​​#Интересные_факты: отцом императора Луция Вера, сводного брата и соправителя императора-стоика Марка Аврелия, был склонный к философии эпикуреизма (что вероятнее всего) Луций Элий Цезарь (101-138 гг. н.э.). Благодаря своему собственному отцу он вошёл в свиту императора Адриана и был им усыновлен, что делало его вероятным следующим правителем Рима, но Элий Цезарь рано умер, поэтому наследником станет второй приемный сын Адриана по имени Антонин Пий. А между прочем, это именно Адриан, по просьбе своей приемной матери (Помпеи Плотины), помог эпикурейской школе в Афинах, когда у тех возникли проблемы с правом наследования титула главы школы. Кроме того, до момента, как уже Марка Аврелия и Луция Вера усыновит Антонин Пий, сам Аврелий был помолвлен с дочерью Элия Цезаря (т.е. с сестрой своего названного брата Луция Вера). Вот такая вот Санта-Барбара.

Две семейные ветки пересекаются, имея внутри себя как явно стоических философов, так и склонных в сторону эпикуреизма. При чем император Адриан ставил эти династические связи своим обязательным условием, когда из-за смерти Элия Цезаря ему пришлось менять наследника; т.е. он хотел, чтобы по крайней мере сын Элия смог стать императором, и это показывает, что его выбор в сторону Элия был по каким-то причинам крайне мотивированным.

Известно, что Элий Цезарь был большим ценителем литературы, особенно поэзии Овидия и Марциала. Он хранил «Эпиграммы» Марциала вместе с «Искусством любви» Овидия у изголовья кровати и называл его «своим Вергилием». Любил труды Апиция (главного кулинарного гурмана в истории античности, которого часто считали эпикурейцем, ну обжора же). По некоторым сведениям, лично писал неплохие стихи, однако они теперь не сохранились. А вот что писал автор биографии Элия в «Истории Августов»:

«Вер вёл очень весёлый образ жизни, получил хорошее образование; злые языки говорят, что он был более приятен Адриану своей наружностью, чем своими нравами. При дворе он был недолго. Если его частная жизнь не вызывала одобрения, то и порицания она не заслуживала. Он помнил о достоинстве своей семьи. Он отличался изяществом, привлекательностью, царственной красотой, имел благородное лицо, обладал возвышенным красноречием, легко писал стихи, не был также бесполезным в государственном управлении».

Поскольку залить фильм на 4 гигабайта в телегу не очень удобно, будет ссылка на сайт:
https://rezka.ag/films/fantasy/7302-satirikon-1969.html

Раньше мы уже смотрели "Сатирикон" Полидоро, хронологически первую экранизацию романа, вместе с которой почти одновременно выходила ещё одна экранизация, гораздо более известного автора - Федерико Феллини.

Пришла очередь для рассмотрения и этого фильма. "Сатирикон" версии Феллини имеет довольно странную историю. Продюсер фильма Альберто Гримальди в свое время подал в суд, требуя, чтобы Альфредо Бини (продюсер Полидоро) прекратил производство, но Бини доказал, что планировал экранизацию романа Петрония ещё с 1962 года, и тогда же зарегистрировал название «Сатирикон». В результате Гримальди и Феллини не только не удалось помешать созданию фильма-конкурента, но и пришлось искать новое название для своего собственного. Перебрав большое количество вариантов, они решили просто включить в название имя Феллини (Fellini - Satyricon).

Позднее кинокампания United Artists, для которой Феллини снимал свою версию «Сатирикона», выкупила права на международный прокат фильма Бини/Полидоро и выпустила его на экраны только три года спустя, предварительно сменив его название на «The Degenerates».

Продолжая историю «вторичных» и малозаметных эпикурейских авторов древнего мира, от «Сатирикона» Петрония мы плавно переходим к «Эпиграммам» Марка Валерия Марциала (ок. 40-101гг. н.э.), из которых также можно узнать кое-что на счет философского подхода поэтов. В особенности много места в поэзии Марциала отведено, пускай и косвенно, тематике вечного противостояния между школами стоиков и эпикурейцев.

Читать статью: здесь.

