Дамы и господа! У меня много планов по развитию тг-канала: делать посты про отдельные фильмы/выставки/произведения. Посты про книги и два проекта: альтернативный вариант искусства с 1900 года и теория кино. Но есть одна проблема, оказывается я не выплатил до конца долги своей мамы, которые она мне оставила. Я выплатил за 5 лет 400к, а оказывается на сайте судебных приставов есть ещё долг общей суммой в 235к. Естественно мама просто будет скрываться. Поэтому мне опять нужна работа, в дополнение к основной! Буду рад репосту и любой помощи.

Что я могу делать? Я сейчас занимаюсь с одной ученицей математикой и с одним учеником шахматами. У меня уже большой опыт преподавания математики (10 лет!) от 6 класса до 1 курса мехмата. Плюс я обучаю игре в шахматы с нуля до 1 разряда примерно. В ВШЭ вёл киноклуб, работаю ещё в кафе, где веду обсуждения фильмов, рассказываю про них и выбираю что показать. Закончил философский. Если у вас есть для меня работа, пишите @balabanov1994

ПРОВМЫЗА. Скользкая гора. 2004, 6'

меня раздражал лозунг, который подняла на флаг doxa во время дела своих редакторов: «молодость победит» и «им не победить молодость» — я понимаю, это звучно и красиво, но как молодой человек, я не могла этого понять. когда как не в двадцать лет понимать, что юность не просто не панацея, но ещё и огромная уязвимость? множество колебаний, отсутствие концептуальной рамки, истины, которой стоит присягнуть. я стараюсь как-нибудь обосновать отсутствие этой концептуальной рамы и сделать это более изящно, чем «нахожусь в творческом поиске». например: ради каждого стоящего произволения искусства я заново изобретаю искусствознание — и я в это верю. другое дело, что я не верю в свою веру. хотелось бы истово верить — быть уверенной в чем-то.

Бадью в «быть молодым в наши дни…» пишет о двух крайностях молодости: страсть прожигать жизнь и страсть ее обустраивать. парадокс жизни в творчестве и творческом окружении заключается в органичном синтезе этих страстей: прожигая жизнь, ты ее обустраиваешь.

иногда мне кажется, что жизнь и правда состоит из кадров, мгновений, вернисажей, афтепати и прочего. а потом оглядываюсь назад и понимаю, что у меня есть вещдок, утверждающий, что у меня есть шанс на подлинную жизнь: за этим вертиго мгновенных кадров, за шорохами и тошнотой существуют мои тексты, идеи, наброски. вот это — это подлинная жизнь. когда ищешь, пишешь, догадываешься, придумываешь. и все сходится. а потом опять развеивается по ветру, эфемерное, переходящее. может потом сложится в грандиозный проект моих пассажей, в роман, в книгу, в музей. да, желательно в музей. или салон.

я люблю Ирину Пивоварову и Татьяну Глебову. они немного хамелеоны, впитывающие в себя эпохи, стили, школы. поглощающие и переваривающие их. метаболическая логика. их своеобразие, деформирует поглощённые стили, взламывая из изнутри, раскрепощая. плавильный котёл салона и концептуальная рамка анатомического театра. в этих двух художницах я вижу что-то своё. может это молодость, а может я просто такой человек и это будет навсегда и даже не кончится.

мои тексты то очерковая графика XIX века, изящный невротический росчерк, то карандашные наброски, то акварельная въедливая неустойчивость. и я никак не доберусь до холст-масло. много пастели.

это и биографическая неустойчивость: слишком много «но», чтобы отождествить себя с той или иной группой без задней мысли. не хочется примыкать к множествам, перечисленным через запятую, конструировать себя через самоидентификацию (гендер, сексуальная ориентация, класс, нация). в идеале хочется быть совокупностью своих идей.

каков мой опыт как женщины в арткритике? никаков. я не знаю, что такое быть женщиной и даже интуитивно не представляю, но мне очень нравится быть арткритиком. очевидно, такое суждение тоже суть привилегия.

у меня есть личный опыт, написав о котором автофикшн, можно даже выйти в люди. но о таких вещах не хочется писать автофикшн. их хочется преодолеть, а когда не получается — максимум иметь это в виду, когда пишешь об искусстве и/или теории.

«я не пишу, чтобы выразить себя, я пишу, чтобы исследовать это»

в мире искусства я очень болезненно ощущаю свою молодость, которую выдаёт стиль. в жизни я вряд ли могу сказать, что ощущаю молодость интенсивно. а вот в искусстве — острейше.

в искусствознании меня привлекает необходимость, дающаяся мне с огромным трудом: "вы должны поступиться своими умозрительными конструкциями ради собственно искусства, ради предмета, ради кунштюка! не иллюстрировать искусством свои измышления, а жертвовать ими ради искусства, жертвовать собой ради искусства".

