"Николай Островский, разбитый параличом, ослепший, испытывавший тяжёлые физические страдания, до последнего дня не терял радости жизни. Его письма к родным и друзьям неизменно пронизаны любовью к жизни и чувством счастья: «Я никогда не думал, что жизнь принесёт мне такое огромное счастье... Вся жизнь заполнена всепобеждающей радостью творчества. И кто знает, когда я был счастливее — юношей с цветущим здоровьем или сейчас?..» «Жизнь за моё упорство вернула мне счастье безмерное, изумительное, прекрасное...»"

(Б.М. Теплов, "Психология, учебник для средней школы", 1949 г от Р.Х.)

"Эпи­кур же гово­рит такое, что кажет­ся мне вовсе сме­хотвор­ным. Где-то он уве­ря­ет, что муд­рец, даже если его жечь на кост­ре или рас­пи­нать на кре­сте — что же? — вытер­пит, выне­сет, не сло­мит­ся? Кля­нусь Гер­ку­ле­сом, это слав­но, это само­го Гер­ку­ле­са достой­но! Но нет, наше­му твер­до­му и суро­во­му Эпи­ку­ру и это­го мало: его муд­рец даже в Фала­ридо­вом быке будет твер­дить: «Как при­ят­но! Как рав­но­ду­шен я ко все­му это­му!»"

(М.Т. Цицерон, "Тускуланские беседы", 45 г до Р.Х.)

“Вслед за некоторым голосами на Западе, многие и у нас философское движение с Канта (преимущественно канто-фихте-шеллинго-гегелевское направление) признавали за последовательное и крайнее развитие рационализма. Я не могу согласиться с таким взглядом. То, что лежит в основании этого периода – “Критика чистого разума” – дает в своем результате не возвышение, а принижение мысли под ярмо роковых и непонятных законов. И та система, которую считают апофеозой рационализма (гегелевская), на степень верховного разума возвела систему отвлеченных понятий, которые должны были господствовать сколько над бытием, столько же и над самодействительностью, живою мыслью; этой мысли отказано было даже требовать… основания их притязаний; все свое оправдание система высших понятий находила в особом (диалектическом) методе, который был прямым противоречием требования действительной мысли… Основную ошибку всего этого периода нужно искать вовсе не в чрезмерном возвышении, а прямо наоборот – в излишнем принижении действительной живой мысли”.

(М. Каринский, "Критический обзор последнего периода германской философии")

В XIX веке даже люди, которые ни в каком смысле не были материалистами, понимали, что немецкая классическая философия – это путь вникуда. Православный философ и логик Михаил Иванович Каринский (1840-1917) тому пример.

Назови Пифагора, Платона, Демокрита, назови также всех любителей истины и служителей мудрости, живших после,— наши аристотелики ни во что не ставят их всех в сравнении с Аристотелем. Более того, аристотелики так принижают и так презирают позднейших философов, что часто повторяют то, что сам Аристотель сказал о Платоне: Такого мужа не создадут последующие века. Если же ты возразишь им, что и этот муж был человеком той же породы, что остальные, а потому мог делать промахи, ошибаться, во многом сомневаться и многого не знать, и если они при этом не обвинят тебя в ереси и не будут призывать громы небесные на твою голову, то это поистине будет проявлением кротости с их стороны. Да и почему бы им так не поступать, если они называют Аристотеля гением и демоном природы и почитают его как некое высшее божество! Ведь они повторяют об Аристотеле то, что у Лукреция сказано об Эпикуре:

Богом он был, мой доблестный Меммий, поистине богом!
Он, кто впервые нашел ту основу разумную жизни,
Что называем теперь мы мудростью. Он, кто искусно
Жизнь из волнений таких и такой темноты непроглядной
В полную ввел тишину, озаренную ярким сияньем.

