​​Наткнулся на статью умеренно-консервативного ресурса RusHist про Луция Вера: http://rushist.com/index.php/greece-rome/2524-imperator-mark-avrelij#c4

И весьма симптоматично, что её авторы говорят о братьях соправителях: "все результаты забот этого императора об улучшении государственного быта и поднятии нравственности разрушал Луций Вер дурным примером своей жизни. Марк Аврелий и его соправитель были совершенной противоположностью один другому: они как будто были представителями крайнего развития правил тех двух философских школ, между которыми делилось тогда большинство образованных римлян, один – #стоицизма, другой – #эпикуреизма".

Марк Аврелий был человек точного исполнения обязанностей, заученных по книгам, Луций Вер – человек, наслаждавшийся жизнью. При Адриане и Антонинах владычествовала мода на ученость, и Луция Вера усердно учили, но учение не шло ему на ум. Ему больше нравились развлечения. Он любил бывать на играх цирка, на гладиаторских боях, пировал с веселыми приятелями до поздней ночи. Потому Антонин Пий держал его на втором месте, выдвигая Марка Аврелия вперед".

​​Что же на счёт "Сатирикона" в исполнении Федерико Феллини, то в сравнении с версией Полидоро - он снят гораздо качественнее, что видно даже невооруженным взглядом; но в то же время этот фильм гораздо менее реалистичен. Декорации в фильме выглядят будто они взяты из потустороннего мира или фильма уровня "5-го элемента", а персонажи гораздо экспрессивнее и "театральнее" себя ведут, и всё это вместе создает ощущение гипертрофированной бутафории. Конечно, это не главное, и частично эти приемы направлены для создания символистических отсылок, только ни сами не имеют особой ценности, ни оригинальному сюжету на пользу не идут.

Сюжет при этом выходит таким же разорванным, как и у Полидоро, и даже более сильно. И хотя некоторые вставки из оригинальной книги, Феллини решает повторять почти дословно, даже это ощущается совершенно лишним. Так, например, в начале фильма, чтобы ввести в сюжет поэта Эвмолпа - нам сразу после сцены с природной катастрофой начинают показывать некую картинную галерею, где гуляет главный герой (Энколпий), и введенный новый персонаж начинает цитировать "Сатирикон" просто на пустом месте, без никакой сюжетной подводки. Он должен говорить для сюжета - он говорит. Должен начаться пир у Трималхиона? Он начинается, без никаких объяснений, почему здесь и сейчас, и почему все персонажи вдруг на него попали. И когда Феллини не цитирует Петрония напрямую, то диалоги в фильме практически отсутствуют; более половины сюжетного времени мы слышим только глупый маниакальный смех окружающих персонажей и главных героев, видим сумасшедших людей, бои карликов и другие вакханалии. Эротические сцены с обнажёнкой, отрубленные руки и головы, сцены каннибализма. Даже один из главных героев (Аскилт) как будто и нужен лишь для того, чтобы мы не переставали ощущать отвращение от его нарочито безумного выражения лица.

И снова таки, что характерно, "Пир" в версии Феллини также намного ближе к книжному оригиналу, чем у Полидоро. Но второй смог передать атмосферу пира гораздо и гораздо лучше, чем Феллини. Что в сцене "Пира", что во всех остальных, Феллини берет самые нелицеприятные стороны из Петрония и делает фильм максимально отвратительным. Кроме того, он вставил в сюжет самостоятельно куда больше сцен, и все они не имеют никакого сюжетного смысла, кроме как желания шокировать публику (введением сцены с обнаженным юношей-гермафродитом, например). Всё это подано настолько разорвано, что даже начало фильма начинается сразу с середины оригинального сюжета, без всякой экспозиции.

В общем, несмотря на некоторые преимущества самой картинки, фильм вышел не в пример хуже, чем версия Полидоро, и не заслуживает даже оценки в 3/10, которую я ему оставляю. Хвалить этот фильм можно только при желании хвалить любой абсурд и выдавать это за хороший вкус, делая из этой картины постмодернистский перформанс, да и оценивая её соответственно. По-видимому хорошие отзывы на фильм держатся всецело на авторитете самого имени Феллини, так и на желании зрителей находить там что-то сложное и "не от мира сего". Но в сухом остатке, это просто никудышная около-театральная постановка, перенесенная в кинематограф.

