Нам понравилось развивать тему на два полноценных тома, поэтому новый номер ДИ опять про ландшафт. На это раз фокус на географию. Говорим про площадки, объединения, ярмарки и центры искусств от Курска до Новосибирска, от Москвы до Дубая.

Авторы: Алиса Багдонайте, Сергей Баландин, Оксана Воронина, Павел Герасименко, Аня Киященко, Влад Кульков, Дарья Курдюкова, Владимир Наседкин, Александр Острогорский, Владимир Серых, Татьяна Сохарева, Алина Стрельцова, Юлия Тихомирова, Сергей Хачатуров.

Обложка: Владимир Наседкин. Планета Земля. Аэропорт в Граце. Австрия. 2010. Холст, масло
Главред: Саша Рудык
Редакция: Нина Березницкая, Светлана Гусарова, Сергей Гуськов
Арт-директор: Михаил Лоськов
Бренд-менеджер: Шибалова Тина

Содержание тут.

Места, где можно будет найти в ближайшее время тут.

ДИ-Магазин

ДИ 3-2023

российские музеи всегда казались мне странными. я начала посещать их в 16 лет до этого побывав в большинстве крупных музеев Европы. долго не могла понять, что меня беспокоит в российских музеях и особенно в Пушкинском. недавно основательно обдумав этот вопрос, я поняла, это было слишком элементарно, настолько на поверхности, что я даже не заметила: их экспозиция не меняется. разве что редко-редко один экспонат уходит в реставрационку и его меняют на собрата по региону и периоду. в Новой Третьяковке экспозиция динамичнее, но тоже расфасована по школам, периодам и иногда мастерам (зал Шагала, зал Кандинского, Малевич и школа). кардинальных изменений нет.

ГМИИ всегда был "нашим музеем". об этом говорили все преподаватели: на семинар идем в наш музей - мы имеем на это право, ведь Пушскинский и правда музей для Университета и даже именно для искусствоведов из МГУ. конечно же наши преподаватели (все, кроме одного) бесились из-за реэкспозиции. я не понимала: ГМИИ не был моим музеем, мои претязания и сантименты были связаны с Тейт Модерн и Новой Третьяковкой. потом, на третьем курсе, начав заниматься "старым искусством", я распробовала себя в ГМИИ и ГМИИ для себя. музей формации реэкспозиции открылся для меня. сами блоки а ля белый куб явно подсмотрены у Уффици, но не это сейчас важно. это было новым. реэкспозиция создала зазор, в который у меня был шанс пролезть: музей больше не принадлежал моим преподавателям - он свободен и мог принадлежать мне, вековая пыль выметалась, призрак Гращенкова не витал в залах, семинаристы путались. я ловко лавировала между не самых изящных белых блоков фальшстен. мои предшественники застревали в швах экспозиции, злились, ругались. в доме не осталось хозяев и я наконец вздохнула там свободно.

потом пришла Лихачева. нам, студентам МГУ, устроили с ней встречу. она сказала, что "сметет нахер все, что настроили на первом этаже", имея в виду именно реэкспозиции. я спросила: будет что-то новое или она сделает все как раньше. она ответила, что сделает как раньше, ведь зачем вообще менять. я возразила: это ретроградство и дискурсивная трусость. я подумала, что это желание угодить тем искусствоведам, которые поняли, что они больше в доме не хозяева и которые не хотят уступать место мне и таким, как я. я сказала, что считаю, что основную экспозицию нужно менять каждые пару лет и приглашать внештатных кураторов/художников/музеологов для этого. потому что иначе мы станем душнилами и догматиками как многие искусстоведы до нас. она сказала, что музей - не место для такого и его миссия "воспитывать вкус". интересно, изящный или готический? я спорила до конца. замечала взгляды однокурсниц, закатывания глаз и взгляд кураторки нашего курса от музея за спиной: "не спорь с директором, не позорь Университет".

к черту директоров, с которыми нельзя спорить! к черту музеи, в которых невозможны реэкспозиции! к черту науку, если ученому нельзя раскачивать лодку! может быть вам, дорогие мои соучащиеся, выросшие в ГМИИ, это и непонятно, но я тут на птичьих правах. вопрос нестатичной экспозиции и текучей коллекции в том числе и "старого искусства" разбирала еще Бишоп (с политической точки зрения), а мы тут, наследники Федорова-Давыдова, боимся. даже неловко что ли. держимся за музей слепков - ну это же просто смешно. симулякры, господи, вот что такое ваши слепки! и Давид ваш в том числе.