Однако, чтобы не слишком распространяться об этом, послушаем прежде всего того Комментатора, на которого мы уже ссылались. Ведь им представляется, что этот Комментатор как бы находится в более интимной близости с упомянутым божеством и голос его — это не голос смертного, когда он вещает со своего треножника следующее: Аристотель есть мерило и образец, которые природа изобрела, чтобы продемонстрировать высшее человеческое совершенство. И снова: Учение Аристотеля есть высшая истина, ибо его интеллект был вершиной человеческого интеллекта. Поэтому правильно говорят, что он был создан и дан нам божественным провидением для того, чтобы мы познали все, что может быть познано. В другом месте он делает следующий вывод: Тот факт, что мог существовать такой человек, — это скорее чудо, чем нечто человеческое. Но раз аристотелики так себя ведут, то кто же может теперь сомневаться в том, что вследствие этой рабской преданности учению Аристотеля они полностью лишились самого драгоценного — свободы философствования? Разве может у них оставаться даже тень этой свободы, если они с таким благоговением относятся к Аристотелю, что не смеют преступить очерченных им границ?

(c) Пьер Гассенди — "Парадоксальные упражнения против аристотеликов"

Часто, в интернете можно найти данную цитату Горького:

"Материализм - банкротство разума, который не может обнять всего разнообразия явлений жизни и уродливо сводит их к одной, наиболее простой причине".

На деле же, звучит она так:

"Некоторые из новорожденных индивидуалистов находили опору для себя в детерминизме системы Маркса.

Ярославский семинарист А.Ф.Троицкий, - впоследствии врач во Франции, в Орлеане - человек красноречивый, страстный спорщик, говорил:

- Историческая необходимость такая же мистика, как и учение церкви о предопределении, такая же угнетающая чепуха, как народная вера в судьбу. Материализм - банкротство разума, который не может обнять всего разнообразия явлений жизни и уродливо сводит их к одной, наиболее простой причине. Природе чуждо и враждебно упрощение, закон ее развития - от простого к сложному и сложнейшему. Потребность упрощать - наша детская болезнь, она свидетельствует только о том, что разум пока еще бессилен, не может гармонизировать всю сумму, - весь хаос явлений.

Некоторые с удовольствием опирались на догматику эгоизма А. Смита, она вполне удовлетворяла их, и они становились "материалистами" в обыденном, вульгарном смысле понятия. Большинство их рассуждало, приблизительно, так просто:

- Если существует историческая необходимость, ведущая силою своей человечество по пути прогресса, - значит: дело обойдется и без нас!"

(Максим Горький, "Время Короленко")

Почему слова, которые Горький вложил в уста персонажу-семинаристу передают как слова самого Горького — одному Термаганту известно. Чем-то это напоминает приписывание Сталину слов о том, что "смерть одного человека — трагедия, смерть миллионов — статистика", когда как эти слова употребляет Эрих Мария Ремарк в романе "Черный обелиск".

"Было бы величайшей ошибкой думать" (Ленин, ПСС, Т.42, с 74)

Хотя сам Аристотель поступал как подобает великим людям, аристотелики ему в этом не следуют. В самом деле, если мы бросим взгляд на всех знаменитых мастеров мудрости, то разве мы не увидим, что они всегда отворачивались от ходячих мнений и создавали свое собственное учение, которого они считали необходимым придерживаться, покинув дороги, протоптанные другими? Я не буду говорить обо всех тех великих умах, которые либо основывали новые школы, либо коренным образом преобразовывали существовавшие раньше, — это достаточно хорошо известно, так что об этом не стоит упоминать. Скажу лишь о самом Аристотеле, для того чтобы те, кто думает, что они во всем ему следуют, могли бы судить о том, подражают ли они ему на самом деле. Аристотель изучал философию под руководством Платона, которого весь тот век единогласно признавал божественным философом, Гомером среди философов (на самом деле нет. — А. Б.). Почему же Аристотель отважился так смело отступиться от взглядов своего учителя и выдвинуть положения, столь противоречащие учению Платона? Безусловно, потому, что он знал, что настоящий философ не должен быть в плену какого-либо мнения, а должен оставлять за собой свободу поисков чего-то более близкого к истине и ухватиться за это, если оно будет вдруг обнаружено.

