Лисий из Тарса, эллинистический философ по-видимому уже II века до н.э., которого упоминает Афиней в качестве философа-эпикурейца:

"Избранный однажды от сограждан «венценосцем», то есть жрецом Геракла, он отказался оставить должность и, скинув гиматий, надел пурпурный хитон с белыми полосами, облачился в дорогой военный плащ, обулся в белые лаконские сандалии и покрыл себе голову золотым лавровым венком, сделавшись тираном. Потом он распределил имущество богатых между бедными, убив многих из тех, кто не захотел расстаться со своим добром по-хорошему".
(Афиней, Пир Мудрецов, V. 215.).

Здесь также стоит вспомнить и про Диогена из Тарса, эпикурейца, занимавшегося вопросами искусства. А также про Диогена из Эноанды, с его эгалитарным "леваческим" проектом земельной реформы и философского просвещения; и Аристиона, поднявшего вооруженное восстания в Афинах. Из Тарса (помимо апостола Павла, жившего уже явно позже) происходила также и целая плеяда филосфоов-стоиков.

Например: Антипатр Тарсийский (II в. до н. э.) — древнегреческий философ-стоик, учитель Панетия (повлиявшего на римскую идеологию имерства в кружке Сципиона) и стоика Гая Блоссия (идеолога реформ Гракхов, участника рабовладельческого восстания в Пергаме). Его современник Архедем из Тарса конкретизировал стоическую этику формулой: «жить, исполняя все надлежащее». Из Тарса также происходил и ученик Хрисиппа - Зенон Тарсийский (II в. до н. э.). Из более поздних стоиков можно выделить Афинодора Кордилиона (I в. до н. э.), бывшего хранителем библиотеки в Пергаме, и учителем знаменитого суицидника Катона Младшего. Также отсюда родом и Афинодор (74 г. до н. э. — 7 г. н. э.), ученик Посидония и учитель молодого Октавиана Августа во время его пребывания в Аполлонии.

Но кроме стоиков можно отметить и наличие риторской школы в Тарсе, известно что отсюда родом происходит ученик Карнеада (скептическая академия, родственная эпикурейцам того времени) - Хагнон из Тарса. Вполне в эпикурейском стиле он, будучи ритором, критиковал риторику, не считая её искусством.

Чтят бродяги-школяры бредни Эпикура.
Голодранцам дорога собственная шкура.
Бочек пива и вина алчет их натура.
Ах! Студента полюбить может только дура.

(с) поэзия Вагантов, "Флора и Филида".

Начинаем наш "крестовый поход" по теоретическим предшественникам с В.П. Илюшечкина и одной из его статей ещё советского периода (не позже 1978 года), где вкратце описывается методологический подход автора. Начинается она с вопроса общего и единичного, где В.П. выводит промежуточную категорию "особенного". Для наглядности можно сказать, что среди крайностей индивид (единичное) и общество (общее), выделяется особенное, например как "партия либералов" (особенное). Нормальная общественная наука, как правило изучает именно это особенное, хотя здесь и подчеркивается, что это "особенное" является скорее составной частью чего-то общего, т.е. несмотря на всю свою специфику, проявляется в чем-то более глобальном (например в вопросе "партий" вообще). Этот пример я выдумал сам, но суть должна быть понятна, В.П. хочет уйти от дилеммы двух стульев, как от надуманной. Его собственные примеры ближе к истории, где он пытается сказать, что несмотря на специфику и особенности древнего Рима и древнего Китая, их объединяет нечто более важное и общее.

В.П. как бы заявляет нам, что классический марксистский истмат-пятичленка это как раз методология "особенного", т.е. конкретных форм организации общества, а не анализ "общего", т.е. общества как такового в определенном временном срезе. Это последнее (т.е. "общее") предполагается необходимым минимумом для совершения гегелевского "восхождения от абстрактного к конкретному" 📉, оно необходимо, чтобы вообще правильно понять специфику особенного. Здесь В.П. одновременно с похвалой классического истмата, также пытается и закинуть удочку наперед, сказать что без понимания специфики аграрной эпохи вообще, невозможно понять и действительное своеобразие классических "рабовладения" и "феодализма", если вообще пытаться о них говорить.

