в одном из моих любимых фильм, в «Москве» Зельдовича, есть такая сцена: Марк и Ирина, друзья юности, богема и золотая молодёжь, лежат на плечах друг друга и впервые (и в последний раз) за фильм улыбаются, потому что вспоминают юность. Ирина снимает очки Марка и протирает их водкой. льёт на линзы странное - и это чувствуется - холодное вещество, слюду, протирает и надевает на себя. я не знаю точно, что меня так манит в этой сцене: странно интонационно-внешнее (и вообще) сходство одновременно с обоими? странное внутреннее желание протирать свои очки водкой-слюдой? иррациональное влечение и внутреннее сходство с этими приживающимися с пустотой людьми. так или иначе, фильм заканчивается у вечного огня, ну вообще-то у памятника неизвестному солдату, но горит прохладный огонь, а последние слова «те, кого не было, заслуживают памятника. может быть даже больше чем те, кто были».
когда я узнала, что мою статью опубликовали, я была в новой третьяковке, в том месте, где я впервые решила заняться искусствоведением. руки тряслись и я - черт знает зачем - решила ещё раз пройтись по всем залам, включив в наушниках оду к радости. я шла между картин: соцреализм, гелий коржев, памяти морозова, концептуалисты. ода к радости. апофеоз. меня вертело по залам в странном эйфорическом состоянии, я еле держалась на ногах, но по второму кругу прошлась по залам.

в зале гелия коржева исчерченное вертикальными железными, (а что это? столбы?) ну пусть столбами, окно. в нем отражалась я и ночная Москва, как сказано в синопсисе к «Москве», город без прошлого и будущего. есть только Москва и расстояние, на которое она нас отпустит. расстояние может разлагать память сильнее времени. я думаю о том, как буду вспоминать свою «золотую юность», когда мне будет 40, 50, 60 лет. где я буду? в Москве, которую я уже считаю родной, которая мне ближе всех городов? в Лондоне, городе детства? в США, с которыми планирую связать исследовательскую деятельность? этот день, эта ода к радости, запотевшие очки, бокалы шампанского на вернисажах, ни дня без строчки, таблетки по вечерам, больная голова ближе к утру, пьянящий холод и энтропийное тепло - что останется? как я это вспомню и с кем, кому расскажу или не расскажу никогда?

останется пустота, холодный огонь, который оказывается красной тряпкой, которую поддувает искусственно привлечённый ветер. если раскручивать воздух, он будет бить тревогу, так получаются «сигналы тревоги», во всяком случае так делали в ссср. потенциально воздух кричит. там, где вечные огни, особенно. у батая — с криком рухнуть в пустоту.

а я перепрыгиваю через ступеньку, не смотря вниз. мое отражение отпечаталось в окне, а я пошла дальше.