#Интересные_факты: Луций Вер (130-169гг.), император-соправитель Марка Аврелия и сын Луция Элия Цезаря. Пошел по стопам отца (считается склонным к эпикуреизму), до такой степени, что даже умер в таком же молодом возрасте. Но изначально он воспитывался вместе с Марком Аврелием у одних и тех же учителей. Как говорит его биограф: "Он слушал латинского грамматика Скавра, сына того Скавра, который был грамматиком у Адриана, греческих грамматиков — Телефа, Гефестиона, Гарпократиона; риторов Аполлония, Целера Каниния и Герода Аттика; латинского ритора — Корнелия Фронтона; философов — Аполлония и Секста. Всех их он очень любил и сам, в свою очередь, был любим ими, несмотря на то, что он не отличался способностями к наукам. Он любил в детстве писать стихи, а впоследствии — речи".

После кончины Антонина Пия (7 марта 161г.) Марк и Луций стали императорами-соправителями. Марк Аврелий, который в то время уже был у власти, выполняя завещание Адриана и Пия, всё таки сделал Луция Вера своим соправителем, хотя сенат вручил власть только Марку. Дальнейшая история их взаимоотношений показывает, что императоров всё таки связывали несколько дружеские отношения, несмотря на серьезное различие в характерах. В отличие от серьёзного и вдумчивого Марка, Луций Вер не подготовился к роли императора и жил только в своё удовольствие, проводя время в застольях и развлечениях.

И хотя основной биограф Луция указывает, что он: "не при­чис­ля­ет­ся ни к хоро­шим госуда­рям, ни к дур­ным. Про него извест­но, что он не выде­лял­ся осо­бы­ми поро­ка­ми, не отли­чал­ся и достоин­ства­ми". В целом же, видимо в рамках традиционного нытья про "утраченные нравы предков", Вера начали активно сравнивать с тем же Марком. Поэтому в целом античные историки относятся к нему критически и даже сравнивают с #Нероном (этому способствовали также суеверия на счет совпадения дней рождения Нерона и Вера). В 162-166 гг. Вер командовал силами империи на Востоке в войне с Парфянским царством, правда преимущественно через легатов. Во время войны он предавался своим обычным излишествам, но трусости или пренебрежения своими воинами не проявлял. По окончании войны Вер и Марк Аврелий справили в Риме триумф, а Луций получил ещё и прозвище «Армянский» (лат. Armeniacus).

​​"На пер­вых порах Марк обра­щал­ся к вои­нам с речью от име­ни обо­их, и Вер, пом­ня о совместном управ­ле­нии, дер­жал себя с досто­ин­ст­вом и счи­тал­ся с при­ме­ром Мар­ка. Но когда он отпра­вил­ся в Сирию, то там опо­зо­рил себя не толь­ко невоз­дер­жан­ным обра­зом жиз­ни, но и распут­ст­вом и юно­ше­ски­ми любов­ны­ми похож­де­ни­я­ми. Гово­рят так­же, что впо­след­ст­вии, по воз­вра­ще­нии из Сирии, он дошел до такой рас­пу­щен­но­сти, что устро­ил у себя дома насто­я­щий кабак, куда ходил даже после пира у Мар­ка, при­чем его обслу­жи­ва­ли там вся­ко­го рода мерз­кие люди. Рас­ска­зы­ва­ют так­же, что он ночи напро­лет играл в кости, усво­ив себе этот порок в Сирии, и дошел в сво­их поро­ках до того, что мог сопер­ни­чать с Гаем, Неро­ном и Вител­ли­ем, шатал­ся ночью по каба­кам и лупа­на­рам, закрыв голо­ву обык­но­вен­ным капю­шо­ном, какой носят в дороге, и пиро­вал с раз­ны­ми про­хо­дим­ца­ми; зате­вал дра­ки, скры­вая от людей, кто он такой, и часто воз­вра­щал­ся домой изби­тый, с синя­ка­ми на лице и узнан­ный в каба­ках, несмот­ря на свои ста­ра­ния остать­ся неиз­вест­ным. В трак­ти­рах он бро­сал круп­ные моне­ты, чтобы раз­бить ими чаши. Он любил цир­ко­вых наезд­ни­ков, покро­ви­тель­ст­вуя при этом пар­тии зеле­ных. Он очень часто устра­и­вал во вре­мя сво­их пиров гла­ди­а­тор­ские бои, затя­ги­вая такие пиры на всю ночь и засы­пая на пир­ше­ст­вен­ном ложе, так что его под­ни­ма­ли вме­сте с под­стил­ка­ми и пере­но­си­ли в спаль­ню".