Илюшечкин в отдельном порядке рассматривает историю создания формационной "пятичленки", и показывает умозрительный и совершенно не-эмпирический её характер. Ссылаясь на Келлера (1634-1706), Сен-Симона (1760-1825), деятелей ВФР (Тюрго, Барнав, Кондорсе), а также О. Конта (1793-1857) он показывает, что изначальные разделения на "дикость-варварство-цивилизацию", "молодость-зрелость-старость", "древность-средневековье-модерн" - это только модные в те далекие времена концепции, не имеющие никакой реальной эмпирической основы. Но именно на их базе и была выстроена специфика марксистских взглядов на истмат. И проблема была скорее в общей незрелости исторической и археологической науки того времени. Маркс просто скопировал мейнстримные схемы, не особо заморачиваясь. Историческая несостоятельность "пятичленки" на этих примерах показана в исполнении В.П. лучше, чем где либо до и после этого. Выдавая "особенное" Европы за классические эталонные образцы (т.е. за "общее", а все остальные равнозначные с ним явления из других регионов за "особенное", хотя на деле это один категориальный уровень), Маркс шел по пути позитивиста Конта, и сильно искажал глобальную историческую картину. Ведь с таким же основанием можно было бы "эталонизировать" и не-европейские "особенные" проявления внутри одной и той же эпохи, изменив тем самым и всю картину в целом.

(с) 📝 "Несообразности возникают в силу того, что первобытнообщинный, капиталистический и коммунистический способы производства определяются по основным ступеням развития производительных сил и свойственным им типам производственных отношений, которые, в свою очередь, определяются по господствующим типам собственности на средства производства, а рабовладельческий и феодально-крепостнический "способы производства" - по господствующим формам частнособственнической эксплуатации (с всевозможными натяжками для огромного большинства обществ). Но в основе определения способов производства должен лежать один монистический принцип, иначе историческая социология будет не наукой, а собранием противоречивых постулатов".

​​Дальше В.П. показывает специфику исторического подхода Маркса, которая идет вразрез со схематикой его предшественников. Она даже рушит и саму эту схематику, если будет использована полноценно. Теперь В.П. настаивает на том, что Маркс не просто постулировал юридические формы зависимости, как главный маркер различия эпох в истории, но считал фундаментом "связь производительных сил и производственных отношений". Советский истмат затушевывает роль производительных сил, и вводит их в оборот только относительно капитализма. Хотя этот принцип должен применяться всегда. Однако и сам В.П. ограничен в своих попытках отстоять и оживить именно классический истмат. Например, он пытается сказать, что наемный труд существовал всегда, но именно "капиталистическим" он стал только сравнительно недавно, поэтому в формах эксплуатации важнее смотреть на феномен самой прибавочной стоимости, а не на форму наемного труда. Именно поэтому он пытается определять две эпохи (добуржуазную и буржуазную) не на основании земельной и промышленной собственности как доминанты. Он пытается разделить их по специфике эксплуатации, разделяя их на (1) рентную и (2) прибавочно-стоимостную. И основными классами аграрного общества получаются рентополучатели и рентоплательщики (в разных специфических формах), а городские классы оказываются только "прослойкой", а не полноценными классами общества, борьба которых и привела к смене глобальной экономической формации. Здесь В.П. не отличается от классического марксизма.

Это краткий пересказ статьи, прикрепленной по этой ссылке. В деталях она гораздо интереснее, так что советуем к прочтению.

Работа нашего подписчика.

