Впервые получила посылку из любимых «Подписных»! Очень красивая 👉🏻👈🏻

Угадайте, что внутри! (подсказка: книги их издательства)

Часто пациенты спрашивают, не вгоняют ли они нас в тоску своими непримечательными жизнями, но они совсем не скучные. Скучные пациенты – это те, кто не хочет рассказывать о своей жизни, вежливо улыбается всю сессию или постоянно рассказывает одну и ту же бессмысленную и повторяющуюся историю, заставляя чесать голову в раздумьях: Зачем он мне это говорит? Какое значение это имеет для него? Категорически скучные люди предпочитают держать вас на расстоянии.

Я уже два года учусь на гештальт-терапевтку. Что означает, что уже два года я регулярно охуеваю от себя и людей, потом плачу, а потом что-то во мне меняется.

Так, например, я узнала, что не переношу скуку. Но это мне дорого обходится: без периодического пребывания в скуке не рождаются желания, я слишком быстро из нее убегаю и продолжаю скучать, просто занимаясь чем-то. Теперь в моменты «я больше ничего в этой жизни не хочу» лежу на полу по таймеру 15 минут… Советую.

До начала учебы я думала, что мне скучно и с людьми и не очень-то я их люблю, а желание стать терапевткой — какой-то сбой системы. Потом узнала, что я просто не люблю пустые разговоры. (Всё равно некоторые люди, конечно, просто скучные, nothing deep, извините).

Цитата в начале поста — про еще один разрез скуки, скуку рядом с клиентом. Выяснилось, что это хороший звонок для терапевта: ого, меня настолько держат на расстоянии, что охота зевать. Почему же этот клиент так устроен?

Отрывок из классной, кстати, книги «Вы хотите поговорить об этом?» Лори Готтлиб.

Вот еще цитата для всех, кого ужасно пугает «копание в детстве»:

Цель расспросов о родителях заключается не в том, чтобы вместе с пациентом обвинять, осуждать или критиковать их. Дело вообще не в родителях. Речь идет исключительно о том, чтобы понять, как ранние переживания пациентов повлияли на то, какими взрослыми они стали, отделить прошлое от настоящего (и не носить психологическую одежду, которая уже давно мала).

В детстве я мечтала стать археологом и торчать на раскопках, но, к сожалению, люди изобрели интернет, поэтому теперь я торчу во всемирной сети. Мое любимое — уйти в дебри википедии или старых сайтов и читать там про что-то абсолютно ненужное и обскурное (например, вы знали, что актриса и нейроученая Маим Бялик из «ТБВ» — антиваксерша? Теперь знаете. А ведь я даже не смотрела этот сериал).

Чувствую родную душу во всех, кто тоже таким увлекается. Вот, например, канал про находки музеев. Вот что о нас узнают инопланетяне — что мы пили дерьмовый кофе.

У меня недавно была трехдневка (это такой формат обучения: три дня подряд посвящены определенной теме), поэтому, во-первых, я слишком устала, чтобы читать художку, а во-вторых, в фокусе терапевтический контент.

Поэтому вернулась к прослушиванию подкаста Эстер Перель Where Should We Begin. Выбрала (конечно) эпизод про двух женщин, чьи отношения начались с восьмилетнего тайного романа, пока одна из них не развелась. И вот они вместе 20 лет, любят друг друга, но почему-то пропал секс и за руки держаться на улице все еще стеснительно.

Перель, во-первых, демонстрирует работу со стульями, которой я панически боялась, когда впервые в 19 лет пришла на психотерапию, и которую теперь максимально уважаю. Работа со стулом — это когда на стул «сажается» какой-то важный для вас человек и вы ему что-то говорите (и обычно с вами от этого что-то внезапно происходит). Например, «бывший муж, прости, что 8 лет тебе изменяла с женщиной, это пиздец».

А во-вторых, Перель хорошо объясняет, чем грозит динамика ребенок-родитель в отношениях. Ребенок со взрослым не занимаются сексом. Поэтому если один в паре тинейджер и чувствует свободу только в отрицании, а другой не может отпустить и перестать советовать надеть шапочку, секс уйдет.