вчерашнее открытие биеннале будущего в мамм напомнило мне (а вот тут будет довольно кринжово-пошлое сравнение) сеанс магии варьете. к самим работам переходить очень не хочется, поэтому начну с речей, хотя хронологически я вначале прошлась по нескольким первым этажам, а потом спустилась на первый, слушать речь свибловой. и ольга свиблова изрекла (не, не дискурс), она изрекла речь следующего содержания: правительство москвы умнейшие люди, без них ничего не было бы, мы должны им быть благодарны, а ещё движение MeToo приносит вред, мы должны быть осторожными по-другому, а агрессия феминизма к добру не приведёт, о чем у нас тут есть работа «Турандот» AES+F. я, выпив второй бокал шампанского, после этой речи решила досмотреть «Турандота». второй этаж, правый зал от центра. ну да, в либретто действительно довольно много антифеминистских пассажей на который можно ответить разве что «ок бумеры» - и то много. я вообще положительно отношусь к тому, что делают AES+F во многом потому что они легитимизируют долгое и бесцельное нахождение в музее. тянущиеся, нефтяно-ртутные немного некомфортный композиции, силиконовые движения, имитация страсти, нелибидиальный театр - вряд ли они имеют это в виду, но я вижу в них это. совокупление с вязкой резиновой материей, порождающее ртутные вещества. телесные жидкости капитализма. обычно я сижу все время длительности их работ, параллельно давая себе возможность пропитаться самим музеем, помещением. искусства как оправдание нахождения в месте «музей». в общем-то для меня много какое искусство работает таким образом. но этот Турандот у нас типа нарративный, сос мыслом, нравоучительный и предостерегающий. и там снялась Алла Гутникова. да. уже, видимо, не за все хорошо и против всего плохого. ну или не читала либретто, что ещё страннее. вот и варьете, о котором я говорю. сеанс чудесного разоблачения. я люблю честность: ну вот если ты не особо с принципами, ну скажи ты это прямо и претензий у меня не будет. дальше - будущее. пессимизм напополам с фанатизмом. этаже на третьем я перестала отличать одни работы от других, одних авторов от других. запомнилась разве что Анна Ротаенко и именно потому что не пыталась заигрывать с сайнс, забывая про часть арт. большинство работ биеннале не работают с контекстом своего существования, они замкнуты на себе, они существуют благодаря вопросу «а что будет если, например, скормить нейросети много работ и задать ей команду сгенерировать такие же на основе полученных данных». и это называют «сном нейросети». наделяя неживое свойством живого, вот такая критика антропоцентризма. ну какой антропос такая и критика. Турандот как Анти-Харауэй. часть работ загипнотизирована собственным медиумом и буквально трепещет перед ним, другая использует медиум под леденящим взглядом теории. ну чтоб было. и все мешается, путается, повторяется и по новой. и так четыре этажа + цокольный. странное ощущение. никакого нарратива, никакого будущего, а только топос утопии - настоящее, которое боится оглядеться. правительственная поддержка, против MeToo, завороженность техникой, и никакого техне, Хайдеггера вспоминала часто, раскрытие потаённого, хочется разобрать все эти машины и собрать дома как набор юного изобретателя. я поняла, что на ходу изобретаю смыслы для биеннале, потому что никто этого для меня не сделает, их там нет. так вот оно, будущее: ты один, пока не начнёшь думать, со злости, бессилия, усталости, пьяни, в надежде остранения, избавления от автоматизма. без этого ни будущего, ни настоящего не будет, а будет один вопрос, заевшая пластинка: «а что будет, если…?»

на цокольном этаже есть старый гардероб и две большие декорационные буквы ШР - школа Родченко. там очень пустотно. сброшен всякий мусор. на биеннале много было про разумное потребление. но ничего про эти пустотные места, стройки, отдохновения, паузы. акселерационизм приведёт по итогу к пустотности. это так, nota bene.

в правильный момент я уловила слово, которое его означает, слово, в общем-то, уже известное, вынесенное в заглавие этого дневника - синхроничность - но иного рода, чем подразумевала я, когда называла канал так. то синхроничность аккомпанементов, а вот сейчашнее - это синхроничность с энтелехией (если имманентно) и с парергоном (если трансцендентно). эти влияния на ландшафт вдруг вздрагивают, когда актор на ландшафте их угадывает, слчайно, ненарочно - по другому никак. есть синхроничность одноплоскостная, а есть синхроничность многоуровневая (тут уже не находится места для слова от плоский). это чувство называют зачастую правильностью. внутренний знак-толчок что так идет, как надо. так мне кажется работают художники. на точечных многоуровневых синхроничностях. иногда пластами-концептами, парящими островами, артефактами-костяками - не суть. суть в том, что это нечто было в связи с тем, что давит на него, формирует, формируемое должно выйти на контакт с формирующим. я испытываю это периодически. черт знает почему, но сейчас я сижу в кровати на окраине москвы, за стенкой орут соседи друг на друга, я читаю "другой" мамлеева - и все сходится. так сходилось синее-синее небо и шпиль гз мгу, так сходились космизм и золотое отражение деревьев в окнах фундаментальной библиотеки. и еще хайдеггер, но я уже не помню, с чем именно.

если критик - это критика институций, критика существующего порядка, война и наступление, как пишут в предисловии (?) к сборнику текстов а.новоженовой дьяконов, жиляев и напреенко, то я плоха в этом. я не приспособлена для борьбы, во мне нет этого запала и этой решимости, вернее есть, но другого рода, я если стреляю, то принципиально не туда, рука уже набита на «не туда». плевать на фонды, музеи и прочих гигантов. потому что пока с их стенами и потолками что-то не так, пока они извиваются под внутренним/внешним напором, они ничто не значат. эйдетическая проблема материальна. поэтому меня критика в смысле критика не привлекает. философия, теория, некоторая отстранённость и преданность только тексту — мое дело. я плохой боец, стратег с фигой в кармане, я падала в обморок во время караулов. пока я не решу для себя философских проблем, я не смогу заниматься именно что критикой, хотя вообще-то критиком (критикессой) себя называю. странно, странно, странно!