Я не хотел бы, правда, чтобы кто-нибудь меня освистал, как освистывают люди с тонким слухом сфальшивившего музыканта, за то, что будто бы я таким образом развенчиваю достойную уважения древность. Я ведь знаю, как мы должны ценить древних, особенно тех, кто удостоил нас своей помощи, оставив нам свои открытия, и потому, если даже они и ошибались, все равно имеют право требовать по отношению к себе той же благожелательности, какую они проявили к потомкам. В конце концов я не могу заставить себя привыкнуть ценить заслуги в зависимости от давности и перестать думать о том, что все древнее было некогда новым. Разве только надо допустить, что через несколько десятков тысяч лет (если мир еще будет существовать) не будет наконец считаться древним то, что в наш век представляется нам новейшим. Поверь мне, природа всегда остается одной и той же, и если некогда у нее были силы для создания великих гениев, то они есть и теперь, и в будущем их окажется достаточно, чтобы производить гениев, которые ни в чем не уступят древним.

Почему бы и нет? Позднейшие умы всегда имеют возможность блеснуть ярче своих предшественников: с одной стороны, они могут знать все то, что было исследовано до них, с другой стороны, они могут на основании опыта или благодаря собственному размышлению прибавить к этому кое-что новое. Это проще простого, ибо, как сказано в «Поговорках» , ничто вообще не бывает совершенным с самого начала, но все, что имело начало и первооснову, может со временем совершенствоваться. Вот почему, если мы станем думать, что природа производит уже не людей, а одних лишь бессмысленных обезьян, если мы станем смотреть на себя как на карликов, а древних станем почитать, словно каких-то гигантов, то в конце концов именно так и будет. Но причиной этого будет не какая-то слабость природы, а скорее наш несправедливый приговор самим себе. Ведь природа была бы не менее щедра по отношению к нам, чем по отношению к древним, если бы мы только пожелали старательно и: добросовестно трудиться, если бы мы более внимательно взвешивали не только то, что превышает наши силы, но и то, что нам по плечу. В самом деле, если бы мы так же усердно трудились, как древние, мы поднялись бы значительно выше их и при их помощи выросли бы в конце концов когда-нибудь в некую гигантскую силу. Вот почему я призываю, как уже призывал и буду призывать снова и снова (если только кто-нибудь из философов соблаговолит меня слушать): будем стараться, будем работать, внесем свою лепту и мы! Ибо, хотя достичь полной истины невозможно, мы все же, может быть, добьемся чего-нибудь более близкого к ней и более ей подобного. Надо дерзать и мужественно идти вперед, особенно в таком серьезном деле, в котором достижение одной лишь вероятности считалось некогда великими философами прекраснейшей наградой.

(c) Пьер Гассенди — "Парадоксальные упражнения против аристотеликов"

Расскажите (по возможности, подробно), как с эпикурейской точки зрения объясняется наличие несправедливости/постоянных страданий в мире?

Ответ: Эта проблема даже не стоит, как проблема. Эпикуреизм ведь отделывается от божественного предопределения, поэтому зло в мире здесь не выглядит каким-то "парадоксом". По сути эпикуреец может просто констатировать наличие зла, и находить этому совершенно любое объяснение (в этом в общем-то уже ответ ✅). "Компас" из удовольствий и страданий - это же история про выбор, а не про творение. Это логика потребителя, а не производителя. Была бы воля эпикурейца, он бы уменьшил количество "объективно" выпадающих страданий в мире, но увы, внешний мир не в его воле. Мы работаем с тем, что нам дают, и нас об этом не спрашивают. А поскольку атомисты считают мир набором случайностей (пускай и создающих постепенно "стабильные" явления и даже относительно работающие закономерности) - то не удивительно, что в мире много всего неразумного (в этом уже более конкретный ответ ✅). Для критиков такого подхода сразу спрошу - зачем человеку отросток хвоста, или рудименты рыбьих жабр, и кому нужны мужские соски?

Проблема зла, это проблема тех философов, которые видят мир "данным" для нас извне "кем-то" (также весьма потребительский подход, но здесь по крайней мере есть с кого спрашивать). Для эпикурейца этот мир уже сам по себе "нечто", и он не даётся нам ниоткуда. Поэтому и спрашивать здесь не с кого, никакой Бог в существовании "зла" не виноват. А неразумное "нечто" тоже не может нести никакой ответственности.

