Обещала про любовные похождения Чехова заграницей — докладываю.

Честно говоря, взгляды Чехова на женщин не очень-то приятные. Ещё молодым студентом он увлекался женоненавистничеством Шопенгауэра и в бытовом смысле женщин, конечно, уважал, но теоретически ставил их на ступеньку ниже мужчин. Как говорится, вот вам неудобная правда.

Рейфилд смешно пишет: «Зоологи могли бы сравнить сексуальность Антона с поведением гепарда, который способен совокупляться только с незнакомой самкой». Возможно, к такому сексуальному поведению его приучили бордели.

В 1890-м году Чехова мощно накрыл кризис тридцатилетия и он отправился на Сахалин. На пути оказался благовещенский бордель, про который он подробно написал своему издателю Суворину:

Когда из любопытства употребляешь японку, то начинаешь понимать Скальковского, который, говорят, снялся на одной карточке с какой-то японской блядью. <...> Стыдливость японка понимает по-своему. Огня она не тушит и на вопрос, как по-японски называется то или другое, она отвечает прямо и при этом, плохо понимая русский язык, указывает пальцами и даже берет в руки, а при этом не ломается и не жеманится, как русские. В деле выказывает мастерство изумительное, так что вам кажется, что вы не употребляете, а участвуете в верховой езде высшей школы. Кончая, японка тащит из рукава руками листок хлопчатой бумаги, ловит вас за «мальчика» и неожиданно для вас производит обтирание, причем бумага щекочет живот.

О таком, конечно, в школе не расскажут. На Сахалине у Чехова был адский график работы, но на обратном пути через Цейлон (современная Шри-Ланка) успел насытиться «бронзовыми женщинами»:

Когда у меня будут дети, то я им скажу не без гордости: «Вы сукины сыны, в свое время я имел сношение с черноглазой индуской... где? В кокосовой плантации в лунную ночь».

И еще и друзьям потом хвастался, что цветные женщины — просто прелесть.

Но это пара историй про поиски Чеховым любви, но вообще поклонницы его всегда находили сами: и молоденькие гувернантки, и начинающие писательницы, и актрисы, и редакторки. Мог бы организовать себе целый гарем, но вместо этого всех вечно путал своими мутнейшими, как мы бы сейчас сказали, письмами и записочками и изредка радовал внезапным сексом да приглашением в Мелихово. До Ольги Книппер никто не мог его увлечь надолго и всерьез. Но это уже совсем другая история.

Изучаю изредка немного сумасшедшую антологию новейшей русской поэзии «У Голубой Лагуны», которую издавали в США в 1980-1986 годах. И некоторые вещи и поэты оттуда так и не были переизданы толком.

Узнаю много новых имен, например вот Леонид Ентин.

У Антона Чехова было шесть сиблингов, из которых пять дожили до осмысленного возраста, трое родили детей и всего один — Александр — тоже был писателем и публицистом. И грубияном, каких ещё поискать. Впрочем, что ожидать от переписки двух братьев, которые хоть и интеллектуалы, но в первую очередь все-таки мужики.

Мои доказательства из писем Александра Антону разных лет:

Метеоризм до того силен, что я пишу тебе это письмо при свете газового рожка, вставленного в anus.

Обуреваемый плотскими похотями (от долгого воздержания), купил себе в аптеке гондон (или гондом — черт его знает) за 35 коп. Но только что хотел надеть, как он, вероятно, со страху, при виде моей оглобли лопнул. Так мне и не удалось. Пришлось снова плоть укрощать...

Veneri cupio, sed caput dolet, penis stat, nemo venit, nemo dat. (Хочу заниматься любовью, но голова гудит; член стоит, но никто не приходит, никто не дает).