Так мог ли Аристотель ожидать, что позднейшие поколения будут по отношению к нему руководствоваться иными нормами, чем те, которыми он руководствовался по отношению к Платону и к более древним мыслителям? Почему, спрашивается, самому Аристотелю можно было из стремления к истине отречься от своего учителя, а нам при наличии того же стимула нельзя от него отступиться? Ведь он и сам этого не требовал, ибо ему принадлежит следующая прекрасная мысль: Нам представляется наиболее правильным и необходимым, чтобы всякий человек, а в особенности философ, во имя истины отказывался от своих собственных взглядов. Эти взгляды могут быть близки и дороги не менее истины, но высший закон требует, чтобы истине было отдано предпочтение. Так разве те, кто так слепо следует Аристотелю, преданы его примеру и совету? Аристотель сам считал себя свободным отойти от Платона, аристотелики же не считают себя вольными расходиться во мнениях с Аристотелем. Тот был готов отречься от своих собственных мнений, эти же считают своим священным долгом защищать всеми своими силами и нервами чужое. Насколько же далеки они от того, чтобы быть истинными его подражателями! Право же, если бы oн сам жил теперь и увидел бы, что на слова его ссылаются слепо и то, что он некогда считал недостоверным, принимают за абсолютно бесспорное, как заклеймил бы он эту изнеженную дряблость, какую жалость испытывал бы он к этим малодушным людям, которые до того пали духом, что, словно младенцы, не могут уже принимать никакой пищи, если она предварительно не была разжевана кормилицей. Какое подтверждение нашел бы он тому, что засвидетельствовал где-то в своих сочинениях: Одни люди по природе своей свободны, другие же по природе своей рабы.

(c) Пьер Гассенди — "Парадоксальные упражнения против аристотеликов"

Великое было время.

F.

Четыре месяца назад Сергей Обломов снял видео про стоицизм, где убедительно показал, что этика стоицизма целиком опирается на его физику.

И действительно, ещё Диоген Лаэртский писал, что стоическая философия подобна яйцу, где физика — это желток, этика — белок, а логика — скорлупа.

О чем Обломов не сказал, так это о том, что логика стоиков построена на спекулятивных философских категориях, а потому, собственно, также является бесполезной, и также не работает без их физики.

В реальности, любые философские категории (стоические ли, аристотелевские или даже гегелевские) бесполезны, и создают только видимость знания, но не само знание.

Обломов защищает научный взгляд на вещи и говорит, что стоицизм нуждается в некой "ревизии" как раз в связи с необходимостью отбросить его предрассудки о природе. Мы поддерживаем данную инициативу.

Но говоря так, Обломов забывает, что в античности уже существовала школа с таким, научным пониманием природы, о котором было сказано в видео, и которая также имела свое учение о познании и свою этику. Речь конечно же про эпикурейцев.

Нет смысла переизобретать велосипед, так как очевидно, что такой "реформированный стоицизм" будет отличаться от эпикуреизма лишь названием. И это выглядит даже более ироничным, учитывая, что эпикуреизм исторически возник несколько раньше, чем стоицизм.

https://youtu.be/lCx8fBxLebs

“Не много значит в моих глазах авторитет Платона, Аристотеля и Сократа. Я был бы удивлен, если бы ты сослался на Эпикура, Демокрита, Лукреция или кого из атомистов и защитников атомов. А стоит ли удивляться, что те, кто выдумал “скрытые качества”, внутренние сущности, субстанциональные формы и тысячи прочих нелепостей – измыслили также призраков и привидения и поверили старым бабам, чтобы подорвать авторитет Демокрита”

(Бенедикт Спиноза, Письмо LVI к Гуго Бокселю)

​​"«Если мы станем выводить мировую схематику не из головы, а лишь посредством головы из действительного мира, выводить основы бытия из того, что есть, то нам для этого нужна не какая-либо философия, а положительные знания о мире и о том, что в нем совершается; и то, что при этом получается, опять-таки не какая-либо философия, а положительная наука... Затем, если уже нет никакой необходимости в философии, то нет необходимости и в какой-либо системе, даже в какой-либо естественной системе философии. Понимание того, что совокупность процессов природы находится в систематической связи, побуждает науку повсюду, как в частностях, так и в целом, раскрывать эту связь»

Этот автор, который дошел до «плоского упразднения всякой философии» и, забыв о формальной логике и диалектике, целиком заменил ее положительной наукой, не кто иной, как Энгельс".

(И. Степанов, «Диалектический материализм и деборинская школа»; цитируется Ф. Энгельс, «Анти-Дюринг»)

Мало кто знает, что знаменитый гуманист и христианин Эразм Роттердамский (1469-1536 гг.) был горячим поклонником и подражателем эпикурейского писателя-сатирика Лукиана из Самосаты, дружил с относительно левым писателем-утопистом Томасом Мором, и в 1533 году написал диалог "Эпикуреец", в котором попытался защитить Эпикура с точки зрения христианства.