пусть она снесет нахер все, что было, это не поможет, слишком поздно спохватились: ящик Пандоры открыт из него выползают и вылетают капричос Гранвиля, зазор слишком долго зиял, так что я уже тут. ГМИИ для искусствоведов из МГУ и правда святая святых. в какой-то момент должны появиться еретеки. вот такой тезис: музей не храм, а полигон, место для экспериментов ради искусства. может пресловутая реэкспозиция не столь удачна, но она показала, что музей может быть интереснее, чем продолжение аудитории, что музей готов принять новых хозяев!

Моя статья про выставку «Салоны Дидро» в ГМИИ им.Пушкина. Важная для меня статья, серьёзная работа и прекрасная редактура в процессе — спасибо всем причастным!

Дидро и призрак Федорова-Давыдова

Публичный показ достижений художников Королевской Академии живописи и скульптуры во Франции XVII века стал одной из первых ступеней к сложению современной системы искусства и так называемой выставочной репрезентации. Важнейшим следствием Салонов было появление института критики, а писавший обзоры парижских выставок философ Дени Дидро привнес в рассказ об экспозиции субъективное измерение. Именно Салонам, рассмотренным через призму личности Дидро, посвящена выставка в ГМИИ им. А.С. Пушкина. «Артгид» рассказывает, чему можно поучиться у мастеров шпалерной развески, как экспозиционная специфика Салонов сформировала модус восприятия Дидро, и почему сегодня музеология должна обратиться к XVII и XVIII векам.

Вот ещё мой доклад про диалоги до-модернистского искусства и позднесоветской живописи. честно говоря, я не переслушивала его, тяжело себя слушать в записи и вообще, за вероятное косноязычие извиняюсь, читала в состоянии около мигрени. Но постфактум чувствую, что некоторые идеи отсюда любопытные. По следам поста про статью Лели Кантор-Казовской, моей статьи про Метафизический салон левого МОСХа и игры Института Овладения Временем «Драпировка: искусство конца времён»

https://youtu.be/uZPOiKMI1XQ

череда мероприятий продолжается. приглашаю!

Приглашаем на лекцию искусствоведа и арт-критика Юлии Тихомировой, которая уже послезавтра состоится на Ярмарке книголюбов, в которой мы принимаем участие!

→ Ненадёжные рассказчики: современная визуальная поэзия, перспективизм и аксиома самоиска

История постфактум выбирает себе рассказчика, главного героя, от лица которого ведётся повествование — так изобретается традиция, так постулируется канон. Сегодня аксиомой считается то, что визуальная поэзия в бывшем СССР и далее в России существует под знаком Всеволода Некрасова и Дмитрия Александровича Пригова, линии к которым прочерчивают современные поэты и художники, формируя своеобразный «концептуалистский» канон.
Но творческие искания заставляют критически осмыслять само понятие канона, рассказывая знакомые истории от лица новых рассказчиков: во время лекции мы попробуем посмотреть на историю визуальной поэзии в России и СНГ с точки зрения неочевидных истоков: так называемых ненадежных рассказчиков, множественных и разноголосых. Как психогеографические изыскания Андрея Вознесенского становятся эхом Геопоэтических прогулок современных молодых поэтов? Как Эльфрида Елинек влияет на тексты Егора Зернова? Как фотореализм конца XX века, VR-искусство, видеоигры и рыцарский роман синтезирует Софья Суркова? Как отличить поэтический косплей от органичного развития традиции?
Об этом мы поговорим на лекции с Юлией Тихомировой, художественным критиком, автором «Художественного журнала», «Диалога искусств» и «Центра Экспериментальной музеологии».

→ пожалуйста, зарегистрируйтесь на Timepad, если собираетесь на мероприятие!

На Ярмарке книголюбов вы сможете найти и поэтический стенд: сборники серии «Флагов», зин Егора Зернова «ВЫЖИГАНИЕ», книги проектов «АРГО-РИСК», «всегоничего», «Полифем» и другую интересную литературу о поэзии. Ждём вас!