Тем не менее, эпикуреец может работать со злом, уменьшать его количество, увеличивать количество "добра" (т.е. удовольствий). Как минимум путем психологической рефлексии, как максимум - даже путем изменений в обществе, создания своих "хиппи-коммун", или государственных/общественных реформ через органы власти. Не говоря уже о том, что число страданий (т.е. зла) можно уменьшать и путем развития технологий, медицинских и не только. Но мир как таковой, всё же явление несотворенное, хаотичное, неразумное, а потому и часто для нас "плохое".

Людвиг Фейербах — один из ярчайших продолжателей философии эпикуреизма в XIX веке. В современном мире его творчеству уделено незаслуженно мало внимания.
«К критике философии Гегеля» — первое, но не последнее произведение Фейербаха, помимо него он написал еще немало работ в защиту материализма. Однако их оцифрованные версии в интернете, весьма сомнительного качества.
Если данное переиздание его статьи найдёт своего читателя, то мы опубликуем исправленные оцифрованные версии и других его работ, представленные в первом томе «Избранных философских сочинений», от 1955 года. Данное издание принято считать наиболее удачным, как по части источников, так и по части оформления. Если творчество Фейербаха сможет вызвать максимальный интерес со стороны подписчиков Modern Epicurean, то, в будущем, мы постараемся привести в более-менее адекватный вид и опубликовать в цифровом формате все основные работы Фейербаха из этого тома, а позже — из других изданий его работ на русском языке.

Читать здесь.

​​Раньше мы упоминали об эпикурейских интересах Эразма Роттердамского, что даже вызывало некоторый интерес у наших читателей. Поэтому публикуем ещё одного автора, пытавшегося синтезировать эпикуреизм и христианское вероучение. Это не менее известный итальянский гуманист Лоренцо Валла (1407-1457), который наверное даже с ещё большим основанием может считаться автором эпикурейского направления. Одно из его главных сочинений мы прикрепляем по этой ссылке, с цитатой из начала первой книги в качестве введения:

"Тогда как стоики решительнее всех защищают высокую нравственность, добродетель (honestas), нам кажется достаточным выступить против этих врагов, воспользовавшись защитой эпикурейцев. Почему я намерен это сделать, отвечу позже. И хотя к опровержению и сокрушению школы стоиков относятся все книги, однако первая показывает, что наслаждение (voluptas) являются единственным благом, вторая — что высокая нравственность философов не является даже благом, третья определяет истинное и ложное благо. В ней будет уместно как можно ярче сложить, так сказать, похвальное слово о рае, чтобы призвать души слушателей, в меру моих возможностей, к надежде на истинное благо".

​​Между тем, мы уже однажды отсылались на похвальные слова в пользу Эпикура от Дж. Боккаччо (1313-1375), который жил гораздо раньше Валлы. Естественно, он не был единичным случаем. Так или иначе влияние эпикуреизма распространялось тогда на многих писателей, от Петрарки до Бруни, хотя может и не очень ярко. Но ещё до переоткрытия поэмы Лукреция (которая уже была известна Валле, несколько раньше), и с ещё большим рвением, в защиту эпикуреизма выступил малоизвестный писатель Козимо Раймонди (??-1435). Его апология довольно примитивна и наивна, а сам автор расписывается в интересе к астрологии, но тем не менее, эту попытку стоит осветить. Статью о нем и перевод самого яркого из его "эпикурейских писем" - приводим здесь. Это вырезка из первого тома антологии В. П. Шестакова "Эстетика Ренессанса" (1981).