(с) Значит, если эпикурейцы — это те, кто живет приятно, никто не может называться эпикурейцем с большим правом, чем святые и благочестивые.

Этот диалог мы и публикуем здесь по изданию сборника сочинений "Разговоры запросто" (публ. 1969 г.).

Между тем как свобода духа драгоценнее всякого золота и по природе своей все настолько стремится к свободе, что все живое и большая часть неодушевлённых предметов напоминают слова поэта, что необходима свобода, мы, люди, да еще вдобавок занимающиеся философией, — неужели мы столь низко пали, что будем всемерно и беззаветно прославлять это рабство? Заниматься философией под игом этого рабства, меж тем как философия обещает свободу, из которой возникает величайшее спокойствие духа, а потому и величайшее блаженство,— какая нелепость! Какое безумие! Природа дала нам свободный дух. Но так как из-за общения с толпой он уже почти с самой колыбели попадает в путы и оказывается связанным тысячей узлов, то философия обещала, что при ее помощи мы снова обретем свободу. И вот, когда следовало бы серьезно устремиться к мудрости, мы поступаем столь безрассудно, что налагаем на наш несчастный дух цепи и тяжкие оковы, заставляя его влачить жалкое рабство и привязывая его к стойлу, как вьючный скот. Разве это не полное безрассудство, что мы, испытывая радость каждый раз, когда освобождается от оков наша земная субстанция, т. е. тело, нисколько не ужасаемся тому, что наша лучшая, божественная и небесная, часть — я подразумеваю наш дух — в плену? Может быть, ни во что не надо ставить эту свободу, в которой, однако, все те, кто однажды ее обрел, находят для себя столь надежное убежище? Уж конечно, эти последние не станут усердствовать до пота, защищая мнения, которые им раньше нравились, ибо они с такой же готовностью могут от них отказаться, как разжать сжатые руки. Они ведь знают: человеческий ум настолько слаб, что, не обладая истинным познанием вещей, он строит о них лишь правдоподобные догадки. В силу этого такие люди ничего не защищают с упорством и высокомерием и считают, что Аристотель мог не меньше ошибаться, чем Пифагор или Платон; меж тем в тиши, в полном спокойствии духа они обдумывают, какое из противоположных мнений философов можно считать более близким к истине. Мучиться они предоставляют другим; сами же они, испытывая при этом большую духовную радость, чувствуют, что избавились от тех бурь, которые, как они видят, столь многих швыряют из стороны в сторону. Ведь

Сладко, когда на просторах морских разыграются ветры,
С твёрдой земли наблюдать за бедою, постигшей другого,
Не потому, что для нас будут чьи-либо муки приятны,
Но потому, что себя вне опасности чувствовать сладко.
Сладко смотреть на войска на поле сраженья в жестокой
Битве, когда самому не грозит никакая опасность.
Но ничего нет отраднее, чем занимать безмятежно
Светлые выси, умом мудрецов укрепленные прочно:
Можешь оттуда взирать на людей ты и видеть повсюду,
Как они бродят и путь, заблуждался, жизненный ищут.

(c) Пьер Гассенди — "Парадоксальные упражнения против аристотеликов"

Вообще без шуток, это реально краткий курс по всей "Этике" Алена Бадью за 3 минуты. Не благодарите, что сберег ваше время на прочтение.

​​Вообще глав. админ этой группы (ну я короче) историк по своей специализации. И отнюдь даже не историк философии. В 2014-16 годах, в небольшой группке из троих человек мы предприняли амбициозную попытку ревизии марксистской методологии, и до сих пор пользуемся ею. В двух словах, это ревизия обращавшая фокус внимания в пользу т.н. "производительных сил", в сторону технологического развития общества. Такая архимедова точка опоры серьезно перевернула всю формационную схематику и лучше согласовывалась с эмпирическими данными. Но мы делали это по наитию, собственными силами, опираясь исключительно на марксистские первоисточники.