на вставке "опытная ячейка" в доме Наркомфина, я задумалась о том, почему мне так хорошо и знакомо в этом здании, хотя у кураторов оно вызвало диаметрально противоположные чувства. зайдя в жилые коридоры, выйдя к ячейкам и уж тем более посетив одну из них, мне все стало ясно. внутренним устройством дом Наркомфина в отреставрированном виде очень напоминает обычный четырехзвездочный европейский отель. выбранными тонами ковров, кресел, обивок, обоев, планировкой ячеек, антуражем кафе.

рефлексия кураторов по поводу некомфортности просматриваемого и общего обитания срезонировало со мной также через воспоминания об отеле: в сущности общность и просматриваемость (я знаю, что мое постельное белье видят чужие люди, горничные, они же рассматривают, вероятно, мои личные вещи) также типичны для отеля. но почему же пугает Наркомфин, а отель не пугает? да почему же не пугает, я уверена, что многим людям бытие в отеле кажется нормальным постольку поскольку дольше недели никто не планирует в нем оставаться. а если в долгосрочной перспективе? я все детство провела так, поэтому знаю доподлинно, что отельный образ жизни парадоксален: меняются города, годы, отели, но они так похожи друг на друга своей аурой, устройством, что кажется, будто бы твоя собственная квартира путешествует по городам вместе с тобой, мимикрируя под новый город. внешность изменяется — сущность остается. остается тумбочка с Библией, вернее Holy Bible в верхнем ящичке, остается аскетичный набор мебели, удача, если появится кресло, на которое можно лечь, остается два перевернутых вверх дном стакана на столике у телевизора, услужливый персонал, администрация... все мои личные вещи, покупки, еду — все это смотрят. я это знала с самого детства, впрочем, это никогда не пугало.
в некоторые дни я гуляла по бесконечным коридорам, задрапированным коврами: зелеными, бежевыми (чаще всего), бордовыми (реже). один раз пурпурные, в Лондоне, в цвет королевской мантии. обитые мягким плюшем. с геометрическим узором. монотонные. совсем в детстве я ложилась на пол-ковер, бегала по лестницам. отели места сновидческие — коридоры и потенциальное время проведенное в блужданиях внутри этого лабиринта завораживают. учитывая, что мне редко снятся сны, это скорее плюс.

перечитывая "Волшебную гору", я осознала, что мне очень близка атмосфера "Берггофа", ведь это родная для меня атмосфера отеля, атмосфера безвременья, которую провоцировали смены часовых поясов (это роман о времени и его соотношении с пространством) и детская неприкаянность (это роман о людях неприкаянных). а вот дядю главного героя, самого Ганса да и Иоахима санаторий и его аура тяготят, они хотят оттуда вырваться: для них это неорганичная среда обитания.

кураторы Наркомфина попали в ситуацию Ганса Касторпа. Ганс застрял в "Берггофе" на семь лет, завороженный размеренными и нервозными дискуссиями. и тем не менее врожденная чуждость заставила его очухаться и спуститься "на равнину", ведь сам воздух этого места его все же вводит в дискомфорт, возвращая к этому ощущению. его ощущение — его правда. Манн скорее на стороне Ганса — и все же для других эта атмосфера естественна и единственно возможна. разыграть в доме Наркомфина "Волшебную гору" не стоит труда: война, дискуссии, типы, конченные и потерянные люди, отель, исторический бэкграунд.

Москва вообще для меня:
1) предгрозовая атмосфера, когда ждешь молнии, которая или разразится, или сама собой рассосется, развеется - это состоянии ауры перед мигренью, которая может и не войти в полную силу;
2) отель.

Москва современная, собянинская — это отель. поэтому на нее многие ворчат, поэтому она кажется чужой, поэтому она дискомфортна и неестественна. этот город мне конгениален.

отретушированный дом Наркомфина напоминает отель, напоминает мне Москву в редукции. позиции, которые кураторы считывают как "конструктивистские и жизнестроительно-тоталитарные", применимы к концепции отеля, а значит больше, чем исключительно родовые черты конструктивизма.

я сижу в своей комнате, которую я ненароком обставила как типичный номер в отеле (с добавлением разве что фортепиано и книжного шкафа) и читаю: «А из этого всемирного пира смерти, из грозного пожарища войны, родится ли из них когда-нибудь любовь?»

а вот как Ганса Касторпа провожает Манн: «простодушное, но трудное дитя нашей жизни!»