Ну и в-третьих, подкаст Перель вдохновил в том числе создательниц подкаста «Хорошо, что вы это сказали». Весь третий сезон — это парная терапия: романтические партнеры, соседки, сиблинги и мой любимый эпизод — мама с дочкой. Весь третий сезон отредактировала я, так что ручаюсь за качество контента.

придумала мем на злобу дня

Моя римская империя — плохие аннотации (потенциально) хороших книг.

Вот, например, о чем книга с такой аннотацией:

Это многослойное произведение, раскрывающее внутренние миры мучимых самоанализом личностей, ищущих истинный смысл своего существования. Автор рисует мельчайшие оттенки человеческих эмоций и переживаний, соединяя лиричность с экзистенциальной реальностью. Жизни героев тесно переплетаются, формируя замысловатую мозаику из реальных событий и символических, граничащих с сюрреализмом эпизодов. Красота и страдание, мечты и реальность всегда идут рука об руку, создавая сложную, но увлекательную ткань человеческого существования. Беккетовские диалоги, ускользающая реальность, мерцающее повествование — фирменный коктейль прозы Декабрева, и в новой книге он остался верен себе.

Я понимаю, что это видимо что-то новаторское, красивое, ускользающее, но по сюжету — это что? Если бы мне так пытались продать книгу «Развод», действительно необычно написанную, я бы не купила. К тому же, эту аннотацию можно применить еще к десятку книг — и не ошибиться.

Причем это может быть правда классный роман. Но почему, почему о нём было решено написать вот так? Есть подозрение, что это радикально уменьшает количество читателей.

Другой полюс плохих аннотаций — это жанр «продающий текст» у нон-фикшена, но об этом я поворчу как-нибудь потом.

Грешно критиковать гулаговскую литературу, особенно на фоне (не)временного закрытия великого Музея ГУЛАГа, но я возьму этот грех на душу.

Согласно предисловию Романа Романова, директора музея, «Одноэтапники» Леонида Городина — первая публикация в музейной книжной серии. Жанр — невыдуманные рассказы, то есть — документальная проза. Городин был трижды осужден по троцкистской статье и почти всё лагерное время провел на лесоповале и лагерных стройках Воркутлага. Рассказы написал еще в 60-е, но они долго лежали в столе, пока не попали в руки сотрудников музея, которые как раз собирают свидетельства преступлений и режима.

В общем, дело благое, хранить память круто, Эппле читала, всё знаю. Но в том же предисловии Романов ставит Городина рядом с Шаламовым, Солженицыным, Евгенией Гинзбург, и тут я уже ломаюсь. Всё-таки Городин скорее отдает долг добрым людям, встретившимся на пути, и старается не забыть произошедшее с ним, не забыть лексику и доброту. Он точно хотел принести пользу, потом долго работал над словарем русских арготизмов (толстенным), но эти рассказы похожи скорее на первую прозу начинающих авторов, у которой обычно эффект скорее терапевтический и нужна она в первую очередь самому автору, а не читателю.

При этом изданы тексты абсолютно великолепно — и типографски, и редакторски: с материалами дел, фотографиями, сканами оригиналов и прочее. Надеюсь очень, что издательство выживет. Если захотите у них что-то прочесть, что берёт за душу, советую «Серый — цвет надежды» Ирины Ратушинской.

Мои вкусы весьма специфичны: иногда я читаю для удовольствия. Особенно если предыдущая книга удовольствия принесла немного. Чтобы как-то отойти от «Одноэтапников», взяла «Дитя Океан» Жан-Клода Мурлева, которого урвала, кажется, на каком-то «Фонаре».

Мурлева в первую очередь француз, и только потом — клоун и детский писатель. Если вы когда-нибудь смотрели кинокартину «Колено Клэр», вы меня поймете. Но есть у французскости и плюс — богатое воображение. Мурлева как будто не стесняют стандарты и приличия детской литературы, и он то пишет книгу о гадком учителе, мстящем своим же ученикам, то берет и делает из «Мальчика-с-пальчика» Перро почти религиозную притчу.

Не посоветовала бы читать детям или с детьми, да и в одиночку не посоветовала бы. Странная-странная книга: легкий стиль, замысловатая структура, удовольствие в процессе, но разжевать по итогу нечего, пусто. Может, это я просто не проглатываю притчевость в историях об иных и юродивых, слишком веет 19-м веком.