в себе я люблю разве что измышления. автофикшном и травма стадис я заниматься не могу, так как не считаю свою историю и свой опыт реально важными. но я считаю интересными свои интеллектуальные конструкции, интуиции, обобщения, интенции. они далеко несовершенны, но за них можно цепляться. искусствознание требует жертвовать ими, отпустить то, за что цепляешься и чем гордишься.

очевидно, чем больше что-то любишь, тем значительнее жертва: я готова жертвовать, лишь бы то, ради чего жертва происходит, было ее достойно. это нарциссизм, конечно. искусствознание в этом изломе представляется кривым зеркалом кадетства. та же муштра, но высокоинтеллектуальная, духовная.

в искусствознании меня привлекают не столько академические перспективы, сколько возможность найти истину, которой необходимо присягнуть: это должна быть внутренняя необходимость, страстное желание. в искусстве есть что-то, что я уже люблю гораздо больше, чем себя и иногда даже больше, чем идеи. я решила по-настоящему заняться старым искусством после фразы научного руководителя: "старое искусство дисциплинирует ум". это было около года назад, может меньше, и я до сих пор не могу приструнить страсть к использованию искусства ради иллюстрации тех или иных идей.

с такой же радостью я могла бы пойти учиться на религоведение или теологию. интересно, что Адриан Леверкюн из "Доктора Фаустуса" как раз и пошел учиться теологии из глубинной гордыни. и музыка для него была одновременно гарантом самореализации и мерцающей возможностью жертвы. склонность к мистике и метафизике в ее формации "духовки и нетленки" это тоже жажда растворения в тотальном и одновременно возможность предельной индивидуализации, пестования своей воображаемой "жертвы".

а вот пассаж из "Волшебной горы", тоже Манн: "И, наконец, только бездушным непониманием юношества можно объяснить представление, будто молодежь жаждет свободы. В душе она страстно жаждет послушания" - я не читала "Волшебную гору" в оригинале, но думаю слово "послушание" тут может быть трактовано в том числе и как "послушничество". и "служить бы рад, прислуживаться тошно" - туда же. в отрыве от Грибоедова я трактую эту фразу как желание не размениваться на присягу ерунде, подстегиваемое жаждой присягнуть чему-то действительно значительному.

причем я знаю людей, которые абсолютно искренне жаждут свободы и готовы присягнуть воображаемому сейчас и реальному в будущем гражданскому обществу. уж что-что, а это для меня абсолютно невозможно. динамика моих искусствоведческих изысканий - это не штудия, а муштра. я этого и хотела, всегда именно этого.

я чувствую себя обреченной на старое искусство. это отличное, просто эйфорическое, обжигающе холодное чувство.

из огня да в полымя - это экстравагантное бытие, а потому современное искусство остается для меня такой же необходимостью, как и старое.

Дьердь Лукач: «Я живу с фривольной сосредото­ченностью на чисто интеллектуальных проблемах - и ожидаю чуда как прорыва. Но все пусто и интеллектуально: предвосхищение в духе - и ни­какого сильного и смиренного ожидания. Вот почему чудо не может прий­ти (!). И я чувствую: все это состояние есть лишь попытка остаться в несу­щественном, ибо я не дорос бы до отчаяния, которому надлежало бы наступить <...> Еще никогда я не предвосхищал грядущее с такой абсо­лютной достоверностью, как предвосхищаю сейчас прорыв моей интел­лектуальности, прорыв в религиозное; но я вижу его лишь как необходи­мость, как постулат - я совершенно к нему не "готов", я для этого недостаточно отчаялся. Или прорыв случится именно поэтому?"

в искусстве меня интересует одна тема: часть и целое. музей как и всякая экспозиция имплицитно всегда поднимает проблему части и целого максимально остро: как при помощи создания ансамбля раскрыть единичность произведения? Фёдоров-Давыдов, например, решал эту проблему через приоритет высказывания, выраженного в целом, над каждым фрагментом материи. но «произведение» в таком случае сохраняется, ведь этот статус переходит к выставке как таковой — «выставка должна быть произведением», а отдельные кунштюки это детали, по сути то же, что и мазки в классической картине. это виртуозное масштабирование, по сути монтаж (Ф-Д знал Эйзенштейна и пользовался приёмами кинематографического монтажа для решения экспозиционных проблем).

теория и кунштюк — это тоже проблема фрагмента и целого. произведение суть целое, но фрагмент большего: скажем, истории искусства, экспозиции, ансамбля, дискурса, теории. но и дискурс, теория, история — они тоже потенциально фрагменты большего.

на каком-то уровне обобщения отблеск свечи де ла тура (деталь картины) сравним в своей малости с декадой истории искусства. они одинаково малы по сравнению с… и вот тут нужен абсолют!