----------

Но сам Марк Аврелий в своих философских «Размышлениях» подчёркивает неоднозначность образа Вера:

«…брат у меня был такой, который своим нравом мог побудить меня позаботиться о самом себе, а вместе радовал меня уважением и теплотой».

В Маркоманских войнах он уже принимал личное участие, вместе с Марком Аврелием (и вероятно там подхватил какую-то болезнь). Как и его родной отец, Вер не отличался крепким здоровьем и умер предположительно от апоплексического удара, не дожив до 40 лет. Несмотря на разгульный образ жизни, Марк всё равно оплакивал Луция Вера, а сенат причислил его к богам («Божественный Вер»).

​​Наткнулся на статью умеренно-консервативного ресурса RusHist про Луция Вера: http://rushist.com/index.php/greece-rome/2524-imperator-mark-avrelij#c4

И весьма симптоматично, что её авторы говорят о братьях соправителях: "все результаты забот этого императора об улучшении государственного быта и поднятии нравственности разрушал Луций Вер дурным примером своей жизни. Марк Аврелий и его соправитель были совершенной противоположностью один другому: они как будто были представителями крайнего развития правил тех двух философских школ, между которыми делилось тогда большинство образованных римлян, один – #стоицизма, другой – #эпикуреизма".

Марк Аврелий был человек точного исполнения обязанностей, заученных по книгам, Луций Вер – человек, наслаждавшийся жизнью. При Адриане и Антонинах владычествовала мода на ученость, и Луция Вера усердно учили, но учение не шло ему на ум. Ему больше нравились развлечения. Он любил бывать на играх цирка, на гладиаторских боях, пировал с веселыми приятелями до поздней ночи. Потому Антонин Пий держал его на втором месте, выдвигая Марка Аврелия вперед".

​​Что же на счёт "Сатирикона" в исполнении Федерико Феллини, то в сравнении с версией Полидоро - он снят гораздо качественнее, что видно даже невооруженным взглядом; но в то же время этот фильм гораздо менее реалистичен. Декорации в фильме выглядят будто они взяты из потустороннего мира или фильма уровня "5-го элемента", а персонажи гораздо экспрессивнее и "театральнее" себя ведут, и всё это вместе создает ощущение гипертрофированной бутафории. Конечно, это не главное, и частично эти приемы направлены для создания символистических отсылок, только ни сами не имеют особой ценности, ни оригинальному сюжету на пользу не идут.

Сюжет при этом выходит таким же разорванным, как и у Полидоро, и даже более сильно. И хотя некоторые вставки из оригинальной книги, Феллини решает повторять почти дословно, даже это ощущается совершенно лишним. Так, например, в начале фильма, чтобы ввести в сюжет поэта Эвмолпа - нам сразу после сцены с природной катастрофой начинают показывать некую картинную галерею, где гуляет главный герой (Энколпий), и введенный новый персонаж начинает цитировать "Сатирикон" просто на пустом месте, без никакой сюжетной подводки. Он должен говорить для сюжета - он говорит. Должен начаться пир у Трималхиона? Он начинается, без никаких объяснений, почему здесь и сейчас, и почему все персонажи вдруг на него попали. И когда Феллини не цитирует Петрония напрямую, то диалоги в фильме практически отсутствуют; более половины сюжетного времени мы слышим только глупый маниакальный смех окружающих персонажей и главных героев, видим сумасшедших людей, бои карликов и другие вакханалии. Эротические сцены с обнажёнкой, отрубленные руки и головы, сцены каннибализма. Даже один из главных героев (Аскилт) как будто и нужен лишь для того, чтобы мы не переставали ощущать отвращение от его нарочито безумного выражения лица.