Любимая моя история, впрочем, вот эта:

Сообщу кстати курьез, от которого меня тошнит, мутит и в груди шевелится легонькая струнка чего-то совестливого. Вообрази себе, что после ужина я наяриваю свою «мать своих детей» во весь свой лошадиный penis. Отец в это время читал свой «Правильник» и вдруг вздумал войти со свечою, узнать, заперты ли окна. Можешь себе представить мое положение! Но фатер не смутился. Он степенно подошел к окну, запер его, будто ничего не заметил, догадался потушить свечу и вышел впотьмах. Мне показалось даже, что он помолился на икону, но утверждать это не смею.

В целом, обычные житейские ситуации, просто Александру не повезло, что его брат так скрупулёзно хранил и сортировал всю переписку, а не сжигал письма про пердёж в камине.

Антон брату отвечал в том же стиле: «По-прежнему тараканить некого. Работы много, так что бзднуть некогда». Relatable?

Остаётся только молиться, чтобы наши переписки никто и никогда не опубликовал.

По рекомендации в канале Насти прочла «Софью Петровну» Лидии Чуковской. Ничего не читала про повесть и саму Чуковскую до прочтения — и напишу по свежим следам.

Главная героиня — Софья Петровна, обычная женщина в 1930-х, которая после смерти мужа дослужилась до старшей машинистки в издательстве. Ей всё нравится, она всем довольна. Да, пришлось уплотниться в собственной же, теперь коммунальной квартире, но мало ли. Зато платят хорошо. И сын молодец — отличник, стахановец.

Всё становится нехорошо, когда арестовывают сына. Софья Петровна в тихом ужасе, потом в громком ужасе. Так не может быть, это несправедливо. Но так может быть — и она стоит и стоит в очередях, надеется и надеется. А под конец натурально сходит с ума.

Честно говоря, в начале показалось, что у Чуковской почти саркастичный тон, что она создает героиню сразу наивной, глупой поданной нового режима. Из более поздних ее статей понятно, что это специально: выкрученный образ матери, которая скорее свихнется, чем поверит своим чувствам, а не партии. И понятно, почему: когда пишешь по горячим следам в 39-40-х годах после ареста и расстрела мужа, иначе не получится.

Фантастически пронзительная вещь, написанная по свежим следам, а опубликованная в России только в 1988 году. Я читала как раз это издание, очень понравилась обложка — толпа ждущих любой информации женщин, серая, холодная и эскизно-невидимая.

Я скоро снова еду в Питер, поэтому решила добить купленное еще в прошлом году, поэтому сегодня — обзор на самую занудную книгу эвер. Если вы думали, что биография Чехова — это скучно, держитесь.

«Воспоминания. Книга об отце» Лидии Ивановой — книга, которую я купила в букинистическом «Академия», потому что была в интеллектуально-мечтательном настроении. Не учась на филфаке и не имея любви к Вячеславу Иванову, читать эту книгу и получать хоть какое-то наслаждение невозможно.

Отца Лидия называла исключительно Вячеславом и боготворила все детство, а всю взрослую жизнь, после смерти мамы, а затем и его новой жены, по совместительству — падчерицы и сводной сестры Лидии, буквально обеспечивала быт, то есть жарила стейки, когда он соизволит (он очень любил мясо).

Вячеслав был до того не приспособлен к практической жизни, что не сумел бы себе не только яйца приготовить, но даже воды вскипятить, чтобы заварить чай. Да никогда ему и не пришлось этого делать.

Если хочется больше узнать про Башню (а я надеялась на сплетни серебряного века), больше пригодится новенькая «Бражники и блудницы», потому что Лидия была маленькой и не допускалась на собрания. Да и родителям в целом было все равно, что там дети делают, лишь бы росли decent people, цитируя любимку из «Белого лотоса».

Про саму Лидию из этой книги мало что можно узнать: никакие душевные порывы, не относящиеся к Вячеславу, она не описывает, но ко всякому событию находит строки из его поэзии, что заставляет меня думать, что он мог выдать высокопарную чепуху даже про покупку колбасы. Еще она много рассказывает о переходе из христианства в католичество (похуй), о своем музыкальном карьерном треке (очень похуй) и мучительно долго описывает разнообразные итальянские улочки и дворики (я презираю восхищение Италией).