Американцы экспортируют копоганду, а британский кинематограф пропагандирует одну главную идею: лучше всего, по возможности, если получится, рождаться британцем. Но если не вышло, то стать им.

Сходила на «Приключения Паддингтона 3», и это очень милая кинокартина, но, к сожалению, мне 27, а не 7, поэтому обнаружились некоторые скрытые мотивы. А именно: даже если ты медведь из Перу (спойлер: буквально из Эльдорадо) и скучаешь по родине, помни, что все-таки жить в стране Великая Британия приятнее + выгоднее.

Второе «к сожалению»: британский паспорт легче получить говорящему медведю, чем говорящему русскому.

Решила, что на «Чебурашку» уже не пойду, хватит с меня апельсинового рая.

дорогие подруги делают мини-курс по дневниковой практике. я давно оставила мечту регулярно вести дневник, потому что по принуждению уже не хочется, а по желанию — не выходит. но если бы захотела создать привычку, точно купила бы эту рассылку.

если вы еще не придумали подарок пишущей или рефлексирующей подружке, это топ-вариант.

На день рождения любимая подарила миниатюрную картину — идеально выполненный рисунок моего гетерохромного глаза, каре-зелено (или каре-голубого, красота в глазах смотрящего). Круглая картина, помещающаяся в ладошку, которая смотрит на меня, а я — на себя, и прочая рекурсия. Она стоит у зеркала, и иногда я ловлю её взгляд, свой же взгляд, и каждый раз это событие, возвращающее меня в настоящее.

А сегодня увидела, что это давняя традиция — lovers’ eyes, как их назвал один антиквар. Акварельные глаза вставляли в кольца, медальоны, броши и даже футляры для зубочисток и дарили возлюбленным.

Светящиеся, изысканные и хрупкие (капля воды могла смыть крошечные мазки), эти портреты как бы говорили — моё сердце твоё, вот мой взгляд, он принадлежит тебе.

Бывают, кстати, и lovers’ boobs, но это для смелых.

В комментариях верно угадали: из «Подписных» пришёл «Развод» и «Семейный лексикон».

«Развод» Сьюзен Таубес — одна из ярких книг 2024 года, во многом потому что сначала она мне очень-очень не понравилась и я двигалась скорее на сопротивлении сопротивлению, как говорят гештальтисты, чем на интересе. Казалось, это очередная новаторская книга ради стилистически-композиционных выкрутасов, а у меня толерантность к такому сильно понизилась в последние пару лет (а удовольствие от книг пропорционально повысилось).

Конечно, приятно иногда преодолеть и завоевать текст: после сразу хочется концептуализировать, выдавать интерпретации. Возможно, именно поэтому некоторые так любят хитровыебанные книженции: это как в зале мощно ушататься, потом чувствуешь себя самым крутым.

Но Таубес не занимается ментальной акробатикой, просто такая форма и сюжет — мертвая женщина бегает по городам и весям, разбирается с любовниками, посещает собственный суд, пытается развестись — единственные подходящие для опыта писательницы. Чувствуется, что именно так она себя ощущала — пустым телом между городами и вне времени, которое пытается отвоевать своё.

Сходили на Babygirl — фантастический опыт именно похода в кино, когда зал живо реагирует на всё: хохочет, когда кринж, замирает, когда Николь Кидман вот-вот кончит (от кринжа или возбуждение — каждому своё).

Фильм — то ли фантазия инцела, то ли экранизация фанфика о запретном и приятном (я на таких выучила английский в старшей школе). Думаю, скорее второе, потому что вот как звучит сюжет режиссерского дебюта Халины Рейн:

A prison therapist becomes obsessed with her charismatic patient, a violent serial rapist on the verge of being paroled.

Ставь лайк, если встал.

Ещё занятно, что Рейн выросла в нидерландской хиппи-коммуне, вся семья придерживалась антропософских взлядов и состояла в неосуфийской секте. Очень похоже на туманно-сектантское детство героини Кидман. А сценарий, в отличие от зумерского хоррора bodies bodies bodies, Рейн тут писала сама. Возможно, отсюда и лёгкий налёт бумерства…