гэс-2 — это анти-тейт модерн. сижу сейчас там и вспоминаю детство, когда бродила днями по тейту. мне хотелось просто написать что-нибудь, я не думала о номинализме. да и сейчас неплохо. вместо серо-черно-коричневого белый, вместо туристов - небесный пролетариат, храмовая стройка. за-стройка, за-пустение, они застроили запустение.

и вот я вновь в отеле. мы с семьей всегда празднуем Новый год в отеле, даже если находимся в России, включаем bbc, покупаем шоколад, шампанское, клубнику. и все это особенно странно сейчас, когда моя жизнь перешла стадию аритмии и вошла в стадию иной ритмики. ритм жизни с родителями, пусть и на пару дней, перверсивный Лондон в центре Москвы, книжка «идеи к чистой феноменологии» в сумке, неоконченная статья про АЕС+Ф и картезианское понимание пространства… все в невероятных сочетаниях. год назад этих сочетаний и им подобных быть не могло. я на все смотрю с удивлением, даже на своё отражение, пока чищу зубы, удивляюсь, любопытствую и думаю об энтузиазме. отель - это не не-место, отель - это может единственное место вообще в его понимании сущностном. сократить своё понимание места до отеля, редуцировать художественно, с размахом, а тем самым и редуцировать жизнь. но не этот год. в этом году началась жизнь, все что было до — факты из биографии.

из статьи «с позиции воскресенья» был намеренно вырезан значительный кусок: про памятник Дзержинскому в Музеоне. многострадальный отрывок вначале был написан мной для зачета в Университете, потом заброшен на полгода, потом немного переписан и вставлен в программную статью про Пустоту, потом был убран и оттуда. это редакторское предложение: во-первых, к сталинизму надо подступать осторожно, а отрывок довольно неоднозначный и поэтический (вообще его содержательная часть была явно и ненамеренно, как раз-таки естественным образом ещё в первой редакции принесена в жертву художественности), мог быть воспринят не так, как было бы уместно. и сталинистами, и анти-сталинистами. горючая смесь. в итоге с моего согласия довольно большая часть текста была оставлена на следующий раз. да, именно «на следующий раз». мне надо написать ещё про сталинизм. и кажется про мавзолей. а ещё я кажется нашла тут нить, нашла буквально вчера: Редько, Восстание и Вторая Картина (была долгое время в запасниках НТ). я не знаю пока, как все это будет смотреться в одной статье. читала Добренко, Морозова. долго плутала по музеону. пока нет ни строчки, но напишется, почти уверена. нужен некоторый триггер для такого, чтобы все сомнения ушли. итого три статьи в процессе. и все пишутся с некоторым усилием, взрослением что ли, ответственностью. сталинизм для меня тема новая, надо найти подход, собственную походку приспособить к ритмике темы. чертова художественность, я же знала, что будет и почему так будет. меня радует мое желание браться за трудные темы. желание читать незнакомых авторов. это наверное то, чего до этого года у меня и не было. тогда я бы сказала мол не нравится первая редакция? второй не будет. если не получилось с первого раза, то я дальше не буду и работать. ну вот теперь не так, теперь хочется работать.

nota bene: сравнить голополосова (человек, бьющийся головой об стену и восстание) и редько (восстание и вторая). выйдет нечто вроде отношения следующего содержания

голополосов/редько : шостакович (фортепианное трио номер 2 ми минор)/равель (болеро)

не знаю, как вывести нечто из этого отношения, может надо с ритмом поработать? с двигающей силой? у Шостаковича как будто бы капли в ведро ударяются или в затылок, как при пытке, но после идёт уход в сознание, бурное разворачивание мысли под аккомпанемент бытия, у Равеля ухода не происходит

прочитала у батая фрагмент о гегеле, знании и незнании, кругозамкнутой системе мысли. у батая: ночь = пустота = тьма = чернота. по сути мощь пустоты - это ее потенциал быть как абсолютной темнотой, так и абсолютным светом, дурманом знания (как снег на голову падает такое знание) и экстазом незнания (как когда пытаешься ощутить каждый орган в теле в надежде понять, что именно болит). пустотность же никогда не будет черной или белой, она серая, желтоватая, потрепанная, цвета стен поликлиники. батай говорит об экстазе, о ночи, которая является целью, но о которой нельзя было ничего узнать, знай я с самого начала, что она и есть цель. до ужаса точно. нельзя быть всем, а как только ты оказываешься в центре этого непрерывного кругового движения знания, ты завоешь, потому что белое пятно незнания тебя сожрет (глаз, опять глаз, только в алкивиаде видела метафору глаза!). ненавижу глаза, хотя они всегда были моей индульгенцией пропусков школы. они доставляли массу неудобств и пару привилегий (справки по здоровью и так далее). другое дело, что фраза "съесть глазное яблоко" вгоняет в экстаз. как та последняя сцена из фильма "неоновый демон". назвала сегодня (пока писала статью) цвет гэс-2 псевдо-фаворским неоном