Фото демонстрирует, что близость с этой книгой способна усыпить даже очень активную кошку.

«Записки из Третьего рейха» — ещё одна так-себе-книга, купленная в том обманчивом настроении, когда кажется, что ты обязательно прочтешь весь этот нон-фикшен про немцев, Холокост и диктатуру и это обязательно каким-то чудом поможет тебе жить в настоящем.

Идея очень заманчивая: Джулия Бойд перелопатила тонну свидетельств иностранцев, которые посещали Германию в период между двумя войнами, и скомпилировала по тематическому и временному принципу. Книга, конечно же, понравилась американским либералам, поэтому Джулия не стала сильно заморачиваться и написала такую же, но про обычных немцев в деревне — «A Village in the Third Reich: How Ordinary Lives Were Transformed by the Rise of Fascism».

Мешает этой книге то, что Джулия Бойд не очень строго отбирала свидетельства. Итог — 500 страниц воспоминаний с одними и теми же выводами: всем было пофиг на евреев, Гитлер — плохой, но Гёте и Шиллер — повод отправить детей учиться в Германию и самим съездить поглазеть на замки.

В общем, никакой особой принципиальности ни у обычных туристов, ни у профессиональных путешественников не наблюдалось. К тому же Германия была такой новой, свежей, инновационной и притягательной, не то что старая консервативная Англия и прочие. Кстати, вы знали, что в Москве можно заказать Яндекс Лавку даже ночью?

Прочитала второй роман Еганы Джаббаровой «Дуа за неверного» и осталась недовольна.

Первая половина книги — рассказ о Сергее, внебрачном сыне отца рассказчицы, который внезапно появился в её жизни в семь лет — и так же внезапно исчез в её тринадцать. О Серёге мы (включая рассказчицу) вообще-то мало что знаем: подростком он не любил учиться, зато любил футбол и GTA. Когда его сильно пьющая мать вышла из тюрьмы, он ушел жить с ней, в ПТУ не поступил, работал на отца на оптовом рынке, а потом — ещё в разных местах рабочим. Мечтал о классной тачке, любил сидеть на кортах, менял девчонок с чёлкой каждые пару месяцев. Большая часть знаний о его взрослой жизни — из раскопок на странице Вконтакте, где в основном фото с пьянок и волчьи цитаты.

Главная задача Сергея в этом тексте — быть карикатурным русским гопником, который работает на стройке, вечером проигрывает деньги за смену в автоматы и запивает горе водкой. Джаббарова выдает его историю и его самого за типичную судьбу дженерик-россиянина, и это очень удобная метафора-отмазка для любых размышлений, особенно — о государстве, насилии и «русскости». В печальной судьбе Сергея оказывается якобы виновато его стремление откреститься от отца-азербайджанина, хотя никаких доказательств этой ненависти к нерусскому наследию нет. Как будто его убила любовь к православному крестику и пшенице, а не плохая наследственность и алкоголизм.

Любой недостаток книги становится символом плохой России: «Этот текст похож на российскую дорогу: он неровный, с кочками и ямами, с ремонтом посреди трассы». Очень, конечно, поэтично, но по сути — оправдание текста, который должен был стать рассказом о брате, но за неимением достаточного количества фактов превратился в блуждания мысли и отрывистые главы о том-сём. А виноваты, конечно, российские дороги. Кстати, максимально русская жалоба, раз уж мы тут об этом.

Вообще я очень люблю и уважаю поэзию, но при должном мастерстве метафоры легко накручивать друг на друга. И получается нечто очень красивое, но по факту абсолютно пустое. В итоге в этом романе нет любви, нет сострадания, нет чувств к когда-то живому человеку, только идея о чувствах.

При этом у Джаббаровой несомненно великолепное языковое чутье и очень поэтичный слог, просто нельзя делать (когда-то) живого человека инструментом для политических высказываний. За деколониальным, антипатриархальным и прочим правильным легко не заметить это плавное размывание границ автофикциональной этики.

— Вот видите, — торжествовал Цейтлин? — как у нас здесь хорошо! Слава Богу, что уехали из Парижа. В газетах пишут, что там прямо гробов нехватает.

