Посмотрел тем временем в Александринке "Буренушку" Айрата Абушахманова по роману Тансулпан Гариповой. Почему-то я полагал, что это будет этакая башкирская "Зулейха открывает глаза", но спектакль больше походил на этнографическую версию "Братьев и сестёр" с заметным фольклорным влиянием и бушующими шекспировскими страстями. Однако чем драматичнее становились события, тем больше всё происходящее на сцене напоминало индийскую мыльную оперу. Тут и родовые проклятия, и инцестуальная связь разлученных в детстве брата с сестрой, и вычисление врага по родинке, и кровная месть, и мертворожденные младенцы, и похищение детей, и любовные многоугольники. И всё это уместилось примерно в 2,5 часа (если вычесть время антрактов), так что спектакль походил на проматываемую с ускорением киноплёнку, замедляемую только затем, чтобы персонажи могли поведать зрителям о своих мотивах или кратко объясниться друг с другом:
- Не приставай ко мне со своей любовью. Ты женат на другой.
- Это потому, что ты не пришла тогда, после сабантуя. А я ждал.
- Я не пришла, потому что твоя мать не пустила меня!

Во второй половине спектакля это мыло напитывается кровью, и семейная трагедия невольно начинает напоминать Хармса: Дингезхан хотел бросить свою жену и умер. Дочь Дингезхана Гульбану долго терпела побои от мужа и хотела сбежать со своим братом-любовником, но встретилась в лесу с волками и тоже умерла. У вдовы Дингезхана сгорел дом, и она пошла по дорогам. Сын Дингезхана Ихсанбай был обезображен в пожаре и убил бывшего председателя колхоза, его жену и ещё пару своих родственников. Жена Ихсанбая отдала своего новорождённого ребёнка своему дяде, была посажена на цепь в подвале, а потом отправлена в психушку. В общем, хорошие люди и не умеют поставить себя на твёрдую ногу.

Зал, впрочем, встретил спектакль стоячей овацией, но среди публики было подозрительно много женщин в национальных костюмах, так что не могу отделаться от ощущения, что такая реакция - результат происков Министерства культуры Башкортостана.

В Александринке состоялась первая премьера сезона - "Мой друг Лапшин" Елены Павловой. Обычно к сентябрьскому фестивалю театр готовит спектакль на исторической сцене. Прежде новый сезон открывали постановки Валерия Фокина, Николая Рощина, Андрея Могучего и даже Юрия Бутусова (в 2008 он выпустил "Человек=Человек"). В прошлом году это был Константин Богомолов со своей очередной горькой пьесой (результат, может, и не был впечатляющим, но важен сам жест!). Сейчас же решили ограничиться камерной постановкой в Чëрном зале Новой сцены по советскому фильму о буднях сотрудников угрозыска маленького провинциального городка в 1936 году.

Спектакль не повторяет дословно картину Германа. Инсценировка смешивает примерно в равных пропорциях текст оригинальной повести и киносценарий Эдуарда Володарского. Однако сюжет и персонажи исполняют служебную роль. Основная задумка, как кажется, заключалась в попытке перенести на сцену визуальный язык Алексея Германа, воссоздать характерное для его фильмов броуновское движение. Так что персонажи бесцельно бродят по сцене и за ней, бубнят под нос, напевают, произносят реплики невпопад. Отдельные слова тонут в потоке внешних звуков. Тикают часы, играет оркестр, звенит посуда. Отказ от традиционной драматургии и центрального конфликта здесь возведён в абсолют. Оперативная работа и городская повседневность вынесены за пределы сценического пространства. За сценой местная театральная труппа играет спектакль, за сценой ловят преступников, за сценой Ханин, друг Лапшина, получает ранение. Едва ли какое-то из этих событий, о которых зрители узнают из бубнежа персонажей, должно вызвать эмоциональную реакцию. Спектакль вообще не про эмоции. И не про людей. Он даже не про время, не про современность и не про 30-е. Он про форму. Форма вымарывает содержание, подменяет его собой. В итоге у Павловой получилось занятное стилистическое упражнение на час сорок. Устройство его любопытное, но кроме него и обсуждать, собственно, нечего.