​​Вот и закончилась затянувшаяся (почти весь август 2021) "Петрониана".
Для дальнейшего удобства пользования, составлю небольшой список связанных постов. Основной материал, это конечно же наша статья про Петрония и его эпикурейские мотивы.

Переведенные материалы из западной историографии:
Патрик Джерард Уолш - "Был ли Петроний моралистом?".
Патрик Крагелунд - "Эпикур, Приап и сновидения у Петрония".

Некоторые фрагменты из "Сатирикона":
Жалобы Петрония о продажных судах и бедах бедняков.
Эпикур, отец правды, защищает право человека на любовь.
Божественный Эпикур осуждает чепуху о вещих снах в остроумнейших речах.
Танцующий скелет на пиру Трималхиона.
Трималхион шутит про петушков.
Завещание Трималхиона своим рабам.
Carpe Diem от Трималхиона.
Секст Проперций упоминает ученого Эпикура и изящного Менандра.

Экранизации романа:
Фильм "Сатирикон" 1969 года, авторства Полидоро.
Фильм "Сатирикон" 1969 года, авторства Феллини.
Мини-рецензия на экранизацию Полидоро + фрагмент с конфликтом героев и неизвестного стоика.
Мини-рецензия на экранизацию Феллини.
Рассуждения подписчика Петра Ефимовича про эпикурейские (петронианские) мотивы "сенатора Гракха" из фильма "Спартак" 1960 года.

Главные герои следующей нашей статьи - Гай Цильний Меценат (68 - 8 гг. до н.э.) и Марк Випсаний Агриппа (63 - 12 гг. до н.э.). Эти люди стали крупнейшими покровителями искусств своего времени, компенсируя все недостатки Октавиана Августа и создавая Риму тот грандиозный облик, к которому мы все так привыкли. Но интереснее всего то, что Меценат был поклонником философии эпикуреизма и косвенным образом пропагандировал эту философию через членов своего кружка, которые в разное время и в разной степени также интересовались Эпикуром.

Читать статью - здесь.

​​Знаменитая история из "Жизнеописания Пирра" авторства Плутарха:

При Пирре находился некий фессалиец, по имени #Киней, человек отличного благоразумия, который был слушателем Демосфена и, казалось, один из всех тогдашних ораторов сохранил некоторое подобие силы и великих способностей афинского оратора. Будучи употребляем Пирром и посылаем в разные города, он подтвердил Еврипидово мнение: «Речи могут произвести то же, что сила и оружие».

Пирр говаривал, что более городов покорено словами Кинея, нежели его оружием. По этой причине он имел великое к нему уважение. Киней, видя тогда Пирра в готовности устремиться на Италию, завел с ним, в свободное время, следующий разговор:

— «Говорят, Пирр, что римляне весьма воинственны и обладают многими храбрыми народами. Если бог поможет, и мы покорим их, то какую выгоду получим от этой победы?».
— «Ты спрашиваешь, Киней, о деле очевидном. По покорении римлян ни один из тамошних греческих и варварских городов не будет в состоянии нам противостать. Тогда будет в руках наших вся Италия, коей пространство и силу, равно как и храбрость ее жителей, может не знать кто-нибудь другой, но не ты».
— Киней, несколько позадумавшись: «Государь, а что мы будем делать, покорив Италию?».
— Пирр, не догадавшись еще о его намерении, отвечал ему: «Близка от нас Сицилия; сей счастливый и многолюдный остров простирает к нам руки — это самая легкая добыча! После смерти Агафокла везде царствует мятеж, безначалие в городах и неистовство демагогов».
— «Это правда, — сказал Киней, — но с покорением Сицилии будет ли конец нашему походу?».
— «Дай лишь бог успех и победу в предприятиях наших! — отвечал Пирр, - все это только приступ к великим делам. Кто возможет удержаться от завоевания Ливии и Карфагена, который так близок? Ты знаешь, что Агафокл, выйдя из Сиракуз скрытно и с немногими кораблями переплыв море, едва их не покорил. Впрочем, что нужды сказывать, что по покорении нами всего этого никто из презирающих нас ныне врагов не осмелится нам противоречить?».
— «Без сомнения, никто, — отвечал Киней, — разумеется, что с такими силами можно взять опять Македонию и спокойно обладать Грецией, но когда все это будет в нашей власти, что тогда будем делать?».
— «Тогда, — сказал Пирр усмехнувшись, — тогда, друг мой, мы ничего не будем делать; будем пить всякий день, веселиться и утешаться приятными беседами».
— Когда Киней привел Пирра на то, чего он хотел, то сказал ему: «Кто же мешает нам, государь, если только мы того хотим, теперь же пить и веселиться и наслаждаться покоем? У нас все это есть, и мы можем спокойно пользоваться тем, к чему стремимся с пролитием крови, с великими трудами и опасностями, делая другим великое зло и сами претерпевая великие бедствия».