«Картина в картине», шпалерная развеска, музей, кураторство, экспозиция — это все острие проблемы части и целого. проблемы, которую приходится практически решать таписсьерам, хранителям, кураторам.

Приглашаю в Переделкино! 23го числа, в субботу, в 16.00

Мы продолжаем традицию серийных встреч Книжного клуба — в ближайшее время их проведут художественные критики

23 сентября — Юлия Тихомирова — художественный критик
Обсуждаем книгу Эльфриды Елинек «Ничего страшного: маленькая трилогия смерти», произведения, написанные в 1970-х годах. Елинек — известная русскоязычному читателю прежде всего по роману «Пианистка», — обращается к форме пьесы, к реальному и воображаемому театру, чтобы органично разработать темы власти, насилия и неприкаянности современного ей общества. На встрече мы поговорим о музыке и ее трансформациях в мире Елинек (не только Шуберт, но и гротескный траурный марш Малера), о роли театра и венского послевоенного искусства в драматургии и прозе Эльфриды Елинек.

30 сентября — Анастасия Хаустова — художественный критик, редактор вебзина SPECTATE
Обсуждаем книгу Кадзуо Исигуро «Художник зыбкого мира».

7 октября — Милена Орлова — художественный критик, журналист, главный редактор газеты The Art Newspaper Russia
Обсуждаем книгу Джона Бергера «Искусство видеть».

14 октября — Сергей Гуськов — арт-критик, куратор
Обсуждаем рассказ Константина Бальмонта «Лунная гостья»

21 октября — Алина Стрельцова — искусствовед, кандидат наук, шеф-редактор журнала «Искусство»

28 октября – Игорь Гребельников – арт-журналист

Названия остальных обсуждаемых книг будут объявлены дополнительно.

Книжный клуб традиционно проходит по субботам в 16:00 в библиотеке. Вход свободный, но не забудьте зарегистрироваться.

сегодня в Москве должны быть масштабные проверки систем оповещения об экстренных ситуациях. я сижу в библиотеке иностранной литературы и думаю о том, как я хочу, чтобы сигнализации сработали сейчас. все вышли бы, выбежали, вышагали вовне, потому что это логичное действие при тревоге. все сделали бы вид, что мы реально горим. если бы мы реально горели, я бы скорее всего тоже выбежала еще и одна из первых. но так - осталась бы. я бы тихо легла между стеллажей и представляла бы пожар. как бы эти книги горели. идеальная ситуация: учебная пожарная тревога - все делают вид, что верят в то, чего нет, я могу свободно представлять разрушения и все этому подыграют. у меня нет фантазии, но отличное воображение: любое даже почти потенциальное качество вещи я могу взвинтить до предела. горение, трескание, разложение, шумливость, пустотность. у меня низкий болевой порог, но я часто думаю о воображаемой категории боли, насилия, уничтожения. многое из того, что я делаю, можно отнести к категории самосаботажа: есть люди, которые будут ломиться в двери, за которыми им заведомо не рады, а когда проникнут внутрь, будут сидеть и плакаться о своей роли изгоя. "так не этого ли ты хотела?". "ну, этого". в голову часто приходит мысль о пожаре в музее. или о том, как картины срываются с петель, лопаются защитные стекла. я знаю, что этого нет, но менее реальным для меня это не становится. такие вот фантазмы. все еще нет тревоги. все еще цела книга Селима Омаровича Хан-Магомедова передо мной. я не ненавижу музеи, книги и прочие вещи, которые уничтожает мой навязчивый фантазм. этот фантазм для меня важнее всей прочей идентичности, личности, происхождения: мне все равно на чужую идентичность, на свою - мне не все равно на свойство горения, на то, как бумагу режет стекло, на стекающее на пол стекло некогда обрамленное, на реально целые, но воображаемо разорванные холсты. на уничтоженные двойники произведений искусства, на проткнутую дирижерской палочкой музыку. я не знаю, что с этим делать и нужно ли делать хоть что-то. меня не занимают вещи, которые должны бы занимать. почему должны? всех вокруг будто бы занимают. круг самосаботажа и гордыни замыкается. а кому расскажешь - точно запишут в откровенно сумасшедшие. я бы хотела поговорить об этом с искусствоведом: какие навязчивые образы, фантазмы, идеи преследуют искусствоведов?

Сегодня читаем статью искусствоведа и арт-критика Юлии Тихомировой об Алексее Парщикове как теоретике фотографии и носителе техногенного взгляда художника, связывающего советскую неподцензурную реальность с вневременной фотогеничностью мира:

И тем удивительнее, что для Парщикова это состояние – естественное состояние переводчика. Переводчика, а значит и критика, интерпретатора, аналитика и художника в том числе. Парщиков, наверное, самый милосердный поэт в этом смысле – он не оставляет интерпретатора одиноким, делает его со-причастным этому состоянию метагравитации. В самом конце эссе поэт ультимативно заявляет, что гипертекст – это тело. Кажется, это можно понять так: все, о чем ты пишешь, должно восприниматься тобой как как продолжение тебя, как то, на чем находятся твои рецепторы и болевые точки.