Сейчас я сижу над составлением программной работы, которая в относительно кратком изложении покажет всю эту концепцию. Это нужно сделать в том числе для многих других статей (в т.ч. историко-философских). Но в этот раз решил всё таки немного проверить, насколько этот велосипед является велосипедом. И таки нашел кое-каких предшественников, которых теперь считаю необходимым изучить, чтобы и себя проверить, и им дать комментарии.

📗 В первую очередь это позднесоветский историк-китаист В.П. Илюшечкин (1915-1996), практически единственный в своем роде.
📙 Во-вторых это т.н. "левые акселерационисты", хотя и однобоко мыслящие и использующие центральную идею для радикальных политических выводов. Самые известные: Ник Лэнд (1962 г.р.), Ник Срничек (1982 г.р.).
📘 В третьих, это т.н. "постиндустриалисты", которые мыслят историю человечества глобальными технологическими эпохами, но наивно и по-утопически уже сейчас пытаются рисовать новую эпоху, с совершенно метафизическими принципами "за всё хорошее и против всего плохого". Самые известные: Э. Тоффлер (1928-2016) и Д. Белл (1919-2011).
📕 В четвертых, это т.н. "неоэволюционизм" в социологии, основными интересующими нас представителями которого являются: Лесли Уайт (1900-1975), Марвин Харрис (1927-2001), Дж. Ленски (1924-2015).
📔 В пятую очередь это т.н. "технологические детерминисты" разных видов, среди которых стоят внимания: Жак Эллюль (1912-1994), Уильям Филдинг Огборн (1866-1959), Чарльз Остин Бирд (1874-1948). Все эти последние, так или иначе зависели от идейного влияния классической институционалистской экономической школы и её основателя Торстейна Веблена (1857-1929), которую лично я котировал и раньше. А праотцом всей этой тематики в целом считается Карл Маркс, хотя марксисты это оспаривают.

Все эти материалы я теперь и буду в приоритете рассматривать, поэтому ближайшее время тематика паблика снова будет исторической. Хотя это не исключает отдельных философских ревизий и вкраплений чистого эпикуреизма.

1) В статье "Маркс не понимает греков" говорим несколько слов о проблемах классической историографии, с её некритическим принятием "авторитетных" источников. На частном примере творчества Ксенофонта.

2) В статье "Марксизм-ксенофонтизм" рассматриваем косвенно связанную тему, на сей раз про знаменитое "доказательство" тотального господства рабовладения, с превалированием рабов над свободными 3 к 1.

Лисий из Тарса, эллинистический философ по-видимому уже II века до н.э., которого упоминает Афиней в качестве философа-эпикурейца:

"Избранный однажды от сограждан «венценосцем», то есть жрецом Геракла, он отказался оставить должность и, скинув гиматий, надел пурпурный хитон с белыми полосами, облачился в дорогой военный плащ, обулся в белые лаконские сандалии и покрыл себе голову золотым лавровым венком, сделавшись тираном. Потом он распределил имущество богатых между бедными, убив многих из тех, кто не захотел расстаться со своим добром по-хорошему".
(Афиней, Пир Мудрецов, V. 215.).

Здесь также стоит вспомнить и про Диогена из Тарса, эпикурейца, занимавшегося вопросами искусства. А также про Диогена из Эноанды, с его эгалитарным "леваческим" проектом земельной реформы и философского просвещения; и Аристиона, поднявшего вооруженное восстания в Афинах. Из Тарса (помимо апостола Павла, жившего уже явно позже) происходила также и целая плеяда филосфоов-стоиков.

Например: Антипатр Тарсийский (II в. до н. э.) — древнегреческий философ-стоик, учитель Панетия (повлиявшего на римскую идеологию имерства в кружке Сципиона) и стоика Гая Блоссия (идеолога реформ Гракхов, участника рабовладельческого восстания в Пергаме). Его современник Архедем из Тарса конкретизировал стоическую этику формулой: «жить, исполняя все надлежащее». Из Тарса также происходил и ученик Хрисиппа - Зенон Тарсийский (II в. до н. э.). Из более поздних стоиков можно выделить Афинодора Кордилиона (I в. до н. э.), бывшего хранителем библиотеки в Пергаме, и учителем знаменитого суицидника Катона Младшего. Также отсюда родом и Афинодор (74 г. до н. э. — 7 г. н. э.), ученик Посидония и учитель молодого Октавиана Августа во время его пребывания в Аполлонии.