Этими словами Киней причинил неудовольствие Пирру, но не переменил его мыслей. Хотя он знал, какое счастье покидает, но не мог оставить прельщавшей его надежды.

​​Валерий Максим (1в. н.э.) рассказывает о первоначальном знакомстве римлян с учением Эпикура ещё во времена Пирровой войны. Cначала он показывает "добродетельного персонажа" по имени Марк Курий, который не брал себе ничего из военной добычи и вообще не любил богатство, а любил только доблесть. И который "предпочитает командовать богатыми, чем самому быть богатым", и вообще благодаря этому в войнах побеждает и вообще раньше наши предки были "ухх, не то что сейчас". И после такой экспозиции следует текст:

"Того же мнения придерживался и Фабриций Лусциний. В свое время он был первым по должности в государстве, а по имущественному положению равнялся последнему бедняку. Самниты, бывшие все его клиентами, прислали ему десять фунтов меди и пять фунтов серебра, да ещё десять рабов, а он отправил всё назад в Самний. В этой доблестной сдержанности он стал богатым без денег, которые лежали бы без всякого применения, потому что богатство его заключалось не в огромных владениях, но в умеренных желаниях. Так и не получила его семья ни бронзы, ни серебра, ни рабов от самнитов, зато снискала среди них славу.

Обеты Фабриция вполне согласовывались с отвергнутыми дарами. Он прибыл послом к Пирру и услышал от Кинея из Фессалии, что у афинян в большом почете какой-то мудрец, убеждающий, что не следует людям ничего желать, кроме удовольствия. Он счёл это ужасным и взмолился, чтобы эта мудрость перекочевала к Пирру и самнитам. И пусть афиняне восхваляют своё учение, но благоразумный муж скорее предпочтет отвращение Фабриция наставлениям Эпикура. Что и подтвердилось: город, поставивший во главе удовольствие, утратил самую большую империю, а город, полюбивший труд, напротив, её обрел; первый не сумел сохранить свободу, второй смог её даже даровать".

​​Пример одной из лучших попыток Маркса писать в мрачном, "кладбищенском" стиле. Вообще в целом можно смело относить Маркса к поэтам "Немецкого романтизма".
В частности, стоит отметить Гофмана, на которого Маркс однажды посреди сочинения сделал прямую ссылку. И Зольгера, с его произведением "Эрвин", которое Маркс пристально штудировал. Не говоря уже о том, что в Бонне он имел возможность лично слушать лекции профессора Шлегеля.

​​Это искусство, совершенно бесполезное и, по моему мнению, прямо противоположное подлинным путям к знанию, до сих пор выступало под похвальными и почтенными названиями «утонченность» и «проницательность»; его одобряли школы, его поощряла некоторая часть ученого мира. И не удивительно, что философы древности (я имею в виду спорящих и вздорящих философов, которых остроумно и не без основания осуждал Лукиан), а затем схоласты, стремясь к славе и почету за свои великие и всеобъемлющие познания, претендовать на которые гораздо легче, чем действительно их приобрести, нашли очень удобным прикрыть свое невежество искусным и необъяснимым сплетением запутанных слов и возбудить в других восхищение к себе с помощью непонятных терминов, которыми тем более легко породить изумление, что понять их невозможно. Между тем вся история показывает, что эти глубокие ученые были не умнее и не полезнее окружающих их людей и принесли очень немного выгоды человеческой жизни и тому обществу, в котором они находились, если только не считать делом, полезным для людей и достойным похвалы и награды, изобретение новых слов без новых вещей, к которым можно было бы применять их, запутывание и затемнение смысла старых слов и порождение таким образом всяких сомнений и споров.