И снова таки, что характерно, "Пир" в версии Феллини также намного ближе к книжному оригиналу, чем у Полидоро. Но второй смог передать атмосферу пира гораздо и гораздо лучше, чем Феллини. Что в сцене "Пира", что во всех остальных, Феллини берет самые нелицеприятные стороны из Петрония и делает фильм максимально отвратительным. Кроме того, он вставил в сюжет самостоятельно куда больше сцен, и все они не имеют никакого сюжетного смысла, кроме как желания шокировать публику (введением сцены с обнаженным юношей-гермафродитом, например). Всё это подано настолько разорвано, что даже начало фильма начинается сразу с середины оригинального сюжета, без всякой экспозиции.

В общем, несмотря на некоторые преимущества самой картинки, фильм вышел не в пример хуже, чем версия Полидоро, и не заслуживает даже оценки в 3/10, которую я ему оставляю. Хвалить этот фильм можно только при желании хвалить любой абсурд и выдавать это за хороший вкус, делая из этой картины постмодернистский перформанс, да и оценивая её соответственно. По-видимому хорошие отзывы на фильм держатся всецело на авторитете самого имени Феллини, так и на желании зрителей находить там что-то сложное и "не от мира сего". Но в сухом остатке, это просто никудышная около-театральная постановка, перенесенная в кинематограф.

​​Вот и закончилась затянувшаяся (почти весь август 2021) "Петрониана".
Для дальнейшего удобства пользования, составлю небольшой список связанных постов. Основной материал, это конечно же наша статья про Петрония и его эпикурейские мотивы.

Переведенные материалы из западной историографии:
Патрик Джерард Уолш - "Был ли Петроний моралистом?".
Патрик Крагелунд - "Эпикур, Приап и сновидения у Петрония".

Некоторые фрагменты из "Сатирикона":
Жалобы Петрония о продажных судах и бедах бедняков.
Эпикур, отец правды, защищает право человека на любовь.
Божественный Эпикур осуждает чепуху о вещих снах в остроумнейших речах.
Танцующий скелет на пиру Трималхиона.
Трималхион шутит про петушков.
Завещание Трималхиона своим рабам.
Carpe Diem от Трималхиона.
Секст Проперций упоминает ученого Эпикура и изящного Менандра.

Экранизации романа:
Фильм "Сатирикон" 1969 года, авторства Полидоро.
Фильм "Сатирикон" 1969 года, авторства Феллини.
Мини-рецензия на экранизацию Полидоро + фрагмент с конфликтом героев и неизвестного стоика.
Мини-рецензия на экранизацию Феллини.
Рассуждения подписчика Петра Ефимовича про эпикурейские (петронианские) мотивы "сенатора Гракха" из фильма "Спартак" 1960 года.

Главные герои следующей нашей статьи - Гай Цильний Меценат (68 - 8 гг. до н.э.) и Марк Випсаний Агриппа (63 - 12 гг. до н.э.). Эти люди стали крупнейшими покровителями искусств своего времени, компенсируя все недостатки Октавиана Августа и создавая Риму тот грандиозный облик, к которому мы все так привыкли. Но интереснее всего то, что Меценат был поклонником философии эпикуреизма и косвенным образом пропагандировал эту философию через членов своего кружка, которые в разное время и в разной степени также интересовались Эпикуром.

Читать статью - здесь.

​​Знаменитая история из "Жизнеописания Пирра" авторства Плутарха:

При Пирре находился некий фессалиец, по имени #Киней, человек отличного благоразумия, который был слушателем Демосфена и, казалось, один из всех тогдашних ораторов сохранил некоторое подобие силы и великих способностей афинского оратора. Будучи употребляем Пирром и посылаем в разные города, он подтвердил Еврипидово мнение: «Речи могут произвести то же, что сила и оружие».