сессия закончена. выдохнула, а в метро домой ехала засыпая и просыпаясь с трудом, приехала, прислала статью-эссе, как обещала - ровно 17 января - после того как четыре часа спала без снов. ночью проснулась ещё раз с мыслью о повторении памятников на угадайку, потом подумала, что я все сдала, потом, что мне приснилось, что я все сдала. лежала минуты две с диким желанием того, чтобы тот факт, что я сдала все наяву, оказался правдой. да, так и есть. шпиль мгу заметала вьюга в день финального экзамена, снег бил по щекам, отрезвлял, а в помещении клонило в сон - из огня да полымя. сейчас выдохну и за работу. снега меньше, он практически не блестит (или я не замечаю).

в последнее время дважды ловила себя на мысли так называемого «выпадения в секулярный мир», когда действительность перестаёт быть подсвечена мыслями, идеями, ощущениями тектонических сдвигов в самой природе этой реальности. все становится очевидно одномерным:
1. вот я лежу на спине на кровати, наполовину прикрытая одеялом, выпадающим из пододеяльника, рядом со мной лежит «метафизика ландшафта» подороги и «поздний сталинизм» добренко, мне лень даже снять очки, физическое обездвижение совпадает с мыслительным, я мыслю о том, что в общем-то вот это и есть на данный момент всё. и не больше не меньше.
2. сижу в кафешке «стрит-фуд тель-авив», читаю скидана о драгомощенко, думаю о самоуничтожающийся поэзии и о Виттгенштейне, а потом меня пришибает тем, что есть то, что я вижу, а остальное вдавлено в это. одномерность материи - вот он ужас философии, а не то, о чем писал юджин такер.

мне так хорошо в сером бархате! не в платье, не в костюме, а в донельзя простеньком комплекте из брюк и кофты, ведь такое выдаёт материал и цвет: то есть серый бархат. я хотела бы серый бархат в глазах (у моего папы — серый велюр, а у мамы — синее нечто имеющее четкую направленность, но не имеющее свойства обволакивать). но я смотрела в глаза своего отражения в ванной комнате номера отеля (опять-таки лучшее место для сущностной редукции — это отель, эпохе-квартира) и видела предательский зелёный оттенок выдающий то ли направленность, то ли — напротив — водянистость. я думаю о текстах, о стилистике, о философском письме как о практике закутывания себя в одежды, в складки мантии (1. мантия на одну всего на одну букву отлична от мании; 2. впервые этот образ возник в моей голове в 13 лет за сценой в дк машиностроителей в Подольске, когда я смотрела на кусок какого-то жолтого тряпья, ещё не было мыслей именно о философии, но о практике — были). так вот, серый бархат, в нем не больно коже, он мягкий и плотный. правда, тяжёлый, а я всегда мечтала о легкости и спорила с преподавательницей введения в историю искусств о прелести легковестности («в зените купола — легчайший воробей»). это противоречие, которое существует, но не мешает, пусть будет пока, не срочно же мне решать этот вопрос. я и так решила достаточно много вопросов.

я занимаюсь возведением архитектурных сооружений (каких — не уточняю, т.к. это то дворцы, то бараки, то должное быть жилым помещение, но чаще всего нечто вроде архитектонов) без стен, то есть я занимаюсь не производством пространства, а его расчерчиванием. стен там нет, а отдельные идиоты мало того, что ищут дверь, так ещё и не находят, так ещё и ставят мне это в укор! когда просят что-то советовать, я не могу советовать ничего, так как не училась, а учусь, но учусь работая, то есть учусь по ходу работы. ну, что я могу посоветовать: читать и спорить с прочитанным, а потом с собой, спорящим с прочитанным, скакать от доверия к себе к недоверию. но это же такая абстракция наверное, в моих глазах это предельная инструкция потому что я помню каждый момент по этому поводу: припоминание срабатывает, но ведь у кого-то его может и не быть! в общем когда у меня просят советов по поводу письма, я раздражаюсь, потому что мои архитектоны без стен, а они ищут и не находят дверь