(с) Джон Локк — "Опыт о человеческом разумении"

Автор статьи: Джон Фергюсон (Бирмингем), рецензировано и дополнено Джексоном П. Хэршбеллом (Миннеаполь, Миннесота). Ну а похабный перевод выполнен администрацией группы Modern Epicurean. Ссылки на источники и прочие детали специально опущены, по окончанию этого цикла статей — будет опубликован сведенный воедино PDF документ, включающий эти пропуски.

Читать здесь.

​​Кто без пороков родится? Тот лучше других, в ком их меньше.
Но снисходительный друг, как и должно, — мои недостатки
С добрыми свойствами, верно, сравнит, и склонится лишь к добрым.
Если их больше и если он сам дорожит моей дружбой —
Ибо тогда ведь и я на тех же весах его взвешу.
Если ты хочешь, чтоб друг у тебя не заметил нарыва,
Не замечай у него и прыщика. Кто снисхожденья
Хочет к себе самому, тот умей снисходить и к другому!
В самом деле: уж ежели гнев и пороки иные
Мы, глупцы, не умеем из душ истребить совершенно,
Что же рассудок с своими и мерой и весом? Зачем же
Он не положит за все соразмерного злу наказанья?..
Если б кто распял раба, со стола относившего блюда,
Лишь за проступок пустой, что кусок обглоданной рыбы
Или простывшей подливки он, бедный, дорогой отведал, —
Ты бы сказал, что безумнее он Лабеона. А сам ты
Сколько безумнее, сколько виновнее! Друг пред тобою
В самой безделке пустой провинился, — а ты не прощаешь,
Словно злопамятным хочешь прослыть; а ты, ненавидя,
Все убегаешь его, как должник убегает Рузона,
К дню платежа не успевший собрать ни процентов, ни суммы
И обреченный, как пленник, внимать его нудным рассказам!
Друг мой столовое ложе мое замарал; или чашу
Древней работы свалил со стола; или с блюда цыпленка
Взял, хоть он был предо мной; так неужто за это на друга
Я осержусь? Да что ж я бы сделал, когда б обокрал он,
Тайну бы выдал мою или мне не сдержал обещанья?..
Те, для кого все проступки равны, все равно не сумеют
В жизни так рассуждать: против них и рассудок и опыт,
Против них, наконец, и мать справедливости — польза!
В те времена, когда из земли поползло все живое,
Между собою за все дрались бессловесные твари —
То за нору, то за горсть желудей кулаками, ногтями,
Палками бились, а там и мечами (нужда научила!),
Вплоть до того, как они для вещей имена подыскали.

(с) Гораций Флакк - "Sermones" I, III, 68-102

​​Развернутая версия идеализированной истории про презрение Фабриция к Эпикуру, но уже за авторством Плутарха:

"После этого к Пирру отправилось из Рима посольство вести переговоры о пленных, и среди послов был Гай Фабриций, человек крайне бедный, но доблестный и воинственный, чье слово, как утверждал Киней, было для римлян решающим. Пирр наедине дружелюбно убеждал его принять в подарок золото, уверяя, что дает ему деньги не в награду за позорную измену, а просто в знак дружбы и гостеприимства. Фабриций отказался, и Пирр в тот день ничего больше не предпринял, но, желая поразить римлянина, никогда не видавшего слона, приказал на следующий день во время переговоров поставить самое большое из этих животных позади послов, скрыв его занавесом. Так и было сделано: по знаку царя занавес отдернули, слон неожиданно протянул хобот над головой Фабриция и оглушительно затрубил. Но тот спокойно улыбнулся и сказал Пирру: «Право, сегодня вид этого чудовища смутил меня не больше, чем вчера — золото».

Во время пира они беседовали о разных предметах, но больше всего — о Греции и её философах, и Киней, случайно упомянув об Эпикуре, рассказал, что говорят его ученики о богах, государстве, о цели жизни: её они видят в удовольствиях, избегают государственной деятельности, ибо она лишь нарушает и отнимает счастье, а божеству, чуждому гнева и милосердия, не заботящемуся о наших делах, они приписывают жизнь праздную и полную наслаждений. Киней ещё не кончил рассказывать, как Фабриций вскричал: «О Геракл, если бы и Пирр, и самниты придерживались этого учения, пока воюют с нами!» Пирр был поражен его бескорыстием и благородством и ещё больше укрепился в желании стать союзником Рима, а не воевать с ним. Фабрицию же он предложил, если тот добьется заключения мира, уехать вместе с ним и быть первым среди его приближенных и полководцев. Но, как рассказывают, тот спокойно ответил: «Ведь это невыгодно для тебя, царь: те, кто теперь дивится тебе и чтит тебя, захотят иметь царем меня, едва узнают мой нрав». Таков был Фабриций".

