Катя бродит по лабиринтам памяти, по королевству кривых зеркал своего мозга, она переворачивает и достаёт то, о чём мы не мыслим и не сожалеем. Она бреет деревья, вспахивает огород, читает Мэгги Нельсон, сажает головы — и пишет текст.

Эта книга — о том, о чём многие сказали бы, что нет. Она яркая, светлая, тёмная, острая, солёная, она — как глоток свежего воздуха в банке с тухлым воздухом. Она не про других, она — про нас с вами.

Если я прочитаю ещё одну такую аннотацию, я вскроюсь. Закрываем чатжпт и прекращаем. Иначе это уже не про удобное краткое представление книги, а про выпендрёж.

Довлатов любил контроль и письма свои публиковать запретил, но потом умер, а с того света контроль осуществлять затруднительно. Поэтому теперь я читаю его переписку с другом и издателем Игорем Ефимовым «Эпистолярный роман», полную пик в адрес феллоу-эмигрантов.

Переписка крайне занятная; много злых сплетен про нью-йоркских знакомцев, Проффера, Бродского, Синявского и ещё кучу людей, так что понятно, почему Елена Довлатова судилась (и выиграла), чтобы у книги не было допечаток. Много, правда, и нудных деталей про гранки, обложки, цены, тиражи (Довлатов страшно дотошный).

Итак, избранные пРиКОлЫ.

Про наглость Бродского:

В заключение [Бродский]сказал: «Кажется, мы 20 [лет] были на Вы?». Что хуйня. Мы лет двадцать на ты. Что с гения возьмешь? Даже такой звонок сумел отравить.

Про тяготы эмиграции:

Мне ужасно не хватает в Нью-Йорке людей, которые меня давно знают. Не потому, что здешние не знают, какой я хороший. А потому, что не знают, какой именно. Это очень мучительно — наживать репутацию, не важно — хорошую или плохую, но соответствующую натуре.

Про счастье от молодости:

Приехала моя сестра. Это та, которая спрашивала, рекомендую ли я ей прочесть «Героя нашего времени». У нее и ее жениха от глупости и молодости все хорошо. Они без конца целуются, что людям моего возраста — неприятно.

Про sex education:

Катя изучает в школе предмет — «Сексуальная жизнь». Недавно принесла рисунок цветными фломастерами. Изображен хрен, с подробностями внутри, даже мне неведомыми.

Про капитализм:

Как-то раз я спросил его (агента):
— Если ты против капитализма и хочешь его гибели, почему же ты такой богатый?
А он, естественно, ответил:
— Я ненавижу капитализм и хочу его гибели, но пока капитализм еще жив, я предпочитаю быть богатым...

И про отношения с отцом (хештег relatable):

Основная трудность с папцом — не грубить. Выслушивать панегирики Михаилу Дудину, Надежде Поляковой, даже сраному Хаустову — и не посылать. Это нелегко. Но это, блядь, долг.

В рамках изучения Довлатова наткнулась на издание 1991-го года с иллюстрациями Петра Перевезенцева. Как-то они очень для меня ложатся на него, есть в них что-то чеховски-трагическое.

Справка:
Пётр Перевезенцев — известный художник-экспериментатор, автор рукодельных библиофильских книг.

Вторая часть интересностей из «Эпистолярного романа»

Как правильно быть сатириком:

Вагричу Бахчаняну удалили желчный пузырь, после чего он придумал объявление: «По многочисленным просьбам читателей сатирику Бахчаняну удален желчный пузырь».

Про любимую родину:

Тоска в Нью-Йорке смертная. Хоть из дома не выходи. Все русские сообщества, начинания и круги проникнуты каким-то очевидным неблагородством. Идеализм полностью и окончательно заглох, даже от Щрагина можно услышать: «Лишь бы деньги платили». Как все-таки ужасно, что у нас такая ненормальная родина, было бы у нас дома что-то вроде какой-нибудь засраной Италии, как бы мы замечательно жили.

Про американскую woke-цензуру:

Рассказ, который появится в «Ньюйоркере» буквально на днях, исковеркан цензурой, самой настоящей. Еврей плохим быть не может, коммуниста ругать не надо — все это у них называется: «не потакайте стереотипам». Из одного моего рассказа в «Ньюйоркере» выкинули «резиновый пенис», такая у них стыдливость, причем этот пенис фигурировал, как Вы догадываетесь, в самом невинном и юмористическом контексте, а вовсе не по прямому назначению.