я сижу и меня подтряхивает от ощущения множества возможностей: я ещё не села за текст, но есть задумка, идея и образ — все, что нужно. и теперь они могут представать в огромном количестве комбинаций. за мной одно дело — это дело выбора. из множества выбрать один вариант комбинации. уже пару дней я тяну и не сажусь за текст: первая причина сугубо прагматическая, мне надо поговорить с одним человеком, а сделать это получится только в понедельник вечером; вторая не совсем причина, скорее следствие первого — любопытный эксперимент длительного нахождения в состоянии колебания, нерешительности, неначинания. обычно я как придумываю что, так сразу и пишу. тут — другое. я думала писать о космизме ещё до поступления в мгу, ещё в школе, были даже какие-то заметки (может даже решусь перечитать их на полях гройсовской антологии космизма), но заметки ни к чему не привели, разве что к чуть ли не шуточному материалу про космизма в книге «понедельник начинается в субботу». теперь я знаю, что надо делать, вернее так: в этот раз у меня достаточно фрагментов, будут ещё, теперь надо выбрать комбинацию. вообще-то текстов нужно два. про выставку и сугубо теоретический. то есть вместо одной комбинации надо будет выбрать две. если смотреть на написание эссе, статей и философских работ с точки зрения процедуры/акта выбора, а не производства, то… то что? я будто бы знаю, как смотреть на это по-другому. я всегда воспринимала это так, а когда узнала, что так — не все, то вообще-то удивилась. может поэтому меня никогда не терзали сомнения по поводу новизны и вторичности? ну тогда это все, конечно, хорошо.

у полины барсковой три книги про блокаду Ленинграда. «отделение связи» для меня важнейшая книга. я несколько раз читала на сцене «балладу о чёрством куске» (господи Боже — я вспомнила название!) на сцене в школе и последние два раза терпеть это все не могла. три книги у барсковой. я понимаю, что это значит, но не могу объяснить ясно и конкретно. если штуку со своей пустотой я объясняла красивым словом обсессия и — может быть — желанием, и могла привести примеры схожего, то в случае идеи блокады объяснение словом стопорится. я вроде как уже написала важную статью про это, должно было придти некоторое освобождение, но я все ещё возвращаюсь к курсантам, к вов вообще. различение: барскова трепетно и нежно относится к самим событиям, мне важна их репрезентация сегодня. грубо говоря барсковой не все равно. мне — плевать. я чувствую только желание препарации, или желание подправить софит, который тут же становится подсветкой микроскопа. она писала о горе в «отделении связи», а отделение у неё болезненное, с кровавыми лоскутками и, кажется, слюдой (слезами и слюнями). я хочу на отделиться от связи, а отделаться. рывком, но не сейчас. потом. или никогда, потому что важно не действие, а интенция, желание. пока момент разрыва и напряжения идёт, я могу ещё написать, а это неизбежно. раньше мне казалось, что когда я пишу, я избавляюсь, теперь кажется, что когда пишу, натягиваю жилы.

это странно, но большую любовь я питаю не к истории вов, не к людям, перелившим это, а к странным ритуалам сегодняшнего дня.

софиты у микроскопа — вот мой метод.

снился странный сон, я забыла его и вспомнила только сейчас: моя мама в супермаркете выкладывает на ленту книгу «лето» Аллы Горбуновой. ещё что-то, кажется, было. кажется, это было в климовске, точно не в москве.

долгое время уже преследует странное чувство периферийности собственных ощущений, все ощущается «сбоку». если раньше я так писала, то сейчас опробовала жизнь таким образом, не знаю, с чем связано, тотальной отстранение, остранение, сущностная редукция и при этом ощущение телесности — гипотетической — при соприкосновении с — гипотетическим — оружием/взрывом.

утром собрала сумку и поехала в климовск. все равно надо. утром было ясное небо и солнце, было спокойно, светло и хорошо. я думала о том, как думаю: а думаю я «от вещей», а не от «себя», так как в письме стараюсь раскрыть максимум в вещи, имеющей склонность к максимуму проявлений того качества, о котором я пишу. если я пишу о пустотности, затея будет провалена, если в штуке, которую я описываю, нет зерна пустотности, потенциала раскрыть максимум (дурное слово, я же не знаю, не могу определить максимум в цифре или хотя бы приблизительно) пустотности. плохая теория — это такая, которая приплетает вещи свойство, к которому она не склонна, такая теория нежизнеспособна.