​​Спросить тебя — с чего же, вонь столетняя,
ослаб я так? Когда в твоем
один чернеет зуб во рту? Старушечий
иззубрен лоб морщинами?
Зияет раной гнусной зад иссушенный,
коровий, кровоточащий?
Но жжет и дразнит все же грудь, обвисшая
как вымя лошадиное,
живот твой дряблый, бедра над распухшими
ногами сухомясые.
Блаженна будь! Умрешь — потащат вслед тебе
картинки триумфальные.
Жемчужин пусть таких под грузом верная
супруга не покажется.
Ведь стоиков книжонки на подушечках
атласных любят нежиться?
Не меньше неуч-член стоит неграмотный,
иссякнет так же консульский —
его чтоб оторвать от чрева чванного
трудить придется ртом тебе.

(c) Гораций Флакк - "Эподы", 8

Источник: Стоиков книжонки. — Указание на образованность старухи (в большей степени, очевидно, на претензию на образованность), и, вероятно, одна из деталей по которой в кругу Горация адресат Эпода должен был идентифицироваться. Греческий стоицизм (Древняя и Средняя Стоя) во время Горация был очень модным, и старуха, как представитель высшего класса, должна была в нем «разбираться».

Каковы бы ни были твоя знатность, богатство, образованность, в положении в которое ты поставила себя своей жизнью от тебя более ничего не требуется и не ожидается. Смысл заключительного содержания: 1) подлинная сущность человека не может быть скрыта никакой внешней ученостью; 2) за большие претензии необходимо уплачивать большую цену; 3) от человека всегда требуется и ожидается то что соответствует его истинной сущности. ○ Порфирион, к Эподам, VIII 17:

Какой смысл тебе выставлять напоказ свою образованность, когда она не поможет тебе поддержать [в эрекции мой член, который букв не знает и науками не занимается...].

​​Лишь тот живет хозяином сам себе
И жизни рад, кто может сказать при всех:
«Сей день я прожил! Завтра — тучей
Пусть занимает Юпитер небо

Иль ясным солнцем,— все же не властен он,
Что раз свершилось, то повернуть назад;
Что время быстрое умчало,
То отменить иль не бывшим сделать.

Фортуна рада злую игру играть,
С упорством диким тешить жестокий нрав:
То мне даруя благосклонно
Почести шаткие, то — другому.

Ее хвалю я, если со мной; когда ж
Летит к другому, то, возвратив дары
И в добродетель облачившись,
Бедности рад я и бесприданной.

(с) Гораций Флакк - "Оды", 3, 29

​​Или стремится поэт к услаждению, или же к пользе,
Или надеется сразу достичь и того и другого.
Кратко скажи, что хочешь сказать: короткие речи
Легче уловит душа и в памяти крепче удержит,
Но не захочет хранить мелочей, для дела не нужных.
Выдумкой теша народ, выдумывай с истиной сходно
И не старайся, чтоб мы любому поверили вздору,
И не тащи живых малышей из прожорливых Ламий.
Строгих полки стариков в стихах лишь полезное ценят;
Быстрые всадники знать не хотят никаких поучений;
Всех соберет голоса, кто смешает приятное с пользой,
И услаждая людей, и на истинный путь наставляя.
Книга такая плывет за моря, приносит доходы
Для продавца, а творцу дарит долголетнюю славу.