мне надо написать об этой выставке, как Манн описал историю, произошедшую с Гансом. описать достойно и самого Ганса, ведь это его история. моя сложность состоит в том, что Манн обрекает на декадентскую смерть тех, кому «Берггоф» естественное место обитания. то есть и меня. при этом оставляя достоинство за Гансом.

и все же меня тяготит одна принципиальная вещь, одна очевидность: «дети жизни», даже трудные, не могут быть конгениальны таким местам, а те, для кого этот воздух живителен, обречены.

я принципиально не гуглю, как выглядит Видное. я родилась в Видное, но не прожила там и года. и в сознательном возрасте никогда там не была: мои родители даже не оттуда. почти все, кто узнает о моем настоящем городе рождения, спрашивает: "это где? это в России?" - название и правда звучно-корявое, будто бы иностранное на слух. я уверена, это тот случай, когда название лучше самой вещи. в этом ряду Видное соседствует с картиной Ярошенко "всюду жизнь" и выставкой "НЕНАВСЕГДА" в Новой Третьяковке. я часто мысленно повторяю эти слова и словосочетания, стараясь отделить их от привязки к конкретным вещам. этим велеричавым одеждам я подыскиваю качественные манекены. слово Видное в паспорте мне очень нравится, слово Видное в биосправке журналов к месту. наверняка Видное это затхлый городишко, которому статус города вообще дали в бюрократической сумятице.

когда меня впервые попросили написать краткую биографию для справки, я почти написала "родилась в Москве". и потом: все мои университетские друзья-приятели москвичи, друзья вне университета в основном тоже. в конце концов никто не стал бы проверять, а это настолько похоже на правду, что уже она и есть. и я все равно написала Видное. постфактум уже распробовала слово и оценила, как неправдоподобно звучит "родилась в Видное. жила в Подольске, Брайтоне и Лондоне. живет, учится и работает в Москве" - я люблю несостыковки, которые, вопреки здравому смыслу, оказываются реальностью.

когда я была ребенком, папа рассказывал мне, что он потомок шотландских баронов, и рассказывал столь ладно, величественно и убежденно, что я верила. что верили все, кто слышал. потом стало очевидно, что он хочет приучить меня к несвойственному нашему ореолу благородству. у меня в детстве было все самое лучшее и - на контрасте - вписанное в паспорт Видное. может быть желание найти в этом повод к ощущению собственного достоиства, развило во мне чуткость к словам. конечно же, в самом населенном пункте Видное нет ничего интересно - но это не мешает мне перебирать составляющие этого слова в уме, вновь раскладывать его в биографических сведениях, рассматривать скрупулезно.

наверное это правильно, что человек номадического прошлого считает за место своего рождения слово, а не город.

а потом я узнала, что в Видное умер Федоров-Давыдов. и все тем более оказалось правильным.

сегодня, 29 июля 2023 года была учреждена премия жеста им. Франсуа Рабле.

учредители и жюри: Софья Суркова, Михаил Бордуновский, Юлия Тихомирова.

номинанты премии: Нина Искренко, Ры Никонова, Институт Овладения Временем, Зухра Яникова, отец Павел Флоренский, Надя Плунгян, Софья Суркова, Йан Илошвай.

в сезоне 2023 Главная премия присуждена Варваре Недеогло.

Со 2 июня по 8 июля в доме Наркомфина прошла групповая «вставка» «Опытная ячейка 13 16 45» @unit131645 — кураторский проект выпускников магистратуры ВШЭ и «Гаража». В рецензии на выставку Юлия Тихомирова концептуализирует дом Наркомфина как отель, критикует предзаданную медиацию и приходит к выводу об удачной синхронизации проекта, времени, в котором он создан, и истории.

https://spectate.ru/hse-garage-unit/

«Универсализируя боль, отвергнутость и ущемленность, уверяя нас, что нас ранит дом Наркомфина в частности и мир в целом именно таким образом, художницы воспроизводят ритуал уравниловки. Моя боль никогда не была в том, что моей женственности не давали проявиться, мир ранит меня по-своему, как и каждого человека вообще. Эссенциализмом пропитано понимание женщины, понимание современного человека. Вставка вставляет в архитектуру альтернативы, но эти альтернативы зиждятся на упрощениях и эссенциях, на воображении, а не на реальности».

Приходите, буду рада вас видеть!