утром все было будто бы нормально, а потом я вспомнила (мне напомнило) об однокурсниках с исторического факультета. вот уж чью сущность бы редуцировать. вот уж в ком потенции к чему-то благостному или любопытному нет. как бы я там не описывала. думаю о различиях между эмпирическим и умопостигаемым характером, о канте и агамбене. является ли сущность моего правака-однокурсника эмпирической?

книга на ленте в супермаркете. это можно было бы трактовать как «супермаркет идей», капитализация эстетики маленьких городков, профанность подсознательного. но мне по правде говоря все равно и на капитализацию эстетики маленьких городов, и на супермаркет идей, и на подсознательное, и на сознательное, и на профанность. меня волнует не то чтобы большой список вещей, практически все они представлены статьями. что приснилось то приснилось.

так или иначе, сейчас я лежу в постели с тяжелой головой, торсом и перекошенными плечами, зажатой шеей, это нехорошо, но неважно, не настолько. все важно и неважно, на периферии.

позиции сужаются, позиция-канат, философ-канатоходец, кантопроходец.

в школе учительница изо говорила мне: «вот это ну максимум на 3, все цвета блеклые, все срисовано, калька, никакой фантазии! но самое главное цвета, так дети не рисуют, это три!» — справедливо, потому что я знала всегда, что у меня нет фантазии. например: перед сном я представляла качающееся море потому что я видела море и это было хорошее воспоминание, я хочу его передать в точности, пусть и по косвенным признакам. а никаких прямых я и не запоминала, поэтому все у меня было на рисунках и на словах размытым и неярким. говорили: придумай рассказ. а я вот не могу ничего с нуля придумать. все сочинения за меня писала мама. у неё тоже нет фантазии, но она знает, как показать, что она типа есть. вот у моей мамы фантазия типа есть, а у меня ее просто нет. на «типа есть» мы и написали сочинение про прадеда. это называлось амбициозно «конкурс сочинений письмо из прошлого», про войну, разумеется, а вы что думали? надо было написать письмо себе от своего родственника, пришедшего войну. я с такими не общалась, да и войну у меня прошёл один прадед, у остальных захватывающей истории не было. и я не спрашивала, мне было как-то все равно. так вот, мама моя писала про прадеда очень слезливо, я даже на некоторое время вошла в состояние мне «типа не все равно», даже вроде плакала, когда зачитывала перед классом, потому что представляла смутные и блеклые впечатление. в общем, сочинение ничего не выиграло.

когда я стала писать стихи, мне говорили, что они все примерно об одном с одним героем и все округ да около. это были не стихи, а эпиграфы к статьям, которые были не написаны. это было своеобразное письмо в будущее из прошлого. я так и цапаю из старых сочинений эпиграфы и вставки в работы, истощаю ресурсы прошлого. со стихами тоже не сложилось.

я вижу штуку — описываю ее, как вижу. вот и весь механизм. почти автоматический: вижу — анализирую. анализирую — живу. вижу — живу. а вижу криво, по болезни. фантазии у меня так и не появилось, но я наверное поэтому очень честный критик, я бы при желании ничего интересного не придумала, потому что не умею с нуля создавать.

судьба, значит. но рисунки у меня в школе были менее уродскими, чем у соседа по парте. мои были хотя бы сочетающимися по цветам.

«двадцать лет подряд будущего нет, ласточки летят — будущего нет» — слушаю музыку. раз я пишу эти строки, оно перестало быть неописуемым, раньше не подходило даже слово «война», но теперь слово «война» изменилось изнутри, в застывших контурах. там гибнут люди. там — там — тамиздат. где-то там. представляю свою кошку в бомбоубежище. будущее, есть, конечно, но оно там — там — тамиздат. впрочем, важнее сейчас (самое важное!) чтобы перестали убивать людей. меня учили в школе, что делать, если на твою родину напали. никогда не учили, что делать, если нападает эта самая Родина, если разгромлен бабий яр. а что делать? Лондон закрыт, обрублена часть жизни, пути к отступлению. оно описуемо, потому что я пишу, сегодня, кажется, впервые за долгое время. слова корежатся внутри своих контуров: «лишь бы не было войны!» — сдвиги, это не тектонические плиты своим колебанием мучают слова, это крошечные сдвиги неудобств в лозунгах. контексты выходят из текстов, а над контекстами хотят поставить власть (блокировки и т.д.), что ж, смотрим.

