Мало пишу, потому что выдалось ужасно загруженное лето, примерно как приезд Сергея Прокофьева в Москву в 1927-м году, который он описал в «Дневнике — 27».

Я совершенно ничего не смыслю в классической музыке, но реагирую на слово «дневник» и тамизатовские вайбы моментально — так и ухватила эту книгу в питерской «Академии».

А потом уже узнала, что это буквально дневник — документация первого приезда композитора в Москву с 1918 года, после которого он регулярно приезжал в «Большевизию», куда он после регулярно наведывался и в 1936-м окончательно переехал. Предназначался он только для самого Прокофьева, чем, собственно, и оказался интересен.

— Вот посмотрите на Большой театр. Его недавно заново облицевали. Так при этом до того заботились о художественной стороне дела, что не решились облицевать новыми камнями, которые дисгармонировали бы с возрастом здания. Инженеры отправились на кладбище и отыскали там надмогильные плиты соответствующего года - и теперь видите ли, как хорошо вышло?

В «СССРии» Прокофьева встретили хорошо: показали всё парадное, дали деняк, устроили концерты, водили по ресторанам и даже попытались вытащить его родственника из цепких лап ГПУ. Он прилежно описывает все встречи с *тут миллион фамилий, которые наверно кому-то что-то бы сказали, но не мне*, концерты и свою смертельную усталость. Не обошлось и без поисков шуб и иронией как над страной советов, так и над эмигрантской прессой.

Очень интересно было увидеть огромное здание Коминтерна, нечто вроди банки с микробами, которые рассылаются отсюда по всему миру.

СССрия победила, the rest is history — слава композитора номер один, запрет на исполнение произведений, арест жены, смерть в один день со Сталиным. Возможно, эмигрантская пресса все-таки в чем-то важном была права, а он не послушал.

В рубрике #так_себе_книги впервые лауреат Нобеля: сегодня ругаю «Я не прощаюсь» Хан Ган.

Я ненароком, но очень удачно взялась сначала за «Йеллоуфейс» (про него, может, еще напишу), а потом за новинку — роман свежей нобелевской лауреатки о страшной травме корейского народа в виде нечитаемой полупритчи о попугаях и снеге. Почему удачно — потому что в «Йеллоуфейсе» вся эта конъюнктурность и эксплуатация национальных травм хорошо высмеивается. А именно всем этим Хан Ган и занимается в романе.

Первый red flag — тот факт, что в аннотации по сути умещается весь сюжет романа. Главная героиня (хотя я бы поспорила, что главный герой там — снег, метель, снежинки, белый снег, снежок, снег) в первой половине книги едет спасать попугая подруги на Чеджудо, а во второй — общается с призраком подруги о подавлении восстания на острове в 1948-м году и о том, как она повлияла на семейную историю и историю Южной Кореи в целом. Заманчиво, но вот я вам в целом описала сразу всё, что в книге происходит. Остальное можно узнать на ютубе. Хан Ган хотела красиво и изящно, а в итоге вышло настолько на тоненьком, что затея с треском под этот тонкий лёд провалилась.

В «Я не прощаюсь» красные флаги повсюду: метафоры ради метафор, незакрытые сюжетные арки, поэтичные вставки, которые лишь имитируют поэзию, расплывшаяся граница между сном и явью и травмы, травмы, травмы. Думаю, эта книга написана просто потому, что Хан Ган важна вся история с островом Чеджу. И она выдумала слабенький сюжет, чтобы оправдать сидение в архивах и исторические чтения.

Мои соболезнования всем жертвам исторических пертурбаций, а Хан Ган — 0/10.

время серьёзно взяться за изучение литературы

отсюда

хитрый список подписных со всеми иноагентскими книжками, которые уже через 9 дней никак и нигде нельзя будет купить, со скидкой 30%. налетаем

кто знал, что Кира Ярмыш пишет фанфики в жанре «служебный роман»

ждите подробную рецензию

Вы думаете, я забыла про рецензию на «Харассмент» Киры Ярмыш, но я просто пыталась осилить все 634 страницы книги. 250-ти хватило бы с лихвой. На рецензию понадобится всего одна.