Друзья, приглашаем вас на лекцию искусствоведа и арт-критика Юлии Тихомировой, которая состоится уже в начале следующей недели: 8-го августа в 19:00, в московской фотолаборатории «Перспектива» (Потаповский пер. д. 5с2)!

«Камера в невесомости: реализмы Алексея Парщикова между фото- и гипер-»

Что такое «реализм» в современном искусстве? К какой реальности обращаются поэты и художники и как технологии влияют на восприятие реальности и ее конструирование? За годы исследования современной культуры в оборот вошли термины «метареализм», «гиперреализм», «фотореализм» — все они связаны с фигурой Алексея Парщикова. Именно он станет нашим проводником на пути к пониманию того, какую реальность имеют в виду «реализмы».
Алексей Парщиков в качестве эссеиста обращается к фото- и гиперреализму, чтобы раскрыть собственное творческое видение. Так, используя метафору камеры в невесомости, Парщиков исследует фигуру переводчика и критика.
Взгляд фотореалиста — взгляд техногенный, объектно-ориентированный (неслучайно субъектом видения становится именно камера, объект, в невесомости). Поэтому, следуя этой техногенной логике, мы обратимся к новейшим технологиям, способным конструировать миры: то есть к VR-искусству, эстетика которого сближается с тем, что Парщиков называет carbon translation — состоянием ускользания предмета, «ещё не чувствующего обязательств перед формой».
Мы сопоставим логику и поэтику размышлений Парщикова о фотореализме с современным искусством, поэзией и художественной критикой — и разберёмся, с чем же все-таки имеют дело многочисленные «реализмы» поэта?

Юлия Тихомирова — художественный критик, автор статей в «Художественном журнале», журналах «Диалог искусств», «Центр Экспериментальной музеологии», «Артгид», «Флаги».

→ Регистрация на Timepad

в голове крутится: "избушка там на курьих ножках. стоит без окон, без дверей" - я даже не сразу вспомнила, откуда это.

а это и неважно, ведь на самом деле эта фраза про фламандские кабинеты любителя искусства. увешанные от пола до потолка картинами, "окнами в иные миры", - эти кабинеты для меня не то навязчивый фантазм, не то биографический эпиграф. как живые люди ведут себя в этих сюрреальных пространствах? уверена, кто-то стал бы искать выход. биться головой в картины, путать их с окнами. желать выбраться: воздуха, воздуха! там наверное пыльно, в этих кабинетах курьезов.

теория искусства XX века стремилась породнить искусство с жизнью при помощи материализма. картина состоит из, за нее платит такой-то, картина и станок тождественны, все они суть материя. но запри такого теоретика в фламандском кабинете, он не скажет: это в том числе жизнь - он захочет выбраться в настоящую жизнь, в живую жизнь, в vita activa, туда, где в окнах пейзажи двигаются, где люди говорят и взаимодействуют. барочные кабинеты не жизнь, а диалектически обособленное искусственное искусство.

Томас Манн в резонерском диалоге из "Волшебной горы" пишет, что диалектически обособленная, вытесненная смерть становится сладострастием, подобно этому обособленное искусство, выраженное в этих кабинетах, становится пристанищем чистой эстетики, неподвижности, безвременья, а значит бессмертия или же смерти.

там на неведомых дорожках следы невиданных зверей изубшка там на курьих ножках стоит без окон без дверей.

И люди ищут выход из искусственного искусства в жизнь. какая-то из этих рам обрамляет не холст, а выход. выход в анфиладу, в следующий зал, может на свежий воздух, а может и в подсобку. куда-то можно же пролезть. главное не повестись на тромплей. в XX веке художники и теоретики все же нашли выход, проткнув холсты как Буратино любопытным носом.

я хочу дойти до точки вечности, которую может подарить кабинет любителя искусства. вообще-то мне хватает мозгов понять, какая рама обрамляет дверь. я легко отличаю тромплей от реальности. я знаю, какой тут выход и даже проткнутые и искромсанные холсты меня не удивляют.

это квест - покинь комнату, escape room. эта головоломка решается быстро и не особо изысканно. я выбираю не покидать комнату и мало помалу единственный пока еще двигающийся пейзаж, последний интерьер, выход в анфиладу, застывает. это еще одна картина, внутри которой еще картины. разглядывать можно до бесконечности.

мадригалы Монтеверди исполняет птичий концерт Гранвиля. здесь я хотя бы не на птичьих правах. возможно ли замуровать себя в комнате, из которой все ищут выход?