(с) Гораций Флакк - "Ars poetica", 345

​​Также и эпикуреец Гермон был там. Едва лишь он вошел, как тотчас стоики насупились и отвернулись от него, и было очевидно, что они гнушаются им, словно он какой-нибудь отцеубийца, проклятый человек.
...
Затем возникло сомнение: должен ли впереди лежать стоик Зенофемид, по преклонному возрасту, или Гермон-эпикуреец, как жрец владык-Диоскуров и представитель одного из знатнейших семейств в городе. Зенофемид, однако, разрешил это заблуждение, заявив: «Аристенет, ты меня на второе место положишь, после этого вот мужа, — затем, чтобы не сказать ничего худшего, — эпикурейца: я уйду и покину твой пир». Тотчас Зенофемид подозвал своего слугу и, казалось, собрался уходить. Но Гермон сказал: «Получи, Зенофемид, первое место! А только, оставляя в стороне все прочее, ты должен был бы дать мне место, как жрецу, даже если ты совершенно презираешь Эпикура».

«Смеялся я на это, — возразил Зенофемид, — жрец из эпикурейцев!» — и, сказав это, он возлег, а после него все-таки лег Гермон; потом перипатетик Клеодем, затем Ион и за ним жених, потом я, подле меня Дифил, за Дифилом его ученик Зенон, далее ритор Дионисодор и грамматик Гистией.
...
Дело в том, что спор, возникший между Зенофемидом и Клеодемом, не прекратился от того, что между обоими противниками очутился Аристенет. Напротив, Клеодем продолжал: «Сейчас довольно мне изобличать ваше невежество, завтра же я отомщу вам надлежащим образом. Итак, отвечай мне, Зенофемид, — или сам ты, или благопристойнейший Дифил: почему это, причисляя к “безразличному” приобретение денег, вы из всех возможных целей преследуете не иную какую-нибудь, а именно эту — приобрести как можно больше, и потому постоянно держитесь поближе к богачам и ссуды даете, и проценты старательно отмечаете, и за плату просвещение распространяете. Или вот тоже: наслаждение вы ненавидите и эпикурейцев порицаете, а сами ради наслаждения подвергаетесь стыду и терзания испытываете, негодуя, если кто-нибудь не пригласит вас на обед. Если же позовут вас, так вы столько едите, столько вашим слугам передаете!…» — и при этих словах он потянулся, стараясь вырвать платок, бывший в руках у раба Зенофемида и наполненный кусками всякого жаркого. Клеодем собирался развязать узелки и все содержимое раскидать по полу, но раб не выпустил платка, изо всех сил прижимая его к себе.

Тогда заговорил Гермон: «Верно, Клеодем, верно! Пускай они скажут, чего ради они поносят наслаждение, себя сами почитая достойными наслаждаться превыше прочих людей?»

«Нет, не я — ты скажи, Клеодем, — возражал Зенофемид, — на каком основании вы не безразличным считаете богатство?»

«А вот же нет: сам скажи», — и надолго пошел такой разговор, пока наконец Ион, наклонившись над столом, не выглянул из-за спорщиков и не произнес: «Перестаньте! А я, если угодно вам всем, предложу предмет для беседы, достойный почтенного праздника. Вы же, не ссорясь, станете говорить и слушать, чтобы, как у нашего учителя Платона, время протекало большей частью в философских беседах».

(с) Лукиан из Самосаты — "Пир, или Лапифы"

​​Как хорошо, как полезно, друзья, быть довольну немногим!
(Это не я говорю; так учил нас Офелл-поселянин,
Школ не видавший мудрец, одаренный природным рассудком.)
Слушайте речь мудреца не за пышной и сытной трапезой,
И не тогда, как бессмысленный блеск ослепляет вам очи,
Иль как обманутый разум полезное все отвергает.
Нет! натощак побеседуем! — «Как натощак? Для чего же?»
Я объясню вам! Затем, что судья, подкупленный дарами,
Судит неправо! Когда ты устанешь, гоняясь за зайцем,
Или скача на упрямом коне, иль мячом забавляясь
(Ибо, изнеженным греками, римлян военные игры
Нам тяжелы, а с забавами мы забываем усталость),
Или когда утомишься усильным бросанием диска —
Тут ты, почувствовав жажду и по́зыв пустого желудка,
Пре́зришь ли пищей простой? Перетерпишь ли жажду затем лишь,
Что фалернского нет, подслащенного медом гиметтским,
Что нет ключника дома, что море, взволнованно бурей,
Рыб защищает в своей глубине от сетей рыболовов?
Нет! Как живот заворчит, то ему и хлеб с солью приятны,
Ибо не в запахе яств, а в тебе само́м наслажденье!
По́том усталости — вот чем отыскивай вкусные блюда!