Я изумился.

— Как гробов?
— Ну что вы, точно не из Парижа приехали. Инфлуэнца? Ведь в газетах пишут, что ежедневно столько умирает, что не знают, как хоронить.

В общем, в Москве также талантливо врут на Париж, как в Париже — на Москву.


// из «дневника-27» сергея прокофьева

Мало пишу, потому что выдалось ужасно загруженное лето, примерно как приезд Сергея Прокофьева в Москву в 1927-м году, который он описал в «Дневнике — 27».

Я совершенно ничего не смыслю в классической музыке, но реагирую на слово «дневник» и тамизатовские вайбы моментально — так и ухватила эту книгу в питерской «Академии».

А потом уже узнала, что это буквально дневник — документация первого приезда композитора в Москву с 1918 года, после которого он регулярно приезжал в «Большевизию», куда он после регулярно наведывался и в 1936-м окончательно переехал. Предназначался он только для самого Прокофьева, чем, собственно, и оказался интересен.

— Вот посмотрите на Большой театр. Его недавно заново облицевали. Так при этом до того заботились о художественной стороне дела, что не решились облицевать новыми камнями, которые дисгармонировали бы с возрастом здания. Инженеры отправились на кладбище и отыскали там надмогильные плиты соответствующего года - и теперь видите ли, как хорошо вышло?

В «СССРии» Прокофьева встретили хорошо: показали всё парадное, дали деняк, устроили концерты, водили по ресторанам и даже попытались вытащить его родственника из цепких лап ГПУ. Он прилежно описывает все встречи с *тут миллион фамилий, которые наверно кому-то что-то бы сказали, но не мне*, концерты и свою смертельную усталость. Не обошлось и без поисков шуб и иронией как над страной советов, так и над эмигрантской прессой.

Очень интересно было увидеть огромное здание Коминтерна, нечто вроди банки с микробами, которые рассылаются отсюда по всему миру.

СССрия победила, the rest is history — слава композитора номер один, запрет на исполнение произведений, арест жены, смерть в один день со Сталиным. Возможно, эмигрантская пресса все-таки в чем-то важном была права, а он не послушал.

В рубрике #так_себе_книги впервые лауреат Нобеля: сегодня ругаю «Я не прощаюсь» Хан Ган.

Я ненароком, но очень удачно взялась сначала за «Йеллоуфейс» (про него, может, еще напишу), а потом за новинку — роман свежей нобелевской лауреатки о страшной травме корейского народа в виде нечитаемой полупритчи о попугаях и снеге. Почему удачно — потому что в «Йеллоуфейсе» вся эта конъюнктурность и эксплуатация национальных травм хорошо высмеивается. А именно всем этим Хан Ган и занимается в романе.

Первый red flag — тот факт, что в аннотации по сути умещается весь сюжет романа. Главная героиня (хотя я бы поспорила, что главный герой там — снег, метель, снежинки, белый снег, снежок, снег) в первой половине книги едет спасать попугая подруги на Чеджудо, а во второй — общается с призраком подруги о подавлении восстания на острове в 1948-м году и о том, как она повлияла на семейную историю и историю Южной Кореи в целом. Заманчиво, но вот я вам в целом описала сразу всё, что в книге происходит. Остальное можно узнать на ютубе. Хан Ган хотела красиво и изящно, а в итоге вышло настолько на тоненьком, что затея с треском под этот тонкий лёд провалилась.

В «Я не прощаюсь» красные флаги повсюду: метафоры ради метафор, незакрытые сюжетные арки, поэтичные вставки, которые лишь имитируют поэзию, расплывшаяся граница между сном и явью и травмы, травмы, травмы. Думаю, эта книга написана просто потому, что Хан Ган важна вся история с островом Чеджу. И она выдумала слабенький сюжет, чтобы оправдать сидение в архивах и исторические чтения.

Мои соболезнования всем жертвам исторических пертурбаций, а Хан Ган — 0/10.