Посмотрел в БДТ "Джорджа Каплана" Арсения Бехтерева.
Началось всё весьма многообещающе: люди в чёрном со спрятанными за трикотажными масками лицами под тревожный гул бродили по едва освещенному залу и с угрозой вглядывались в зрителей. Хотя в отличие от них, моё лицо было скрыто чёрной маской лишь наполовину, я сразу разглядел в них родственные души и немедленно проникся к ним симпатией. Но затем под разгорающимся светом софитов они (к моему неудовольствию) заполнили сцену невесть откуда взявшимся реквизитом, сняли маски и чёрную униформу, переоделись в невыразительную повседневную одежду, надели на головы пакеты (к сожалению, совсем ненадолго) и заговорили. Это было вполне неплохо, хотя смысла в их словах было не так уж много. Персонажи были членами недавно созданной тайной организации и никак не могли договориться о её целях и планах. Едва ли их идеологические споры могли кого-то серьёзно увлечь, но дрязги персонажей напомнили мне о моём взаимодействии в прошлом с несколькими околополитическими организациями, то и дело переживавшими расколы, так что происходящее на сцене меня не только не утомляло, но даже и увлекло. После внезапно оборвавшегося первого действия опять появились мужчины в чёрном. Один из них встал прямо напротив меня на расстоянии вытянутой руки и неподвижно смотрел в мою сторону минут пять. Я даже начал немного нервничать, так что не сразу заметил, что безликие персонажи всё это время ходили среди рядов и светили фонарями в глаза зрителей. После этого тревожного интермеццо началось второе действие, сюжетно напрямую не связанное с первым. Те же актёры играли совершенно других персонажей в совершенно других обстоятельствах, но всё в итоге сводилось к обсуждению странного расплывчатого всемирного заговора. В третьем действии, также связанным с заговором, я стал улавливать и иные лейтмотивы, объединяющие персонажей и ситуации: Аристотель, кофе, Джордж Каплан. Само собой напрашивались параллели с ранними романами Пинчона, но стоило мне погрузиться в размышления об этом, как моя соседка, очаровательная постоялица туберкулёзного санатория, выбравшаяся в кои-то веки в город (она, конечно, об этом не сказала мне, но существуют в мире вещи, не требующие пояснений), непременно громогласно возвращала меня к реальности, а там на сцене пятеро человек два с половиной часа обсуждали Джорджа Каплана: шпиона, президента, серийного убийцу, псевдоним, оружие, курицу, миф и мистификацию. Нет, в этом определённо было что-то пинчонское. Я продолжил думать об этом, выходя после спектакля на улицу, но там был такой неприятный холодный ветер, что эти мысли пришлось срочно отбросить в сторону и поспешить домой. В конце концов, не все загадки имеет смысл разгадывать.

С праздником!

"Crocodile black" Филипа Кеннеди Джонсона и Сомната Пала.

Последние годы были достаточно насыщенными, чтобы под их тяжестью эпидемия ковида утратила образ апокалиптического кошмара, поставившего под удар основы современной цивилизации, и превратилась в неприятный, но не столь уж значительный в контексте мировой истории казус, который только начинают осмыслять. В недавно вышедшем фильме "Эддингтон" коронавирус предстаёт как исходная точка распада реальности. В период пандемии и локдауна помещает события своего комикса и Филип Кеннеди Джонсон. Впрочем, играть с неоправдавшимися страхами недавнего прошлого у него нет ни малейшего желания. Он использует сеттинг в сугубо практической плоскости: город ищет убийцу, а убийца оказался ответственным гражданином, не снимающим маску в публичных местах, так что никто из свидетелей его преступлений не может его опознать. Детективной интриги в этой истории нет ни на грош: читатели с первых страниц осведомлены о личности убийцы. И повествование очень быстро сворачивает в сторону психологического триллера. Интрига строится вокруг мотивов главного героя. И здесь автор ступает на хорошо протоптанную тропу. В ход идут непроработанные детские травмы: героя терзает чувство вины из-за гибели брата. Но дальше Джонсон отступает от жанровых конвенций и психологических догм: его персонаж, не способный совладать со своими эмоциями и миром, грезит о превращении в гигантского чёрного крокодила, чудовищную рептилию, не знающая ни жалости, ни страха, ни стыда, ни угрызений совести. И художник Сомнат Пал изображает внутренний мир героя с такой галлюциногенной экспрессивностью, что происходящее начинает напоминать делириумный сон, разъедающий явь, точно серная кислота.

Разумеется, убийства совершаются не для того, чтобы освободиться от эмоций: решающую роль играет среда. Но есть в сюжете "Crocodile black" одна прелюбопытная деталь, которая выделяет комикс среди прочих повествований про травму: он затрагивает в том числе и проблему влияния войны на мирную жизнь. Действие происходит в США, так что эхо боевых действий доносится издалека: из песчаных пустынь Ирака. Впечатлительный главный герой читает то ли воспоминания, то ли дневники вернувшегося с войны солдата, который так и не смог найти себя в мирной жизни. В излитых на бумагу кровавых образах он обнаруживает самого себя. Никогда не бывший на войне, он начинает представляться ветераном (свою лепту вносит и поп-культура: в одной из сцен герой копирует Трэвиса Бикла, сыгранного Робертом Де Ниро протагониста фильма "Таксист"). Голос почившего вояки звучит в его голове, даёт советы и наставления. Военные преступления, совершенные в десятке тысяч километров от героя, подталкивают героя переосмыслить нормы мирной жизни и принять войну как предельную и тотальную реальность. И очнуться от этого морока оказывается отнюдь не просто.