Но кроме стоиков можно отметить и наличие риторской школы в Тарсе, известно что отсюда родом происходит ученик Карнеада (скептическая академия, родственная эпикурейцам того времени) - Хагнон из Тарса. Вполне в эпикурейском стиле он, будучи ритором, критиковал риторику, не считая её искусством.

Чтят бродяги-школяры бредни Эпикура.
Голодранцам дорога собственная шкура.
Бочек пива и вина алчет их натура.
Ах! Студента полюбить может только дура.

(с) поэзия Вагантов, "Флора и Филида".

Начинаем наш "крестовый поход" по теоретическим предшественникам с В.П. Илюшечкина и одной из его статей ещё советского периода (не позже 1978 года), где вкратце описывается методологический подход автора. Начинается она с вопроса общего и единичного, где В.П. выводит промежуточную категорию "особенного". Для наглядности можно сказать, что среди крайностей индивид (единичное) и общество (общее), выделяется особенное, например как "партия либералов" (особенное). Нормальная общественная наука, как правило изучает именно это особенное, хотя здесь и подчеркивается, что это "особенное" является скорее составной частью чего-то общего, т.е. несмотря на всю свою специфику, проявляется в чем-то более глобальном (например в вопросе "партий" вообще). Этот пример я выдумал сам, но суть должна быть понятна, В.П. хочет уйти от дилеммы двух стульев, как от надуманной. Его собственные примеры ближе к истории, где он пытается сказать, что несмотря на специфику и особенности древнего Рима и древнего Китая, их объединяет нечто более важное и общее.

В.П. как бы заявляет нам, что классический марксистский истмат-пятичленка это как раз методология "особенного", т.е. конкретных форм организации общества, а не анализ "общего", т.е. общества как такового в определенном временном срезе. Это последнее (т.е. "общее") предполагается необходимым минимумом для совершения гегелевского "восхождения от абстрактного к конкретному" 📉, оно необходимо, чтобы вообще правильно понять специфику особенного. Здесь В.П. одновременно с похвалой классического истмата, также пытается и закинуть удочку наперед, сказать что без понимания специфики аграрной эпохи вообще, невозможно понять и действительное своеобразие классических "рабовладения" и "феодализма", если вообще пытаться о них говорить.

Илюшечкин в отдельном порядке рассматривает историю создания формационной "пятичленки", и показывает умозрительный и совершенно не-эмпирический её характер. Ссылаясь на Келлера (1634-1706), Сен-Симона (1760-1825), деятелей ВФР (Тюрго, Барнав, Кондорсе), а также О. Конта (1793-1857) он показывает, что изначальные разделения на "дикость-варварство-цивилизацию", "молодость-зрелость-старость", "древность-средневековье-модерн" - это только модные в те далекие времена концепции, не имеющие никакой реальной эмпирической основы. Но именно на их базе и была выстроена специфика марксистских взглядов на истмат. И проблема была скорее в общей незрелости исторической и археологической науки того времени. Маркс просто скопировал мейнстримные схемы, не особо заморачиваясь. Историческая несостоятельность "пятичленки" на этих примерах показана в исполнении В.П. лучше, чем где либо до и после этого. Выдавая "особенное" Европы за классические эталонные образцы (т.е. за "общее", а все остальные равнозначные с ним явления из других регионов за "особенное", хотя на деле это один категориальный уровень), Маркс шел по пути позитивиста Конта, и сильно искажал глобальную историческую картину. Ведь с таким же основанием можно было бы "эталонизировать" и не-европейские "особенные" проявления внутри одной и той же эпохи, изменив тем самым и всю картину в целом.

(с) 📝 "Несообразности возникают в силу того, что первобытнообщинный, капиталистический и коммунистический способы производства определяются по основным ступеням развития производительных сил и свойственным им типам производственных отношений, которые, в свою очередь, определяются по господствующим типам собственности на средства производства, а рабовладельческий и феодально-крепостнический "способы производства" - по господствующим формам частнособственнической эксплуатации (с всевозможными натяжками для огромного большинства обществ). Но в основе определения способов производства должен лежать один монистический принцип, иначе историческая социология будет не наукой, а собранием противоречивых постулатов".