«Харассмент» — плохая попытка написать хорошую книгу в жанре «всё не так однозначно» (кто бы знал, да?). Ярмыш увлеклась своей идеей (глупая женщина заводит роман с глупым начальником, всё, конечно, заканчивается расставанием, а потом — спойлер — она его убивает в заброшенном подмосковном бункере) и забыла, что всё-таки персонажи должны иметь некоторое тело и плоть, а не просто быть марионетками автора. Иначе из глубокого высказывания об эпохе MeToo текст превращается в советский производственный роман, а потом и вовсе в елизаровский хоррор без последствий.

Про глупость главной героини Инги уже шикарно написала Лайма, даже добавить нечего. Кроме — ну что это за имя, Инга? Все фамилии тоже как будто вышли из «Служебного романа» — Котов, Бурматов, Мирошина, Кантемиров. Так и вижу довольного автора — раздала всем самые лоховские фамилии и щас будет за ниточки дергать.

Шаблонов в книге миллион. Кинки секс — это только наручники и плетка (стоило посмотреть больше порно), да и те фраппируют главную героиню (она в каком веке? не верю, что пиарщицу можно таким смутить). Друг — во-первых, единственный, во-вторых, гей. Что еще мы про него знаем? Да ничего, нам похуй, он просто функция для слива эмоций Инги.

Как корпоративную крысу меня, естественно, возмутили описания офисной жизни. Ярмыш собрала все шаблоны из абсолютно разных компаний и превратила в одну. У нее молодая пиарщица сидит в опенспейсе рядом с продажниками (мы в орифлейм??), у начальника прозрачный офис с кожаным диваном, начальство сидит в Сиэттле и в Париже одновременно («Сумерки» meets «Эмили в Париже»), они через статьи в РБК пиарят софт для банкоматов Сбербанка (??), а также пиарщицу отправляют в пресс-тур в Париж. Начинается роман вообще со сцены у кулера…

В книге есть зерна мудрости: что всей правды из фейсбучных исповедей мы никогда не узнаем, женщина может хотеть и не хотеть одновременно, а в роли доминатрикс можно чувствовать себя подчиненно. И есть некоторое новаторство: я правда не ожидала, что всё закончится смертью. Но единственный вывод, который мы можем сделать — харассмент это плохо + вас всех настигнет месть. Стоило ли для этого выдумывать офисную буффонаду на 600 страниц? Нет. Мы и так это знали.

на фото я читаю книгу харассмент и недоумеваю

Прочитала «Лысую» Маши Константиниди
(по просьбе Кати Ненаховой, вы тоже можете оставить заявку в комментариях)

Не хочется быть такой же радикальной в оценке современной русской литературы, как Витя Вилисов, я все-таки люблю полные предложения, и красивые сравнения, и прочие рудименты Литературы (сочные жопы и буковски не уважаю). Но.

Главная проблема в отзывах — на автофикшен особенно — это дилемма, сохранить ли лояльность комьюнити или написать честно. Некоторым удается сидеть на двух стульях: тут похвалил, тут поругал, в итоге получилось что-то мягкое и теплое, подозрительно напоминающее 💩

И я тоже боюсь потерять эту связь с комьюнити, хоть давно и отошла от писательства и в журнале участвую мало. Кажется, что от этой необходимости защищать автофикшен от всех вокруг внутри самого автофикшена стала невозможна критика, а значит процветают тексты, написанные ради (из-за?) терапии и похвалы сокурсниц по школе креативного письма, а не ради рождения честного хорошего текста. А ведь лучшая критика — это критика человека внутри, который базово понимает, что автофикшен — тоже литература, уважаемый жанр и прочее, а не тратит знаки с пробелами на тупой обсёр женщин и их проблем.