(с) Гораций Флакк - "Sermones", II, II

​​Мира просит гет, утомлен войною,
Мира просит перс, отягченный луком,
Только мира, Гросф, не купить за пурпур,
Жемчуг и злато.

Ибо никого не спасут богатства
И высокий сан от томлений духа
И забот ума, что и под роскошной
Кровлей витают.

Хорошо тому, кто богат немногим,
У кого блестит на столе солонка
Отчая одна, но ни страх, ни страсти
Сна не тревожат.

Что ж стремимся мы в быстротечной жизни
К многому? Зачем мы меняем страны?
Разве от себя убежать возможно,
Родину бросив?

Всходит на корабль боевой Забота,
За конями турм боевых несется,
Легче, чем олень, и быстрей, чем ветер,
Тучи несущий.

Будь доволен тем, что в руках имеешь,
Ни на что не льстись и улыбкой мудрой
Умеряй беду. Ведь не может счастье
Быть совершенным.

(с) Гораций Флакк - "Оды", II, 16

​​Если нам следует жить, согласуя желанья с природой,
Если, чтоб выстроить дом, нам нужен удобный участок,
Знаешь ли место еще ты, пригодней деревни блаженной?
Где есть зимы теплей? Где ветер приятней смягчает
Ярость созвездия Пса и Льва разъяренного скоки,
Только начнут уязвлять его солнца палящие стрелы?
Где прерываются сны заботой завистливой реже?
Пахнет трава иль блестит хуже камешков, что ли, ливийских?
Разве вода, что рвется прорвать свинцовые трубы,
Чище воды, что в ручьях торопливо сбегает с журчаньем?
Часто деревья растят среди пестрых колонн, восхваляют
Дом, пред которым полей простор открывается взору:
Вилой природу гони, она все равно возвратится,
Тайно прорвавшись, она победит пресыщенье больное.
Кто отличить, как знаток, не умеет от пурпурной ткани
Шерсть что впитала из мха аквинского краску не больший
Тот потерпит ущерб, не сильнее он мучиться будет
Нежели тот, кто лжи отличить не умеет от правды.
Тот, кого счастье всегда баловало чрезмерно, невзгодой
Будет сильней потрясен. Неохотно, конечно, оставишь
То, что ты слишком ценил. Избегай же богатства: под бедной
Кровлею лучше нам жить, чем царям и царским любимцам
Более сильный в бою, олень прогонял постоянно
С общего луга коня; после долгой борьбы утомленный,
Конь человека помочь умолил — и узду получил он.
После ж того, как, врага победив, он ушел горделиво,
Сбросить с хребта седока и узды изо рта уж не мог он.
Так, устрашась нищеты, человек теряет свободу —
То, что дороже богатств, — и везет на себе господина,
В рабстве томясь потому, что доволен быть малым не может.
Если не впору кому достаток его, то — как обувь
Не по ноге — или жмет, иль заставит его спотыкаться.
Жребьем довольный своим, будешь жить ты разумно, Аристий;
Да и меня не оставь безнаказанным, если заметишь —
Больше, чем нужно, коплю и отстать от того не могу я.

(с) Гораций Флакк - "Epistulae", I, 10

​​​​Мы уже знакомились раньше с первой тройкой учеников Эпикура, которые вместе c самим основателем составляют Четверку основных школьных авторитетов: Метродор, Полиэн, Гермарх. А также познакомились с братом Метродора, отступником Тимократом. Теперь пришло время продолжения рубрики "знакомство с эпикурейцами".

Карниск (греч. Καρνεῖσκος) - эпикурейский философ, учился лично у Эпикура. Предположительно, он жил ок. 300 г. до н. э. и стал известен как автор очерка о дружбе, фрагменты которого были найдены среди обугленных останков на Вилле папирусов в Геркулануме. Эссе озаглавлено «Филистимляне» и представляет собой труд, в котором говорится о сложностях в ситуации со смертью друга. Подругой Карниска была некая #Филистия, и она представлена ​​как образцовый эпикуреец, но ничего больше мы о ней не знаем. Сохранившиеся фрагменты содержат полемику, направленную против Праксифана, в которой Карниск противопоставляет эпикурейский взгляд на дружбу и удовольствие перипатетической точке зрения, изложенной Праксифаном.