​​Дальше В.П. показывает специфику исторического подхода Маркса, которая идет вразрез со схематикой его предшественников. Она даже рушит и саму эту схематику, если будет использована полноценно. Теперь В.П. настаивает на том, что Маркс не просто постулировал юридические формы зависимости, как главный маркер различия эпох в истории, но считал фундаментом "связь производительных сил и производственных отношений". Советский истмат затушевывает роль производительных сил, и вводит их в оборот только относительно капитализма. Хотя этот принцип должен применяться всегда. Однако и сам В.П. ограничен в своих попытках отстоять и оживить именно классический истмат. Например, он пытается сказать, что наемный труд существовал всегда, но именно "капиталистическим" он стал только сравнительно недавно, поэтому в формах эксплуатации важнее смотреть на феномен самой прибавочной стоимости, а не на форму наемного труда. Именно поэтому он пытается определять две эпохи (добуржуазную и буржуазную) не на основании земельной и промышленной собственности как доминанты. Он пытается разделить их по специфике эксплуатации, разделяя их на (1) рентную и (2) прибавочно-стоимостную. И основными классами аграрного общества получаются рентополучатели и рентоплательщики (в разных специфических формах), а городские классы оказываются только "прослойкой", а не полноценными классами общества, борьба которых и привела к смене глобальной экономической формации. Здесь В.П. не отличается от классического марксизма.

Это краткий пересказ статьи, прикрепленной по этой ссылке. В деталях она гораздо интереснее, так что советуем к прочтению.

Работа нашего подписчика.

Я не хотел бы, правда, чтобы кто-нибудь меня освистал, как освистывают люди с тонким слухом сфальшивившего музыканта, за то, что будто бы я таким образом развенчиваю достойную уважения древность. Я ведь знаю, как мы должны ценить древних, особенно тех, кто удостоил нас своей помощи, оставив нам свои открытия, и потому, если даже они и ошибались, все равно имеют право требовать по отношению к себе той же благожелательности, какую они проявили к потомкам. В конце концов я не могу заставить себя привыкнуть ценить заслуги в зависимости от давности и перестать думать о том, что все древнее было некогда новым. Разве только надо допустить, что через несколько десятков тысяч лет (если мир еще будет существовать) не будет наконец считаться древним то, что в наш век представляется нам новейшим. Поверь мне, природа всегда остается одной и той же, и если некогда у нее были силы для создания великих гениев, то они есть и теперь, и в будущем их окажется достаточно, чтобы производить гениев, которые ни в чем не уступят древним.

Почему бы и нет? Позднейшие умы всегда имеют возможность блеснуть ярче своих предшественников: с одной стороны, они могут знать все то, что было исследовано до них, с другой стороны, они могут на основании опыта или благодаря собственному размышлению прибавить к этому кое-что новое. Это проще простого, ибо, как сказано в «Поговорках» , ничто вообще не бывает совершенным с самого начала, но все, что имело начало и первооснову, может со временем совершенствоваться. Вот почему, если мы станем думать, что природа производит уже не людей, а одних лишь бессмысленных обезьян, если мы станем смотреть на себя как на карликов, а древних станем почитать, словно каких-то гигантов, то в конце концов именно так и будет. Но причиной этого будет не какая-то слабость природы, а скорее наш несправедливый приговор самим себе. Ведь природа была бы не менее щедра по отношению к нам, чем по отношению к древним, если бы мы только пожелали старательно и: добросовестно трудиться, если бы мы более внимательно взвешивали не только то, что превышает наши силы, но и то, что нам по плечу. В самом деле, если бы мы так же усердно трудились, как древние, мы поднялись бы значительно выше их и при их помощи выросли бы в конце концов когда-нибудь в некую гигантскую силу. Вот почему я призываю, как уже призывал и буду призывать снова и снова (если только кто-нибудь из философов соблаговолит меня слушать): будем стараться, будем работать, внесем свою лепту и мы! Ибо, хотя достичь полной истины невозможно, мы все же, может быть, добьемся чего-нибудь более близкого к ней и более ей подобного. Надо дерзать и мужественно идти вперед, особенно в таком серьезном деле, в котором достижение одной лишь вероятности считалось некогда великими философами прекраснейшей наградой.

(c) Пьер Гассенди — "Парадоксальные упражнения против аристотеликов"