​​Основное философское сочинение нашего эпикурейца Л. Валлы — «Пересмотр диалектики и философии» в трёх книгах (ок.1440; но первое издание только в 1540 г.) к сожалению отсутствует на русском языке. Оно было направлено против Аристотеля и всех его последователей, логику которых Валла критиковал как умозрительную и бесполезную науку. Десять традиционных категорий (предикатов) Аристотеля Валла предложил свести только к трём — сущности (substantia), качеству (qualitas) и действию (actio), остальные семь считая «лишними». Он отвергал схоластические термины ens, entitas, hecceitas и quidditas, критикуя их как непригодные (избыточные и громоздкие) с позиций классической латинской грамматики, предлагая везде, где возможно, использовать res. Тот же общий метод — «приземлить» философский аппарат, согласовать его максимально с миром обыденных, эмпирически воспринимаемых вещей — отражается и в его стремлении упразднить онтологическую трактовку абстрактных понятий (белизна, честь, отцовство), которые, как он полагал, указывают на ту же категорию (или их совокупность), что и конкретные понятия, от которых образованы (белый, честный, отцовский). С тех же позиций «здравого смысла» Валла критиковал аристотелевские натурфилософию и учение о душе. Сам этот «упрощенческий» и обывательский подход к философскому языку в устах изящного ритора и известного грамматика, ярчайшим образом отдает принципами «Каноники» Эпикура, о чем мы говорили отдельно в нашей статье «Против Логики».

Именно с критики или пересмотра аристотелизма начинается философия Нового времени в классическом виде (Декарт, Бэкон), и с этой же темы начинает свою карьеру «официальный» амбассадор европейского эпикуреизма Пьер Гассенди. Но помимо этой борьбы со схоластикой, открытого осуждения монашеского образа жизни и самой церкви (!), помимо критики стоицизма и защиты эпикурейского учения, Лоренцо Валла известен также и в качестве одного из отцов исторической науки.

В 1440 году Валла, пользуясь покровительством короля Альфонса — врага папы — написал знаменитое «Рассуждение о подложности Константинова дара». Это эпохальное сочинение, в котором Валла с помощью научных аргументов филологического, нумизматического, исторического и т. д. характера разоблачил средневековую подделку, заложило основы исторической и филологической критики, то есть в конечном счёте современной гуманитарной науки и её методов. Кроме того, Валла обосновал, что приписываемая Цицерону так называемая «Риторика к Гереннию» на самом деле ему не принадлежит; опроверг он и принадлежность так называемых «Ареопагитик» Дионисию Ареопагиту из «Деяний апостолов». Выступая как крупнейший латинист своего времени, Валла сказал свое веское слово также и в области филологии, а его трактат «О красотах латинского языка» стал одним из самых читаемых произведений в эпоху Возрождения. Валла первым в то время применил методы филологической критики Библии, что открывало пути для исторического подхода к ней.

В 1505 г. Эразм Роттердамский напечатал его трактат о сопоставлении кодексов Нового завета, отозвавшись в предисловии с большой похвалой о Валле и отметив «давнюю ненависть» к его имени. Трактат о «Константиновом даре», впервые напечатанный в 1506 г., дважды, в 1518 и 1519 гг., издавался Ульрихом фон Гуттеном, а в целом на протяжении XVI в. трактат издавался 8 раз (отдельно или в сборниках) и только до 1546 г. 5 раз переводился на национальные языки. С 1483 г. до 1543 г. 6 раз издавался диалог Валлы «О наслаждении» («Об истинном и ложном благе»), оказавший влияние, как показано в недавних исследованиях, на «Утопию» Томаса Мора, в частности на представление о счастье, развиваемое в этой работе.

​​Известно, что первое сочинение Валлы, которое не сохранилось до нашего времени, носило название «О сравнении Цицерона с Квинтилианом». Здесь Валла занял сторону последнего, и это немаловажный факт. Почему? Во-первых потому, что Цицерон это консервативный в целом автор, да ещё и комплиментарный к платоникам и стоикам, с которыми Валла полемизирует, будучи эпикурейцем. Во-вторых, Цицерон являлся непререкаемым авторитетом, выступать против которого было очень смелым шагом, не менее смелым, чем нападать на Аристотеля. В третьих, Валла был ярким индивидуалистом, сторонником свободной личности, и в своем трактате об ораторском искусстве, Квинтилиан выглядит едва-ли не ярчайшим индивидуалистом древности. Ну и главное, в четвертых, Квинтилиан считался одним из отцов эпикурейских принципов воспитания, концепции Tabula Rasa, и даже Локк с Гельвецием считали его одним из первых авторов, концептуально осветивших этот вопрос через призму воспитания. О концепции большей важности воспитания перед наследственностью говорится в самом начале трактата Квинтилиана:

Как только родится сын, отец должен с того же самого времени возложить на него самые лучшие надежды. Это сделает его более заботливым с самого начала. Ведь мы несправедливо жалуемся, будто бы природа весьма немногим людям дала способность к наукам и будто бы большинство, по своему тупоумию, напрасно тратит труд и время. Напротив, мы найдем немалое число людей восприимчивых и способных к учению. Это заключается в природе человека: как от природы дано птицам летать, коням бегать, диким зверям быть свирепыми, так нам достались в особенный удел разум и понятливость; это заставляет думать, что наша душа небесного происхождения. Тупые и не поддающиеся учению умы появляются столько же против законов природы, как и всякие другие уроды и чудовища в физической природе, но таких бывает очень мало. Доказательством этого служит то, что дети подают иногда блестящие надежды, которые потом, с годами, исчезают; следовательно, не природа виновата, а недостаток воспитания служит тому причиной. Я согласен, что один имеет более ума, чем другой; это доказывает только, что один может сделать больше другого, однако не найдешь никого, кто бы не достиг чего-нибудь прилежанием.

​​Вообще есть основания полагать, что эпикурейские идеи продолжали существовать и среди прямых учеников Лоренцо Валлы. Среди них фигурируют Помпоний Лет (1428-1498), Платина (1421-1481), Николо Перотти (1429-1480) и Филиппо Буонаккорзи (1431-1496). И хотя строгой преемственности эпикуреизма здесь пока почти не обнаружено, она более чем вероятна, и поэтому стоит всё же поставить этих авторов "под карандаш" ✏️.

В 1465 году Помпоний основал в Риме кружок гуманистов «Римскую академию», где изучалась античная философия, подвергались критике средневековая схоластика и католическая церковь. Павел II, считая членов этой Академии заговорщиками и безнравственными безбожниками, арестовал их и закрыл их Академию; Помпоний бежал в Венецию, но был выдан папе, посажен в тюрьму и подвергся пыткам. При Сиксте IV академики вновь получили свободу, и Помпоний продолжал свою прежнюю деятельность. Уже в 1472-1473 годах Помпоний совершил путешествие по землям Южной Руси, впечатление о котором изложил в комментариях к «Георгикам» Вергилия. В историческом произведении «Цезари» изложил историю Римской империи и Византии с III по VII века. Таким образом писатель связанный с эпикурейским свободомыслием отметился даже на территории совр. Украины 🇺🇦. Особых деталей его учения мы не знаем, его сочинения не так уж легко доступны.

Но на счет его товарища Платины мы знаем несколько больше. Он известен историкам кулинарии как автор первого когда-либо напечатанного труда о кулинарии: «De honora voluptate et valetudine» (1470 г.) 🍲. Сама тематика уже сближает автора с вульгарным эпикуреизмом, не говоря уже об их общей антиклерикальной деятельности и известной преемственности от Валлы. Отчасти Платина и сам ссылается на Эпикура и говорит о необходимости умеренной трактовки удовольствий, как естественного нам божественного дара, который внес в нашу телесную организацию сам Господь (а он ничего не делает зря). Но в дополнение к эпикурейской ориентации, Платина подчеркнул преданность также и Пифагору. К 1475 году Платина был назначен главным администратором Ватиканской библиотеки (что отражено в картинке прикрепленной к этому посту) 🖼.

Николо Перотти, третий из известных учеников Валлы, также был в некотором роде спорщиком и участвовал в споре своего учителя против Поджо Браччолини, а в 1453 году даже подослал убийцу, чтобы убить Поджо (неудачно) 🔪. Также он открыто критиковал Домицио Кальдерини за его работу над "Эпиграммами" Марциала. Написанный им учебник по латинской грамматике, описанный Эразмом как «точный, но не педантичный», стал бестселлером своего времени, выдержав 117 изданий и продав 59 000 экземпляров в Италии, Испании, Германии, Франции и Нидерландах к концу века. Вместе с Помпонио Лето он создал версию перевода "Эпиграмм" Марциала в 1470-х гг. Еще одним его бестселлером стала впоследствии книга о Марциале. Как мы уже знаем, сам Марциал был писателем, наиболее близким к эпикурейской философии в своем поколении авторов.