Поэтому не буду лишать вас образца такой критики; вернемся к «Лысой». Критических момента два:

1. Одного опыта или темы, даже шикарных, недостаточно для книги. Несмотря на то что автогероиня в конце романа хочет нас убедить, что это книга не про алопецию, я все же не хотела бы сходить с ума и заявляю: это книга про алопецию.

Тема важная: тысячи женщин стесняются этого заболевания, страдают, лечатся, тратят миллионы рублей и нервных клеток. И это точно опыт, который заслуживает своего места в литературе.

Но книга на эту тему получилась расплывчатая: большая часть — сырые описания опыта болезни, в них не хватает нужной для хорошего автофикшена дистанции и мета-позиции. В книге много злости и боли, но она заворачивается в горькую иронию и теряет весь свой мощный заряд.

В итоге получается такая книжка-игрушка: рассказываем об ужасном с шутками, прибаутками, слова из английского языка, с маленьких букв. И сложно тут осуждать авторку, это правда пиздец как сложно, но только в итоге я чувствовала себя недопущенной к этому важному нерву, я все равно на расстоянии вытянутой руки. И от этого пустота и читательское недовольство.

2. Пожалуйста, давайте перестанем ради фана писать главы в виде стихотворений, поэм, пьес, списков, документов, смсок, баллад, элегий и прочее и прочее. Иначе получается form over function.

Я сама обожаю такие стилистические выверты и таким баловалась, когда еще хотела быть писательницей. Но всегда снаружи видно, когда это баловство в отчаянных попытках сделать роман не таким блеклым и сухим, а когда это правда нужно, и в самой форме есть смысл или хотя бы метафора.

P.S. Издательству individuum — всяческая поддержка.

Вы думаете, я только критикую, поэтому вот вам блиц-обзор хороших прочитанных книг (который также отражает моё хаотичное чтение):

«Искупление», Иэн Макьюэн

Давно не читала чего-то столь постмодернистского: первая часть — сплошная Джейн Остин, я сначала даже пожалела о таком выборе. Вывод, как у всех постмодернистов, скучно-предсказуем: автор вас вертел так-сяк, никакой правды нет, судьбы решает писатель, вы — его игрушки. Но написано красиво, увлекательно, щемяще — как будто сразу под Киру Найтли в экранизации. Я такое уважаю.
Мини-критика: зря в аннотации прописана половина сюжета.

«Ночные дороги», Гайто Газданов

Решила вдарить по эмигрантской классике, давно хотела прочесть Газманова. С одной стороны, это ожидаемая галерея несчастных пьяниц и карикатурных проституированных женщин, на фоне которых авто-герой (pun intended) красуется интеллектом. С другой, красуется автор качественно и небанально, с пьяницами и женщинами строит уважительно-доверительные отношения, а некоторые интеллектуальные изыскания свежо читаются и сейчас. Моё любимое: про несчастного эмигранта, которые не прошел подростковый кризис и в 40 начал задаваться вопросов «в чём смысл жизни». И помер.

«На отливе войны», Эллен Н. Ла Мотт

Пожалуй, самая страшная книга о войне после «А зори здесь тихие…». Страшные подробности увечий, страшные сюжеты, страшные выводы. Хорошо, что эту книгу откопали и вернули в военный канон.

«С пищей стало спокойнее: письма после блокады», Константин Шимкевич

Книжка-малышка — сборник писем дочери и жене ленинградского филолога-андердога Шимкевича. Интеллектуальной рефлексии мало, зато много подробностей о козах Шоколадке и Бяшке, дровах и больном сердце. Сердце разбилось: «Первое время дни кувыркались как кролики, которых подстреливали на бегу».

не фанатка достоевского, но по работе знаю что он вдохновлялся разными криминальными сюжетами — преступлениями, простите, и наказаниями

пока читала новый сборник васякиной думала об этой странной преемственности: оксану тоже завораживают бытовые трагедии, ей интересно размышлять, кто почему и как. оптика, естественно, категорически разная, но параллель меня позабавила

сборник фантастический,
пруф:
«краткое тепло выдавило из земли одуванчики»