«двадцать лет подряд…»

сегодня с утра закрылась кольта. вообще-то «приостановила деятельность», но это звучит все, конечно, как определенное прощание. с кольты я начала работать как теоретик искусства и критик. ездили с друзьями в переделкино на десятый день войны. вообще-то спецоперации. но это звучит все, конечно… рефрены помогают чувствовать защищенность. я повторяю изо дня в день одни и те же действия в странной обсессия распорядка и контроля, шатаясь от желания уехать немедленно и не знать ни о чем до желания остаться и работать. изучаешь же патриотическое искусство, так живи и смотри, останься и смотри. кольта «приостановила деятельность» в связи с «военной спецоперацией», этим будто бы был закончен определённый этап. дальше все будто бы заново, даже заново изобретать свой язык, подвергнуть ревизии все, к чему привыкла, что любишь и что помогает держаться. под сомнением, в ситуации боев у АЭС под сомнение поставлен даже воздух, каждое слово у нас теперь под сомнением со всех сторон.
вечером слушала разговоры на улице и чувствовала нарастающее раздражение от всего. и стойкое желание поддерживать витальность в себе, смешанное со злостью на себя и на тех, кто просто жалует на нынешнюю сложную жизнь. до метро шла под колокольный звон, вечерний звон, вспоминала песню подмосковные вечера, перекликавшуюся с «пионерской зорькой», вещающей на экспозиции в переделкино.

«слушайте, боже, пионерскую зорьку!»

было принято считать, что таланты и великие произведения проявляются в экстраординарных обстоятельствах. вообще-то нет, как выяснилось. либо все от шока утратили способность писать интересно, либо нужна определенная стабильность, пусть и плохая, но какая-никакая, чтобы вновь письмо вернулось на уровень. вылезли истерики. вылезли русскоязычные деятели культуры currently based in Chicago, призывающие бойкотировать все из России, вылезли англоязычные «деколониальные» статьи. и все это крайне бездарно с точки зрения мысли и языка, с точки зрения профессии в конце концов. забавляют новоиспеченные эмигранты, которые сравнивают себя с «философским пароходом», говорят, что «весь свет Российской мысли уехал», что «это конец», забавляют их попытки вызвать симпатию у запада или штатов своим демонстративным отречением от России, будто бы они не осознают, что никогда не будут любимы западом, несмотря на собственное его возжелание. я не виню тех, кто уехал, не виню людей за страх и ненависть к ситуации, не виню за желание быть непричастными к этому. но тошнит от попыток выслужиться и добить уже нас оттуда. не ну а что, кого не убьёт кризис, кто от ковида не передохнет, кто от репрессий не пострадает, того мы сами добьём.

столько эмоций в этих «прелестных письмах» (как их назвала М.), но никакой мысли, заговоры и рефрены: коллективная ответственность, вина, бойкот России, не забудем не простим, кайтесь. фабрика криков и стонов, которую очень скоро монетизируют. post-sovietism dream factory. комната страха — вот чем это станет, комната страха на рождественской ярмарке в Лондоне, куда я ходила в детстве и будучи подростком. я бы хотела верить в искренность «прелестных писем» из-за рубежа, хотелось бы искренне поддержать потерявших надежду соотечественников. но они хоронят мои будущие тексты без меня. нет-нет, мои будущие тексты сами придут к своей энтропии, не торопитесь, не беспокойтесь, будущее настанет, оно уже настало сразу никто не доделал дела.

в каждой единичности есть множество. мы думаем, что мы говорим об одном военном конфликте, это, очевидно, не так. их множество. и один из них: комната страха на ярмарке в Лондоне/Нью-Йорке/Берлине/Мюнстере/Париже. это надо понимать, прежде чем писать что угодно. спектакулярность моих текстов не позволяет безболезненно перенести их в комнату страха. минус на минус.