Пирр говаривал, что более городов покорено словами Кинея, нежели его оружием. По этой причине он имел великое к нему уважение. Киней, видя тогда Пирра в готовности устремиться на Италию, завел с ним, в свободное время, следующий разговор:

— «Говорят, Пирр, что римляне весьма воинственны и обладают многими храбрыми народами. Если бог поможет, и мы покорим их, то какую выгоду получим от этой победы?».
— «Ты спрашиваешь, Киней, о деле очевидном. По покорении римлян ни один из тамошних греческих и варварских городов не будет в состоянии нам противостать. Тогда будет в руках наших вся Италия, коей пространство и силу, равно как и храбрость ее жителей, может не знать кто-нибудь другой, но не ты».
— Киней, несколько позадумавшись: «Государь, а что мы будем делать, покорив Италию?».
— Пирр, не догадавшись еще о его намерении, отвечал ему: «Близка от нас Сицилия; сей счастливый и многолюдный остров простирает к нам руки — это самая легкая добыча! После смерти Агафокла везде царствует мятеж, безначалие в городах и неистовство демагогов».
— «Это правда, — сказал Киней, — но с покорением Сицилии будет ли конец нашему походу?».
— «Дай лишь бог успех и победу в предприятиях наших! — отвечал Пирр, - все это только приступ к великим делам. Кто возможет удержаться от завоевания Ливии и Карфагена, который так близок? Ты знаешь, что Агафокл, выйдя из Сиракуз скрытно и с немногими кораблями переплыв море, едва их не покорил. Впрочем, что нужды сказывать, что по покорении нами всего этого никто из презирающих нас ныне врагов не осмелится нам противоречить?».
— «Без сомнения, никто, — отвечал Киней, — разумеется, что с такими силами можно взять опять Македонию и спокойно обладать Грецией, но когда все это будет в нашей власти, что тогда будем делать?».
— «Тогда, — сказал Пирр усмехнувшись, — тогда, друг мой, мы ничего не будем делать; будем пить всякий день, веселиться и утешаться приятными беседами».
— Когда Киней привел Пирра на то, чего он хотел, то сказал ему: «Кто же мешает нам, государь, если только мы того хотим, теперь же пить и веселиться и наслаждаться покоем? У нас все это есть, и мы можем спокойно пользоваться тем, к чему стремимся с пролитием крови, с великими трудами и опасностями, делая другим великое зло и сами претерпевая великие бедствия».

Этими словами Киней причинил неудовольствие Пирру, но не переменил его мыслей. Хотя он знал, какое счастье покидает, но не мог оставить прельщавшей его надежды.

​​Валерий Максим (1в. н.э.) рассказывает о первоначальном знакомстве римлян с учением Эпикура ещё во времена Пирровой войны. Cначала он показывает "добродетельного персонажа" по имени Марк Курий, который не брал себе ничего из военной добычи и вообще не любил богатство, а любил только доблесть. И который "предпочитает командовать богатыми, чем самому быть богатым", и вообще благодаря этому в войнах побеждает и вообще раньше наши предки были "ухх, не то что сейчас". И после такой экспозиции следует текст:

"Того же мнения придерживался и Фабриций Лусциний. В свое время он был первым по должности в государстве, а по имущественному положению равнялся последнему бедняку. Самниты, бывшие все его клиентами, прислали ему десять фунтов меди и пять фунтов серебра, да ещё десять рабов, а он отправил всё назад в Самний. В этой доблестной сдержанности он стал богатым без денег, которые лежали бы без всякого применения, потому что богатство его заключалось не в огромных владениях, но в умеренных желаниях. Так и не получила его семья ни бронзы, ни серебра, ни рабов от самнитов, зато снискала среди них славу.

Обеты Фабриция вполне согласовывались с отвергнутыми дарами. Он прибыл послом к Пирру и услышал от Кинея из Фессалии, что у афинян в большом почете какой-то мудрец, убеждающий, что не следует людям ничего желать, кроме удовольствия. Он счёл это ужасным и взмолился, чтобы эта мудрость перекочевала к Пирру и самнитам. И пусть афиняне восхваляют своё учение, но благоразумный муж скорее предпочтет отвращение Фабриция наставлениям Эпикура. Что и подтвердилось: город, поставивший во главе удовольствие, утратил самую большую империю, а город, полюбивший труд, напротив, её обрел; первый не сумел сохранить свободу, второй смог её даже даровать".

