🫡 Уважаемый Егор Холмогоров в заметке о «Тридцатилетней войне» поднял занятный вопрос. Егора покоробил стиль «Тридцатки». Он разухабистый, он напоминает «Луркмор» его лучших времен, книга полна шутеечек про «ГОООООЛ!» и «Воруй, убивай»:

Но, честно говоря, я так и не понял его смысла. Автор то вспоминает солдата Швейка, то изысканно шутит, что курфюрсты требовали от императора покончить со "странной экономической моделью" Валленштейна. То есть этот стиль рассчитан на людей с хорошим кругозором, которые собрались прочесть книгу о Тридцатилетней войне. Но людям, которые хотят читать о Тридцатилетней войне и знают смысл мема про экономическую модель не нужен такой странный луркморский стиль. А те, кому он нужен, не хотят читать о Тридцатилетке и ничего не знают об обстоятельствах осуждения Константина Крылова по 282 статье 14 лет назад.

🎭 И это отличный повод поговорить о том, почему моя «Тридцатилетняя война» написана так, как она написана.

Мы все рассказываем истории. Профессор за университетской кафедрой, работяга за сигаретой, президент с трибуны и гимназист, вернувшийся из школы — каждый творит свою историю. Мы привыкли, что определенные истории рассказываются в своем стиле. Если школяр заговорит языком Гамлета, принца датского, мы будем озадачены. Однако как раз эта озадаченность и может заставить нас слушать внимательнее, потому что изображение Зевса импрессионистом вместо классициста не только заставит остановить взгляд, но и может при удаче привнести что-то новое в сам образ, уже устоявшийся у зрителя.

Так вот, моя «Тридцатилетняя» — это именно заход на известную тему с новой стороны. Это классическая история, написанная как то, что мы рассказываем друг другу в баре (кто постарше) или на перемене (кто помоложе).

Она наследует не Шиллеру, а «Истории, обработанной Сатириконом». И эффекты от этого смешения (и от этого смещения) могут оказаться довольно неожиданными. Почему мы не протестуем против существования экранизаций классических романов, против превращения их в сериалы, комиксы, видеоигры, наконец? Потому что понимаем: это не профанация классического сюжета, а новый взгляд на него, под свежим углом с новыми интонациями. Но и книг как таковых этот тезис тоже касается: рядом с «Западным фронтом» Ремарка и «Стальными грозами» Юнгера всегда стоит бравый солдат Швейк.

Специфика моей «Тридцатки» в том, что это диалог с той очень своеобразной эпохой заинтересованных, но далеких от темы людей нашего времени. Она демонстративно актуализирована именно потому, что не претендует на академическую основательность, но претендует на кое-что другое: приблизить ту драму к нам нынешним. Посмотреть, что может нам сказать это прошлое — чужое, но узнаваемое. А как придвинуть это прошлое к нам? Через наши современные понятия. Именно отталкиваясь от мира, который у нас за окном, мы можем контрастнее подсветить и общие черты с людьми прошлого, и, наоборот, увидеть различие — «бывает и вот так». Судьба Валленштейна много могла бы рассказать Евгению Пригожину...

Но, в конце концов, и просто фактор байки тоже не стоит сбрасывать со счетов. Есть известное выражение «Регби — хулиганская игра джентльменов» (а футбол - джентльменская игра хулиганов). И наша «Тридцатка» полностью укладывается в эту максиму.

В конце концов, джентльмену тоже иногда хочется скинуть пиджак и треснуть пива. Собой он быть не перестает, шутки про Константина Крылова по-прежнему понимает, картины Крофтса и Банди в качестве иллюстраций ценит, но когда мы видим такой забойный сюжет, каким была реальная Тридцатилетняя война, то почему бы не поговорить о ней и без галстуков тоже. «Бесславные ублюдки» и «Иди и смотри» сняты об одной и той же войне максимально по-разному, но и то, и другое — часть мирового кинематографа.

Так что сегодня у нас — бесславные ублюдки. Во всех смыслах, какие можно придать этому обороту.

🎭 «Тридцатилетняя война» на сайте ЧС.