это бред, это фантазм и навязчивая идея. но попросту сохранить интерьер комнаты в нетронутом виде — такая скука! нельзя просто вернуться в прошлое и делать вид, что я не знаю выхода. но есть ещё один вариант, курьёз: в идеале надо сделать весь мир, всю ту самую живую жизнь этим кабинетом. разве это ли не мечта: весь мир грезит моей грёзой?

На нашем YouTube-канале — запись недавней лекции Юлии Тихомировой «Камера в невесомости: реализмы Алексея Парщикова между фото- и гипер-», которая прошла в московской фотолаборатории «Перспектива». Спасибо Юлии, всем зрителям и «Перспективе»!

Видеосъёмка и монтаж — Анна Тарасова
Смотреть на YouTube: youtu.be/LosBYjpILVQ

Ждём вас на следующих мероприятиях! Вы также можете поддержать нашу работу — выпуск новых материалов, организацию вечеров и печать книг — оставив свободный донат с помощью платформы CloudTips. Спасибо! 🏴 🏴 🏴

это что-то навязчивое: физически находясь в помещении, я начинаю мысленно прочерчивать план этого помещения "вид сверху" так, чтобы я в своей голове могла выйти наружу. мне надо мысленно вначале построить план здания/поезда/комнаты чем детальнее, тем лучше, чтобы потом в своей голове пройти путь наружу. мне вообще нравятся планы как концепт: я часто останавливаюсь у схем пожарной эвакуации, хотя иногда воспринимаю их как спойлер, облегчение собственной задачи.

самое интересное - это представлять планы зданий, которые снаружи я видела лишь с одной стороны. так, во время спектакля в павильоне "рабочий и колхозница", я часто отвлекалась именно на ориентацию зала, в котором я сижу, относительно метро ВДНХ. это странно: представляя себе свое идеальное место, свое конгениальное пространство, я без сомнений вспоминаю максимально герметичные, замкнутые пространства вроде "кабинета любителя искусства" или библиотеки, но в реальности, в чувственном мире, в мире ощущений, я боюсь тесноты и помещений, которыми не могу овладеть посредством воспроизводства плана/схемы в голове. вернее не только воспроизводства, но еще и прохождения этого лабиринта. это одновременно праздное удовольствие и небходимость.

в июле мне пришлось придти в учебный корпус за зачеткой и из-за бюрократических распрей я застряла там на четыре часа. на втором часу бдения я поняла, что задыхаюсь, и от сдавливающей паники не могу воспроизвести в голове план корпуса, чтобы успокоиться. я знаю, в каком направлении дверь, но ноги меня не слушались, и я была убеждена, что это из-за замыкания в голове от невозможности прочертить схему: получается замкнутый круг. в голове был туман, сухость в горле, и только два более менее осознаваемых слова: "господи" и "блять". я еще раз подошла к двери инспектора курса, ударила изо всех сил по дереву - это не помогло. в корпусе были люди и, кажется, от этого стало еще хуже: я не могу выйти даже ментально.

я смирилась с невозможностью покидать помещения, когда я захочу, довольно рано: с первых посещений школы - тогда же я тошноту и сдавленность в теле научилась одолевать при помощи опции "прочертить план и выйти из лабиринта в своей голове". я сравниваю это с пожарными учениями или учениями по действиям при террористическом акте. пространство учиняет надо мной террор, хотя я люблю пространство: мне нравится ориентироваться в нем, оно подкидывает мне мудреные загадки, изящные ребусы и так далее. но в реальности (то есть настоящие, а не воображаемые) закрытые помещения/пространства немилосердны.

по этой же причине нахождение в лекционных аудиториях, классных комнатах или библиотеках мне практически невыносимо. идеально - кафе с панорамными окнами, верандами. идеально - приходить в помещения, которые можно покинуть, когда я захочу. мне не очень нравится чертить планы зданий, в которых я не была внутри, но которые видела на картинках: поэтому в искусствознании мне моя причуда не всегда помогает. в том, чтобы снаружи угадать внутреннее членение нет того азарта, что присутствует при обратном: изнутри, из одной маленькой точки моего обзора, реального нахождения внутри, угадать все устройство большого здания.

мой парадокс: воображаемое идеальное место является тем, что в реальности душит меня и вводит в онемение.