в рабочей марсельезе поётся: «отречёмся от старого мира, отряхнём его прах с наших ног!» — ее пела мне бабушка в детстве. ещё мы читали «буревестника», ещё мы «вихри враждебные». но сейчас я особенно часто вспоминаю «отречёмся от старого мира» — потому что ну я и не имела никогда причастность к старому миру, я будто бы была отречена от него с самого начала, родилась без груза прошлого на плечах. папа рассказывал, что он потомок шотландских баронов, он говорил это так всерьёз, что мы все иррационально верили. и это было не большим враньём, чем то, что мой дед участвовал в вов. градус реалистичности и участия такого прошлого в моей жизни был примерно равен, причём папины шотландские корни перевешивали по значимости. короче, мне нравилось смотреть, как люди отрекаются от старого мира, потому что я не могла ничего потерять, ведь ничего не имела кроме того, что есть сейчас. мое бытие довольно реально и конкретно, укладывается в мою биографию и биографию родителей. поколения дальше в принципе мало о чем говорят. всех интересуют их предки, кроме меня. я танцую по улицам и отряхиваю прах прошлого со своих ног. иногда, правда, думаю, что на одних моих туфлях могла еще сохраниться лондонская пыль.

видела книгу с названием «И при чем здесь я? Преступление, совершенное в марте 1945 года. История моей семьи» — ну моя первая мысль была, разумеется, о вездесущем генеалогическом онанизме интеллигенции. ну ответ на вопрос на обложке для меня прост: «Да ни при чем!» — серьезно, займись своей жизнью, а не жизнью своей семьи в конце концов. я звучу, вероятно, бессердечно, но постоянно постоянно постоянно нам говорят об истории, забывая, что, собственно, помешанность на прошлом привела нас в ту точку, в которой мы сейчас. то есть можно рыться в своих корнях бесконечно, но ничего по существу не сказать. с большим успехом можно начать изучать свой стол и дойти до устройства вселенной (как Кожев в «фило-софии и феноменологии»). стол хотя бы далек от моралите. причём интересно, что это изучение чего-то, что как бы причастно к автору, но не совсем. я все думала: почему мне не интересно, чем был занят мой пра-пра-прадед? это со мной что-то не так? даже если выяснится, что он был, скажем, одним из тех, кто расстрелял Николая II, меня это вряд ли будет волновать больше дня. такое ощущение, будто бы всем вокруг надо страдать: если нет собственных грехов, можно взять на себя грехи предков! я не хочу, я вообще не хочу страдать и мучаться от вины, я хочу жить и работать.

но может быть помешательство на прошлом это желание в итоге придти к себе и познать самого себя? «познай самого себя» — так звучит задача философии, согласно одному из семи полулегендарных мудрецов. познай своё «я». своё «я» по сути включает знание/незнание обо всем вообще (все-знание включает незнание — это очень важно) + само это реальное «все вообще» без относительно знания/незнания. огромная выходит схема. так что упростить ее до копания в прошлом — это совершенно неверно. я склоняюсь к тому, что это мазохизм. хочу раздражать своим счастьем, своим желанием работать и отсутствием умения брать чужие грехи на себя. кротким презрением.

«кто был ничем, тот станет всем»
«отречёмся от старого мира, отряхнём его прах с наших ног»

что я могу сказать о чужих страданиях? о чужих — ничего. я могу рассказать о своих. что значит вообще говорить о себе? я не уверена, что можно говорить о себе, вернее, нужна некая дистанция, чтобы говорить о себе, нужно быть объектом и субъектом одновременно, это очень сложно, это как быть бесплотным духом витающим рядом со своим телом. но что я могу сказать о чужих страданиях? ничего. я решительно в этом уверена. это не самоотречение и не демонстративное «я даю вам право говорить». это не зависит от меня, у меня нет права раздавать права, я наблюдатель. и если уж я и могу о чем говорить, так о себе. в сущности я вижу это так: я говорю о себе через какую-то вещь, по сути, все, что я говорю, характеризует меня, но помимо этого, артикулирует качества, которые я нахожу в вещи. а раз я их нахожу и это звучит убедительно, качества в вещи есть. с помощью себя я довожу до предела качества вещи, скрытые доселе от тех, кому было все равно. допустим, некая штука обладает потенциалом быть пустотной, в ней есть зерно пустотности. я даю ему прорасти в моем тексте, это характеризует меня (мое бытие, склонное к замечанию пустотности), но также и раскрывает пустотный потенциал штуки. я говорю о себе через вещи, так я познаю себя. я наслаждаюсь собой, когда познаю себя, когда вещи предстают в своём максимуме передо мной и читателями. меня и вещь окутывает свет, в котором мы неразличимы, а потом все становится нормально. мы постоянно о ком-то волнуемся, пытаемся дать слово кому-то другому, будто бы мы вообще на это способны. мы заботимся обо всем на свете. но абсолютно не волнуемся о себе, надо заботиться о себе и о своём познании. мы это можем, а значит, это есть. надо говорить о том, что есть.