Филиппо Буонаккорзи после покушения на папу с 1468 году умудрился бежать в Польшу 🇵🇱 (видимо к нему позже и ездил Помпоний). Из историй того же Помпония и содержания некоторых стихов Филиппо, он был гомосексуалистом. Несмотня на этом, в Польше он нашел работу у Львовского епископа Григория Санокского, местного гуманистического просветителя. Позже Буонаккорзи стал наставником сыновей польского короля Казимира IV Ягеллона и принимал участие в дипломатических миссиях. В 1474 году он был назначен королевским секретарем, в 1476 году служил послом в Константинополе, а в 1486 году стал представителем короля в Венеции. С восшествием на польский престол бывшего ученика Буонаккорзи под именем Иоанна I Польского его влияние достигло пика. Буонаккорзи отмечал в жизнеописании своего друга и единомышленника Григория Санокского: «Против Эпикура нельзя ни найти, ни сформулировать ничего убедительного».

Как говорит М.М. Шахнович обо всех 4-х упомянутых авторах, "по свидетельствам современников они были последователями Аристиппа и Эпикура, считали, что «всё ничего не стоит, кроме стремления к радостям и наслаждению», «отрицали всё божественное, то есть утверждали, что бога нет, и отрицали существование души», а также приняли имена эпикурейцев".

​​Помимо ссылок на Боккаччо и уже упомянутого Козимо Раймонди, эпикурейская традиция имеет и другие уходящие в средневековье корни. Она встречается в сочинениях теологов, интересующихся физикой, поскольку текста Лукреция в неполном виде ходили по рукам в нескольких рукописях ещё в IX-XII столетиях, и оставляли за собой следы в разных натурфилософских работах. Только как правило, в этих работах обращалось внимание на поэтическую и чисто-физическую добротность Лукреция и осуждалась его моральная философия. Обо всех этих случаях мы ещё поговорим отдельно. Фрагменты Эпикура вполне ходили в критической (!) литературе радикальных святош, которые невольно тем самым давали возможность читателям ознакомиться с учением еретика. Но также ещё с VI века по Византии и Европе бродило сочинение Диогена Лаэртского, и вполне возможно, что даже с эпикурейской 10-й книгой, хотя её вполне могли и цензурировать.

Эпикуреизм комплиментарно упоминается в поэзии Вагантов и в стихах английского поэта-гуманиста Джеффри Чосера (1343-1400 гг.). Мы ещё осветим все эти вопросы отдельно, возможно расширяя то, что уже есть в сочинении М.М. Шахнович (пока что мы следуем в основном ему), а здесь приведем стихотворение Чосера:

Не знал он отроду, что значит сплин.
Не мог бы он на жизнь коситься хмуро -
Был в том достойным сыном Эпикура,
Сказавшего, что счастлив только тот,
Кто, наслаждаясь, весело живет.

Среди множества вещей, которые следовало бы отметить в «Топике» черными камешками, я хотел бы обратить внимание лишь на два замечательных правила, которые преподносятся нам во второй книге. Первое правило гласит, что в споре мы должны выражаться двусмысленно. Итак, значит, истину следует окутать тьмой, чтобы она как-нибудь вдруг не засияла ярко. Второе правило гласит, что мы должны болтать все, что взбредет на ум, лишь бы не уступить противнику. Поэтому, говорит Аристотель, отвечающий не должен раздражаться, даже и соглашаясь с утверждениями, бесполезными для выдвинутого тезиса, и с тем, что кажется ему не имеющим значения; он соглашается, ибо в большинстве случаев спрашивающий приходит в большее замешательство, когда {соглашаются} со всеми такого рода положениями, и т. д.

