Небо безумно нравилось мне сегодня несколько минут. Десять или около того. Оно было похоже на не до конца стертые росчерки на бумаге. Кто-то писал-писал, порой телом и головой впадая в кататонию, размазывая тёплой тыльной стороной руки свежие карандашные строки. Потом, видя графическую сумятицу, стирал некачественным ластиком. Потом вновь писал и вновь стирал. Пустотный палимпсест — множество наложенных стираний. Такое небо. Небо и на обложке книги Игоря Гулина «Двадцать. Тексты о русской литературе XX века» изданной любимым Носорогом. Тёрнер, чьё небо вначале показалось мне мраморной фактурой старинного письменного стола. Небо и письмо — вот такая рифма.

Книгу я прочитала залпом, литературная критика — вторая моя любовь. Вторая после музыки и, в отличие от первой, сбывшаяся банально. С ней мы рассталось добрыми друзьями, хоть поступила я как паскуда: мне стало скучно. Писать про буквы буквами — не увидела азарта. Что ничего не получается я поняла, когда осознала, что вначале перевожу книгу в художественные образы, а после описываю и анализирую уже эти образы, а не сам текст. Так было с книгой Руслана Комадея, к которой я продиралась через поздние работы Петра Беленка. Было так и с Парщиковым, и с Вознесенским и с другими. Составлять слова хотелось о том, что само по себе их не содержит. Экфрасис должен быть ненасытным, нереализуемым и томительным. И все же с литературной критикой мы остались друзьями. Поэтому я заранее уважаю литературных критиков! Это же самоотверженность какая, сидеть читать, это вам не на вернисажах тусоваться как у нашей профессиональной братии принято!

Читала на улице, когда ко мне подошла компания мужчин. Плотных, неприятных, с жирными жестами.
— Девушка, а вы мне почитайте вслух, прошу, а то я ж ни одной книги не читал!
— Боюсь, будет скучно.
— Неужели книга такая плохая?
— Нет, вы не поняли. Мне будет скучно — вот это только меня и волнует.

А книга прекрасная, особенно мне понравилось про Олешу: там произошла рекурсия [отрывок в фото]. Филигранно — про Платонова, парадоксально и тонко — про Николая Островского, но показывать его не буду, читайте всю книгу.

В небе пролетела кажется чайка. Вознесенский: «чайки трусы Бога». Технически, чайки — это стринги. Что помешало поэту написать так. Вероятно осознавал, что сделав этот шаг, сорвётся в пропасть пошлости. Да, уметь держать баланс — это наверное самое важное. Но как приятно почти сорваться! Удержаться на ногах уже поскользнувшись! Вознесенский хорош на грани.

Вот грачи на позднейших авторских версиях знаменитой картины Саврасова — тоже галки-трусы. Где пролегает грань меж ещё хорошими версиями этой картины и уже водочной халтурой?
Где пролегает грань между словоблудием и славословием, между нарциссизмом и рефлексивностью?

Советская Атлантида в Берлинском Hamburger Bahnhof: масштабная инсталляция Клары Хоснедловой в рамках CHANEL Commission

Гамбургский вокзал доверил свою главную архитектурную сцену — исторический зал площадью 2500 м² — молодой художнице Кларе Хоснедловой, которая превращает руины позднего модернизма в театральные декорации для утопий, а вышивку — в форму сопротивления забвению.

CHANEL Culture Fund поддерживает ежегодный проект, в рамках которого музей предлагает художникам переосмыслить своё пространство. В этот раз — буквально перешить: выставка Embrace, открывшаяся 1 мая, превращает зал в утопический ландшафт, где индустриальное сосуществует с интимным.

Проект исследует утопию, дом, материальность и повседневность в пограничных регионах бывшей Чехословакии. Вышитые вручную панели до девяти метров высотой, рельефы из льна, бетона, стекла и железа, фрагменты, созданные по видеозаписям перформансов Хоснедловой, — всё это работает как эмоциональная археология исчезнувших политических систем.

📖 А в новом номере Black Square №4 (14) — текст Юлии Тихомировой о Кларе Хоснедловой, соседстве брутализма и женской телесности, сталкерах и лоскутном знании.

