Единорог лежал среди высокой травы — белоснежный, нереальный на фоне мрачной темноты леса, — а над ним склонилась какая-то тёмная фигура, больше похожая на живую тень, чем на человека.

Тогда я ещё не понимал, что именно вижу, только чувствовал, как по позвоночнику медленно расползается животный ужас, заставляя всё внутри цепенеть.

Но сильнее всего в память врезалась кровь. Серебряная. Почти светящаяся.

Она медленно стекала по длинной жемчужно-белой шее единорога, тяжёлыми каплями падая в траву и вспыхивая мягким лунным светом среди темноты.

Лес вокруг казался почти чёрным, и потому это свечение выглядело чем-то противоестественным — красивым до боли, до тошнотворного ощущения неправильности происходящего.

Я помнил, как кровь впитывалась в землю, серебря тонкий мох и влажные корни деревьев. Как сам воздух тогда ощущался другим — тяжёлым, древним, пропитанным чем-то настолько тёмным и запретным, что даже лес будто замер вокруг этого места, перестав дышать.