Скажи на милость, разве так поступает любитель истины, или это скорее действия насмешника и бесстыдного софиста? Я не останавливаюсь здесь на том, что в восьмой книге Аристотель утверждает, будто доказательство следует рассматривать раньше, чем подлежащий обсуждению вопрос. Как будто бы не следует сначала уяснить себе вопрос, а потом уж искать средство для убеждения противника? Не останавливаюсь я и на том, что он учил при общении с толпой пользоваться не силлогизмами, а индукцией, а с диалектиками — не индукцией, а силлогизмами. Как будто бы, с одной стороны, плебей не чувствует силы силлогизма, а диалектик, с другой стороны, не может быть прижат к стенке соответствующей индукцией или перечислением частей? Я не останавливаюсь, далее, на том, что он называет неправильным то рассуждение, которое в своем заключении что-то прибавляет или убавляет. Как будто бы энтимема есть порочный вид доказательства? Ведь этим доказательством пользуются гораздо чаще, чем полной формой силлогизма.

(c) Пьер Гассенди — "Парадоксальные упражнения против аристотеликов"

​​Важный тезис, к которому я иногда прихожу снова и снова, и который решил записать в необработанном виде уже просто, чтобы был, хотя бы в качестве тезиса.

📗Эпикуреизм - это преодоленный разрыв между Просвещением и Романтизмом, их синтез (может быть как с превалированием первого так и второго). Или наоборот, просвещение и романтизм это лишь раскол единого эпикурейского миросозерцания, которое стало господствовать в XVIII веке.

Поясняю: В таком случае, стоит тем более рассматривать литературу так называемого "предромантизма" или "сентиментализма" - как уже готовый романтизм, как начало этого распада. Ведь литература этого этапа романтизма является зеркалом изменений в философии, результатом победы чувств над разумом, сенсуалистов (они же иногда зовутся эмпириками) над рационалистами, Локка над Декартом. Только в философии под чувствами имелись ввиду ощущения слуха, зрения, вкуса, запаха и тактильности; а литераторы начали работать с другими, более абстрактными и тонкими "чувствами". Но поскольку даже чувственная философия - остается философией, то она не может совершенно ни во что ставить разум. Она лишь подчиняла его чувственному, но считалась с ним, как с серьезным инструментом для познания.

Эпоха Просвещения - это тоже эпоха победы чувств над разумом, но именно Романтики довели эту победу до разрыва с самим Просвещением, понятым как особая целостность (при чем ставшей якобы предельно "рациональной", какая ирония). Но был-ли этот разрыв необходим? Может-ли Просвещение жить сообща с Романтизмом? Да, и прекрасно жило, в лице эпикуреизма, который романтики перестали понимать, как свою собственную философию. И даже больше того, классический эпикуреизм (не тождествен позиции группы ME) это и есть философия идеализации сельской жизни и эгалитаризма, которые проводили французские революционеры и отцы основатели США. Если бы разрыв не произошел (а он мог и не произойти), если бы эпикурейцы смогли верно отрефлексировать свою собственную традицию, тогда литераторам-романтикам не пришлось бы уйти в совершенный мистицизм. Однако, можно возразить, что тогда и литература романтизма не смогла бы стать такой разнообразной и потеряла бы в колорите. Конечно, но сам факт того, что синтез Просвещения и Романтизма возможен, и он уже имел практическое воплощение в эпикурейской философии - крайне важен для методологического переосмысления истории мысли.

Внезапный Эпикур.

Надо сказать, что автор гнёт крайне маргинальную тему, но лекция хороша (с) Котейников.

https://youtu.be/OpAjXvUvNnM

Небольшая публикация (читать здесь) по материалам книги М.М. Шахнович "Сад Эпикура", с попыткой кратко осветить историю западноевропейского эпикуреизма в "темные века" (между 300-м и 1300-м годами). Прямо примыкает к материалам про Козимо Раймонди. Немного позже мы попытаемся осветить историю эпикуреизма в арабской и иудейской традициях.