Лекцию Юлии о Парщикове как о критике фотографии можно посмотреть на YouTube: youtu.be/LosBYjpILVQ.

фильм "Межсезонье" - это фильм, благодаря которому я поняла прагматику самоубийства. я никогда всерьез не думала об этом. о боли, о самоистязаниях - да. но не о смерти. я слишком надеюсь создать что-то невероятное, вечно надеюсь на себя, верю в свою ставку на талант, на работу, на свою специальность. но это только потому что у меня есть, ради чего жить. подростки из "Межсезонья" живут где-то в Свердловской области или даже в еще большей глуши (впрочем, градации безысходности российских регионов бессмысленны - фигово всем, просто кому-то еще хуже). камера оператора и режиссерская постановка освобожены от трюизмов: это не набившая оскомину балабановщина, не фольклорное мифологизаторство некоторых современных художниц, а нечто в духе евроремонтной фальшфасадности Ирины Кориной. кислотные цвета, которые разъели плесень и ржавчина. дешманские материалы. фальшфасад. цветастый брезент-имитация.

взрослые в фильме не столько карикатурны, сколько перманентно растеряны: они не оставили детям никакого наследства, они не перекладывают ответственность за мир, который разрушили, в руки детей. они не рушили мир, они не настолько значительны. они вообще никто: они могут предложить подросткам только житейские мудрости, направленные на сглаживание болезненного жизнеосуществления, эрзаца жизни: еще не вегетативного существования, но точно не истинной жизни, не бытийствования. они не могли разрушить мир, впрочем, их мир тоже не разрушил, он просто не обратил внимание. а они и не заслужили внимания. они неинтересны. "над головой у этого человека не зажглось ни одно созвездие".

их дети, соответственно, не лучше: тут ни фактор генов, ни фактор среды не играет в пользу этих подростков. предел их "внутренней революции" - это орать в забегаловке матом (что весело, но надоедает быстро), воровать дешевое вино (адреналин, конечно, но тоже не верх изобретательности), угнать машину отчима, провести импровизированное бракосочетание - это все перверсия мещанского быта, пародия на родителей. эти дети - обезьяны с картин Тенирса Младшего - вот кто эти дети. они, конечно, сами по себе не интересны. а вот фильм интересен. герои тут перерастают себя, не становясь при этом плакатными персонажами. они скорее тела, в которые запускается вирус осознания безальтернативности своего положения. в эйфорическом угаре обретенной свободы, они переступают черту: крадут оружие, баррикадируются в загородном доме (который мне напомнил выставочный павильон на всемирной выставке), а во время штурма этого дома полицией убивают себя.

родители и полицейские кричат им: "сдавайте оружие, мы все уладим, все будет хорошо, все будет как было!" - и после этого мне стало ясно. они и правда отделались бы легко. не убили никого да и несовершеннолетние. но что это будет за жизнь? ни особых талантов, ни денег, ни фантазии, ни какого бы то ни было внешнего стимула к продолжению жизни у этих детей нет. объективно: там мрак.

во время припадка вседозволенности мы пробегаем вместе с ними по музыкальным клипам, тонко обыгрывающим распространенные тропы на тему "как показать освобождение", "как показать счастье" - дети не испытывали ни счастья, ни свободы, но плавильный котел подросткового воображения выдает миксы из расхожих образов. "как бы это было, снимай меня сейчас камера" - так я думала иногда в школе. весь фильм снят так, как представляет фильм о себе школьник, воображение которого буйное, но несамостоятельное. у детей из "Межсезонья" ничего нет. нет даже того, на отрицании чего можно построить свою идентичность. взрослых отрицать бессмысленно - их можно только пожалеть. да и сам ты не лучше, дорогой товарищ подросток. только посимпатичнее в силу молодости. и это не их вина.

бунт безыдейный, без пластически выверенного сильного жеста, без теории, без мысли. конечно, у них был единственный выход.

я думаю: не будь мои родители учеными, не найди я у себя склонности к искусствознанию, не открой для себя артмир... я не могла бы так уверенно говорить о счастье жизни, о необходимости держаться за нее. мне есть за что держаться. фильм показал мир, в котором держаться не за что.

в образе советского учёного исследую выставку-эссе «Звездная месть» в ГЭСе. разразилась дискуссия о research-based art, бинарных оппозициях науки/искусства, Анатолии Фоменко как сошедшем с ума Гугл-переводчике, архитектуре мнемоники, краеведческих музеях и избах-читальнях. ключевой образ: ГЭС-2 как воплощение fancy-двадцатых.

фото взяла с фб Светланы Басковой)