​​Пример одной из лучших попыток Маркса писать в мрачном, "кладбищенском" стиле. Вообще в целом можно смело относить Маркса к поэтам "Немецкого романтизма".
В частности, стоит отметить Гофмана, на которого Маркс однажды посреди сочинения сделал прямую ссылку. И Зольгера, с его произведением "Эрвин", которое Маркс пристально штудировал. Не говоря уже о том, что в Бонне он имел возможность лично слушать лекции профессора Шлегеля.

​​Это искусство, совершенно бесполезное и, по моему мнению, прямо противоположное подлинным путям к знанию, до сих пор выступало под похвальными и почтенными названиями «утонченность» и «проницательность»; его одобряли школы, его поощряла некоторая часть ученого мира. И не удивительно, что философы древности (я имею в виду спорящих и вздорящих философов, которых остроумно и не без основания осуждал Лукиан), а затем схоласты, стремясь к славе и почету за свои великие и всеобъемлющие познания, претендовать на которые гораздо легче, чем действительно их приобрести, нашли очень удобным прикрыть свое невежество искусным и необъяснимым сплетением запутанных слов и возбудить в других восхищение к себе с помощью непонятных терминов, которыми тем более легко породить изумление, что понять их невозможно. Между тем вся история показывает, что эти глубокие ученые были не умнее и не полезнее окружающих их людей и принесли очень немного выгоды человеческой жизни и тому обществу, в котором они находились, если только не считать делом, полезным для людей и достойным похвалы и награды, изобретение новых слов без новых вещей, к которым можно было бы применять их, запутывание и затемнение смысла старых слов и порождение таким образом всяких сомнений и споров.

(с) Джон Локк — "Опыт о человеческом разумении"

Автор статьи: Джон Фергюсон (Бирмингем), рецензировано и дополнено Джексоном П. Хэршбеллом (Миннеаполь, Миннесота). Ну а похабный перевод выполнен администрацией группы Modern Epicurean. Ссылки на источники и прочие детали специально опущены, по окончанию этого цикла статей — будет опубликован сведенный воедино PDF документ, включающий эти пропуски.

Читать здесь.

​​Кто без пороков родится? Тот лучше других, в ком их меньше.
Но снисходительный друг, как и должно, — мои недостатки
С добрыми свойствами, верно, сравнит, и склонится лишь к добрым.
Если их больше и если он сам дорожит моей дружбой —
Ибо тогда ведь и я на тех же весах его взвешу.
Если ты хочешь, чтоб друг у тебя не заметил нарыва,
Не замечай у него и прыщика. Кто снисхожденья
Хочет к себе самому, тот умей снисходить и к другому!
В самом деле: уж ежели гнев и пороки иные
Мы, глупцы, не умеем из душ истребить совершенно,
Что же рассудок с своими и мерой и весом? Зачем же
Он не положит за все соразмерного злу наказанья?..
Если б кто распял раба, со стола относившего блюда,
Лишь за проступок пустой, что кусок обглоданной рыбы
Или простывшей подливки он, бедный, дорогой отведал, —
Ты бы сказал, что безумнее он Лабеона. А сам ты
Сколько безумнее, сколько виновнее! Друг пред тобою
В самой безделке пустой провинился, — а ты не прощаешь,
Словно злопамятным хочешь прослыть; а ты, ненавидя,
Все убегаешь его, как должник убегает Рузона,
К дню платежа не успевший собрать ни процентов, ни суммы
И обреченный, как пленник, внимать его нудным рассказам!
Друг мой столовое ложе мое замарал; или чашу
Древней работы свалил со стола; или с блюда цыпленка
Взял, хоть он был предо мной; так неужто за это на друга
Я осержусь? Да что ж я бы сделал, когда б обокрал он,
Тайну бы выдал мою или мне не сдержал обещанья?..
Те, для кого все проступки равны, все равно не сумеют
В жизни так рассуждать: против них и рассудок и опыт,
Против них, наконец, и мать справедливости — польза!
В те времена, когда из земли поползло все живое,
Между собою за все дрались бессловесные твари —
То за нору, то за горсть желудей кулаками, ногтями,
Палками бились, а там и мечами (нужда научила!),
Вплоть до того, как они для вещей имена подыскали.

(с) Гораций Флакк - "Sermones" I, III, 68-102