В четверг в Каменноостровском театре состоялся премьерный (лабораторный?) показ музыкального спектакля Алёны Молодцовой (ученицы Могучего) "Двенадцать рыбьих песен". В зрительном зале был возведён огромный шатёр, изнутри напоминающий увеличенную версию Фанерного театра и дацан, стены которого отчего-то украшали неряшливые изображения животных. Под потолком - картонные изображения солнца и Луны. В центре - длинный стол, за которым сидят исполнители. Зрители - на подушках на полу, на лавках и стульях вдоль стен.

Спектакль начался с черноты и безмолвия. Растянутого во времени небытия. Вслушивание в тишину было, пожалуй, самым сильным моментом спектакля. Мне это напомнило проход по черному буддийскому лабиринту - я был в таком на Ицукусиме. Там в непроглядной темноте и густой тишине остаёшься один на один с собой, пока вдруг, по мере того, как продвигаешься по извилистому коридору, перед глазами не появляются едва подсвеченные образы Будды. Но театр не храм. Будды так и не возникло. Минут через пять тишину медленно начали заполнять доносящиеся с разных сторон шорохи, скрипы, постукивания, всхлипы. Тьму осторожно разрезал тусклый свет. На столе женщины с остекленевшими взглядами ловили ртами воздух. Что-то неразборчиво пищали, рычали, шептали. Кто-то из них запел. Голос набухал, заполняя каждую пядь пространства.

Потом вышел красивый юноша, он жалел рыб. Он хотел дать им воды. И вот он уже стоял на столе с прижатым к груди наполненным ведром и снова и снова повторял с блаженной улыбкой: Рыбы могут крякать кудахтать каркать стучать щебетать и пищать рыбы. Он не останавливался. И минут через 10 рыбы начинали пробуждаться. Они медленно приближались к нему. Рыбы могут крякать кудахтать каркать стучать щебетать и пищать рыбы. Рыбы могут петь. И они запели. Ааааа. И оркестр из скрипов и шорохов аккомпанировал им. Ааааа. Так пели рыбы. Или не так. Это не так уж важно. Когда рыбы поют, всем следует снимать шапки, внимать и восхищаться. Ааааа. Но вот из хора рыб выделился голос. Громкий. Сильный. Такой голос бывает только у тех рыб, кому есть, что сказать. Или о чëм петь. И она пела. Пела про глаза доброго мальчика, принёсшего рыбам воду. И вот он стоял в одиночестве в центре стола и вертелся, ускоряясь, словно дервиш. Он говорил, что попал в колодец, и змеи окружают его. Возможно, колодец заполнился водой - и в следующей сцене он уже сидел за столом вместе с рыбами. Возможно, теперь он один из них. Сидящие передавали друг другу цветы и деревяшки, катологизируя всё вокруг: предметы, чувства, мысли. Они уже не пели. Песен больше не осталось. И потому спектакль должен был закончиться. И он закончился.

Двенадцати песен я в итоге не насчитал, но не исключено, что в спектакле были песни без музыки и песни без музыки и слов. Больше всего это походило не столько на драматический театр, сколько на перформансы MusicAeterna в Доме радио. И Теодор Курентзис, один из кураторов постановки, сидел в зале, внимая происходящему. Второго куратора, Андрея Могучего, на показе не было. Зато были директор БДТ Татьяна Архипова и сценограф Александр Шишкин. Последний, войдя в зал, тут же принялся фотографировать декорации. Они и в самом деле производили впечатление. Я, однако, отчего-то снимать постеснялся, так что добавить к своим словам могу только фотографию с сайта театра.

В "Одиссее" Нолана самым вопиющим представляются вовсе не пластиковые доспехи, выполненные с оглядкой на классическую Грецию. Не штаны на ногах микенцев, хотя это, безусловно, совершенно омерзительное извращение, об одной мысли о котором менее стойкие персоны могли бы утратить здоровый цвет лица. Меня ничуть не смущает появление в фильме супергероев. Собственно, чем гомеровский эпос не супергероика! Но совершенно невыносимым мне видится то обстоятельство, что Бэтменом бронзового века выведен не легконогий Ахилл-полубог, а царь Агамемнон! Всë-таки нельзя так пресмыкаться перед образом власти!

Как-то неожиданно подкрался новый год. Что ж, с наступившим! Желаю всем не только выжить, но и жить!