#взаимодействие

📍Hamburger Bahnhof, Берлин. До 26 октября
📷: Hamburger Bahnhof

Новая выставка — скоро! Туманный анонс в трёх картинках. Эль Лисицкий, S Революции, выхолощенный импульс, формализм.

Команда аукциона ON любезно пригласила меня на пресс-показ предаукционной выставки. Формат такой для меня нов, а потому нужно было резво ориентироваться на местности. Войдя, сразу отметила, что некоторым приглашённым раздали специальные стикеры «Выбор имярек», одаренные этими знаками занимались расклеиванием оных у понравившихся работ. У меня такого не было, а потому пришлось первую половину показа развлекаться как умею, то есть шампанским и разговорами. А ещё экфрасисом и интерпретациями — ими и хочу с вами поделиться.

И заодно тоже сделать выбор:

1. Анна Жёлудь «Туфли», 2010 год. Художница провалов: функциональность и обытовленность вещей она взламывает своей очерковой манерой. Человек привык к тому, что вещный мир подчинён ему. Мир предметов обязан делать жизнь людей комфортной. Утилитарность — вот базовое требование человека к миру. Ещё Хайдеггера это возмущало, вещи функциональной он предпочитал вещь сломанную, обнажившую свою самость вне парадигмы пользования. И вот Аня Жёлудь воссоздаёт привычный вещный мир с поправкой на абсолютную анти-утилитарность. Мы хотим облокотится на стол — проваливаемся. Хотим положить вещь на тумбочку — вещь падает. Хотим в детском ужасе спрятаться под кровать — и подставляем себя под взгляды. На первый взгляд холодные, дизайнерские и стильные произведения Жёлудь — это изнанка комфортной жизни человека. Дребезжащие произведения. Неустойчивость, провал. И вот мой выбор — туфли Жёлудь.

2. Ирина Нахова «Выбор», 2019 год. Музейного уровня произведение. Без лишних интерпретационных слов: издали кажущиеся почти идентичными части диптиха оказываются изображением одного пространства, увиденного с разных ракурсов — надзирателя и заключённого. Очень простая и даже «бедная» шелкография-раскладушка впечатление производит монументальное и магнетическое.

3. Таисия Короткова «Скафандр, станция Мир. Из серии «Музеи космонавтики», 2013 год. Композиция, которая невнимательным зрителем может быть воспринята как запоздалый соцреалистический панегирик космическим открытиям советской эпохи. Вот таких, мол, полно было на выставки «Закат в сто сорок солнц» в ГЭС-2! И все же что-то не так (очень ценное умение для художника, создать свербящее «что-то не так»). Присмотревшись, мы понимаем, что космонавт тут — кукла, манекен с чёрной пустотой вместо лица под стеклом скафандра. Да и интерьер этот — музейный. Это, конечно, не про фальшь, а про очарование иномирного музейного существования. Слово «музей» существует едва ли не в статусе пейоратива, оно сопрягается с мертвечиной, тоской, ретроградностью. Но в музеях вечно тлеет своя, странная, выдернутая из суеты жизнь. Выстраиваются свои мизансцены, зреет свой климат… И вот эту вот недо-жизнь при помощи живописи высочайшего класса искусством делает Короткова. Эти исторические экспонаты, лишенные статуса произведений искусства, становятся объектами интереса живописца! Так, музейные экспонаты не созданные как произведения искусства, начинают видеться в качестве едва ли не тотальной инсталляции. Я бы сравнила эту работу с интерьером Фёдора Славянского (по оригиналу Тыранова) «Кабинет художника Венецианова (1830-1840) — там тоже кукла-манекен приобретает свойства существа оживотворенного, пусть и нечеловеческого.

4. Ольга Тобрелутс, «Точка-Империя и Линия-Варвар. Серия «Кавказский пленник», 2009 год. Перформанс под музыку Леонида Десятникова на вечную тему «Империя и Варвары» вдобавок корреспондирующий с эстетикой дада и знаменитым трактатом Кандинского — одно протокольное описание исчерпывающе.