рабов, фанатиков непристойного культа Аштарот, и множество недостойных преемников Сократа и Зенона, став вольноотпущенниками, с грехом пополам кормились тем, что угождали порокам и тщеславию сильных мира. Эти жалкие люди умели с помощью легковесных, но убедительных, на первый взгляд, софизмов учить тому презрению к добродетели, которое является уделом рабов, и тем суевериям - печальнейшей замене добрых чувств, кои, распространяясь из порабощенных стран Востока, наводнили Запад. Уж не этих ли людей, не их ли осуждения должен был опасаться мудрый и высокий духом Лукреций? Последний и, может быть, самый недостойный из его последователей и тот не согласился бы принять одобрение из их рук.

(с) Перси Шелли - Предисловие к поэме "Восстание ислама" (1818)

Из писем Перси Шелли к Вильяму Годвину в 1812 году:

Фр. 1: Подрастая, я охладел к натуральной магии и к призракам; я прочел Локка, Юма, Рида и всех философов, которые мне встретились, не отказываясь, вместе с тем, от поэзии, которой я оставался верен при всех моих блужданиях и сменах вкусов. Однако по-настоящему думать и чувствовать я начал лишь после прочтения "Политической справедливости", хотя с того времени мои мысли и чувства сделались тревожнее, мучительнее и живее, и я стал более склонен к действию, нежели к умозрениям. Прежде я был республиканцем - образцом государства были для меня Афины, но теперь я считаю Афины столь же далекими от совершенства, как Великобританию от Афин.

Фр. 2: Я признаю, что мои планы объединения невежественных людей несвоевременны; опасными я их не считаю, ибо одновременно я требовал полной гласности; к тому же я не думаю, чтобы крестьянин стал внимательно читать мое обращение, а прочитав его, проникся кровожадными чувствами. Нестерпимо больно видеть человеческие существа, способные подняться к вершинам науки, подобно Ньютону и Локку, и не пытаться пробудить их от спячки, столь далекой от этих вершин. Часть города, называемая Либерти, представляет зрелище такой нищеты и бедствий, что его не выдержал бы и более хладнокровный человек, чем я. Но я подчиняюсь [Годвин попросил умерить пыл пропаганды и активности Шелли в Ирландии, на что тот ответил согласием]. Я не стану больше обращаться к неграмотным.

​​Впрочем, мы судим об этом по неполным данным, а потому, быть может, с недостаточной полнотой. Энний, Варрон, Пакувий и Акций - все четверо большие поэты - до нас не дошли. Лукреций обладал творческим даром в высочайшей степени, Вергилий - в очень высокой. У этого последнего изысканность выражений подобна светлой дымке, прикрывающей от читателя ослепительную правдивость его изображений мира. Ливий весь исполнен поэзии. Однако Гораций, Катулл, Овидий и все другие большие поэты, современники Вергилия, видели человека и природу в зеркале греческого искусства. Государственное устройство и религия также были в Риме менее поэтичны, чем в Греции, как тень всегда бледнее живой плоти.

(с) Перси Шелли - "Защита поэзии" (1821)

Итак, сегодня небольшой наплыв постов связан с другим "романтическим" именем Перси Шелли. Мы подобрали основные цитаты, связанные с эпикурейской традицией (наплыв подобных цитат романтика Фридриха Шлегеля - здесь). До этого Шелли мы упоминали всего раз в контексте марксизма, и в статье про его супругу на украинской версии канала.

1. Мы видим похвалу Эпикуру за его гуманистическую линию, комплиментарное отношение к этике гедонизма, хотя и с одновременной похвалой Платону.
2. Интересное признание Шелли в том, что философия эпикуреизма в его время была основой философских познаний. О подобном, пускай и критически, говорил и Шлегель.
3. Ранние письма Шелли, где он общается с крупным около-коммунистическим мыслителем (и своим тестем). Интересно, что Шелли оказывается более радикальным, чем Годвин, но всё же уступает. Но мы выделили эти фрагменты потому, что здесь он признается в важности философии Локка для своего мировоззрения. И возвышает Локка и Ньютона - эпикурейский фундамент всего XVIII века.
4. Внезапно Лукреций признается более творческим, чем Вергилий и по сути любой из римлян. Вполне вероятно, что это мнение имеет философский и идеологический характер. А возможно и эстетический, в плане самого концепта - доносить философию через поэзию.

​​Многие знают, что Ньютон был девственником, по крайней мере он сам говорил об этом незадолго до смерти. Возможно причиной этому была его фанатичная религиозность, которая перекрывала даже любопытство изобретателя-эмпирика. Но сегодня обнаружил один забавный инцидент. Оказывается, что Джон Локк пытался исправить ситуацию, из-за чего навлек на себя гнев Ньютона (т.е. попытка не удалась). После громкой ссоры, Ньютон напишет извинительное письмо, после которого фотографии с расщеплением света могут восприниматься не просто как штука про ЛГБТ:

Сэр! Будучи того мнения, что вы намерены запутать меня с женщинами, а также другими способами, я был так расстроен этим, что когда мне сказали, что вы больны и вероятно умрете, я ответил, что было бы лучше, если бы вы умерли. Теперь прошу прощения за этот недостаток чувства милосердия, потому что теперь я доволен, зная, что сделанное вами справедливо, и прошу прощения за то, что дурно о вас думал и что представлял себе, будто вы подрываете основы нравственности в принципах, положенных вами в основание вашей книги об идеях и в других книгах, и за то, что я счел вас за гоббиста. Прошу прощения за то, что я сказал и думал, что вы хотите продать мне должность или запутать меня. Ваш нижайший и несчастнейший слуга Исаак Ньютон.

​​Раньше я уже писал о том, что различия между т.н. "эпохой Просвещения" и "романтизмом" были скорее внутренним расколом в нео-эпикурейском дискурсе XVIII века (см. заметку об этом). Также мы говорили о том, что романтизм мало отличим от идеологии эпохи барокко (см. заметка про "метаромантизм"), и даже сделали беглый черновой набросок глобальных эстетических направлений (здесь).

Теперь прочитал французского экономиста Фредерика Бастиа, о котором ещё предстоит вскоре написать отдельную заметку, и уже хочется выделить следующее: как и "немецкая классическая философия" (НКФ), являющаяся буквально романтизмом в философии, так и сам литературный романтизм, одинаково основывались на развитии принципа свободы. Они выступили против детерминизма Просветителей. Революция во Франции побудила романтиков и философов к осмыслению свободы творчества.

Читая Бастиа, который был экономическим либералом, практически предшественником либертарианства, вдруг пришёл к мысли, что экономическая система фритрейдерства и их борьба с экономикой протекционизма - это буквально выражение духа романтизма в экономике.

Таким образом вырисовывается уже некий идейный треугольник. Либерализм-НКФ-романтизм. Это основная мысль, которую хотелось зафиксировать в формате заметки. Остальные детали надеюсь раскрыть на примере Бастиа в развернутой статье.