Довлатов — русская копия Брук Шилдс в фильме «Голубая лагуна»:

На «Компромисс», действительно, было много рецензий, больше тридцати, и все положительные, но это каким-то странным непостижимым образом ни на что не влияет. Готлиб (шишка из «Кнопфа») сказал: «Больше рецензий — это лучше, чем меньше, положительные — лучше отрицательных, но все это ничего не значит. Я спросил: «А что же значит, качество книги?». Он сказал: «Нет, качество высокое, это во всех рецензиях указано». Тогда я совсем растерялся и спросил: «Ну а что же все-таки — значит?» Он сказал — имя. Но откуда же мне взять имя, если я написал книжку, ее все хвалят, а имени все нет и нет?.. Короче, я понял, что сначала надо стать Брук Шилдс, а потом уже сочинять рассказы.

Про чудеса пространственно-временного континуума:

Со временем, действительно, происходит что-то странное. Когда-то я был алкоголиком, блядуном и умудрялся что-то писать, а теперь я не пью, погряз в мещанстве, а времени нет совершенно.

Про грустные итоги трезвой эмиграции:

Пьянство мое затихло, но приступы депрессии учащаются, именно депрессии, то есть беспричинной тоски, бессилия и отвращения к жизни. Лечиться не буду и в психиатрию я не верю. Просто я всю жизнь чего-то ждал: аттестата зрелости, потери девственности, женить бы, ребенка, первой книжки, минимальных денег, а сейчас все произошло, ждать больше нечего, источников радости нет. Главная моя ошибка — в надежде, что легализовавшись как писатель, я стану веселым и счастливым. Этого не случилось. Состояние бывает такое, что я даже пробовал разговаривать со священником, но он, к
моему удивлению, оказался как раз счастливым, веселым, но абсолютно неверующим человеком.

Ну и напоследок — база:

Нападки на дорогих и близких людей совершенно естественны, поскольку 95% окружающих не заслуживают даже нападок.

российское государство в 2026 году: пора вернуться к русскому языку, мы зря используем кучу англицизмов
корней чуковский в 1901 году: у меня indeed бесталанность

Новая рубрика: случайные факты, которые я узнала из книги и гуглежа вокруг («Книжные воры» оказались не так уж и плохи).

• до Второй мировой в Салониках была крупнейшая еврейская община сефардов, они там были настолько большинством, что город называли «балканским Иерусалимом»

• депортацией евреев из Салоников заведовал Алоиз Бруннер, соратник Эйхмана и большая мразь. После окончания войны он «крысиными тропами» сбежал в Сирию через Рим, где консультировал сирийские спецслужбы и дожил безнаказанно то ли до 2001, то ли до 2010 года (в голове не укладывается)

• существует «Российский экслибрисный журнал» и Музей экслибриса и миниатюрной книги (в Москве)

• «Калевала» это не что-то типа «Повести временных лет», а эпос, который собрал финн Элиас Лённрот только в 19 веке

• гитлеровская Германия— первый про-ведьминский режим. У Гиммлера была горячо любимая колдовская картотека: каждая карточка — ведьма из какого-то исторического источника, её биография, семейное положение, судьба. Его так интересовали колдуньи, во-первых, потому что его родственицу в 1632-м сожгли на костре, а во-вторых, потому что ведьмы — носительницы тру северной народной культуры, а значит, арийские мученицы и северные амазонки.

На картинке — карточка из той самой колдовской картотеки на Анну Бинцинг из Фолькаха (жена стекольщика Михеля из Фолькаха, примерно 50 лет, имеет троих живых детей).

«Книжные воры» не отпускают. Если вы хотите 400 страниц про нацистов, рекомендую. Я же расскажу пару фактов про русских и узких Узкое.

Конечно же, русские книги тоже крали (но это репарации! никакого расхищения!). Существовали советские трофейные бригады с архивистами, библиотекарями, учеными, но и простые солдаты тоже воровали, просто беспорядочно. Главной библиотечной похитительницей была Маргарита Рудомино (да, та самая, имени которой Библиотека иностранной литературы в Москве; угадайте, как туда попала эта иностранная литература).

Где же хранились сокровища? Часто успевали распределить в библиотеки, но вообще — где Бог даст. В частности, Бог пожаловал Казанскую церковь в ясеневской усадьбе Узкое, где тысячи немецких книг пролежали нетронутые и забытые, гниющие в плесени и голубином помёте. В начале 90-х, благодаря паре критических публикаций в «Литературной газете», о них вспомнили. Спасать было уже почти нечего, но эти материалы заметили в Германии и пришлось открыто признать, что хищения были — и в непосильном для пост-обработки объеме.

А дальше были всяческие попытки европейских стран вернуть особо ценные, но мы их возвращали только за большую деньгу или в обмен на нужные нам архивы. Например, государство Лихтенштейн по подсказке купило с аукциона «Сотбис» коллекцию документов об убийстве царской семьи и обменяло её затем на свой архив (да, мы на всякий случай украли целиком архив княжества). Но вообще — не осуждаем, в 90-е, как известно, люди бегали абсолютно голые и электричества не было нигде.