Андрей Ранчин. Испытатель классики. О фильме Владимира Мирзоева «Преступление и наказание». — «Новое литературное обозрение», 2025, № 6 (№ 196).

«Новый десятисерийный фильм Владимира Мирзоева „Преступление и наказание” (2024) по сценарию Александры Жановой и Анастасии Мирзоевой не был обделен вниманием зрителей и удостоился многочисленных разборов ютуб-блогеров, впрочем, почти исключительно резко негативных, едва ли не главным обвинением было искажение содержания романа. Отступления от текста Достоевского в фильме действительно радикальные. В доме Порфирия Петровича происходят оргии, участниками одной из которых становятся Раскольников и Разумихин. Соня спит с Раскольниковым. Свидригайлов убивает Заметова, который, подозревая Родиона, следит за ним. Раскольников в конце фильма стреляется на лестнице полицейского участка — мотива начавшегося воскрешения героя в фильме нет».

«Однако в первом кадре заставки фамилия Достоевского отсутствует. <...> Фильм Мирзоева не является и простым переносом, трансплантацией событий и персонажей Достоевского в Петербург наших дней. Это скорее демонстрация невозможности такого переноса».

ПЕРИОДИКА (составитель Андрей Василевский). "Новый мир", 2026, № 2: https://nm1925.ru/articles/2026/2-2026/periodika-2-2026/

Открылись новые поэтические площадки: журнал современной поэзии «Ничего лишнего» и сообщество авторов поэзии [круг] https://degysta.ru/po-faktu/otkrylis-novye-poeticheskie-ploshhadki-zhurnal-sovremennoj-poezii-nichego-lishnego-i-soobshhestvo-avtorov-poezii-krug/

Рождественский Всеволод Александрович (1895, Царское Село — 1977, Ленинград)
ДИККЕНС

Привычные покинув стены,
Клуб, погруженный в сонный транс,
Пять краснощеких джентльменов,
Кряхтя, влезают в дилижанс.

О члены Пиквикского клуба!
В какую глубину невзгод
Из домика под тенью дуба
Вас любопытство поведет?

Встречая фрак темно-зеленый
Усмешкой плутоватых глаз,
Почтительные почтальоны
Слегка поддерживают вас.

И, доверяя почве зыбкой
Жизнь драгоценную свою,
Зевнув, с блаженною улыбкой
Отходите вы к забытью.

Вспотевшим позволяя шляпам
Сползать на загорелый нос,
Ответствуйте неспешным храпом
Бичу и шороху колес.

Вас из-за пыльной занавески
Разбудит радостный рожок,
Когда на холм в июльском блеске
Взбежит курчавый городок.

О, сколько, сколько добрый гений,
Почтовых погоняя кляч,
Сулит дорожных приключений,
Рассказов, встреч и неудач!

А где-то за конторкой Сити,
Вихрастый, с продранным локтем,
Голодный клерк вам нить событий
Плетет всю ночь, скрипя пером,

Чтоб можно было улыбнуться
И в душном мире торгаша,
Пока свеча плывет на блюдце,
А мыши возятся, шурша.

1919

Рождественский Вс. Стихотворения. Вступительная статья А. И. Павловского. Составление, подготовка текста и примечания М. В. и Т. В. Рождественских. Л., "Советский писатель", 1985. 592 стр. (Библиотека поэта. Большая серия)

"22 февраля [1953]. Когда работа в детском отделе Госиздата более или менее наладилась, мы часто ездили в типографию «Печатный Двор» то на верстку журнала, то на верстку какой-нибудь книги. И хотя был я от своей вечной зависимости от близких то обижен, то озабочен, поездки эти вспоминаются как бы светящимися, словно картонажиками со свечкой внутри. Они полны воображаемого счастья — игрушечного, но все-таки счастья. В дни, когда ездил я на «Печатный Двор», я ощущал себя свободным — непрочно, ненадолго, но свободным от служебной колеи, домашнего гнета. Причем по инертности моей я с неохотой пускался в путь. И только на новом пути, на двенадцатом номере, у Геслеровского переулка, среди непривычных домов Петроградской стороны, на плохо знакомых улицах меня вдруг радостно поражала свобода от огорчений и забот. Конец трамвайного пути. Я иду по переулку, напоминающему мне неведомо что — какую-то прогулку по Екатеринодару в самом раннем детстве. «Печатный Двор» никогда не встречает одинаково. То он выше, то ниже, чем казался, то не того цвета, чем я представлял себе. И знакомое со времен «Всероссийской кочегарки» обаяние типографии охватывает меня. Впервые увидел я на «Печатном Дворе», как работает офсет, показавшийся мне чудом, — я не мог уловить машинность, повторяемость движений многочисленных его рычагов. И в блеске его никелированных частей, в мостиках и лесенках я вдруг ощутил однажды что-то, напоминающее пароход. Вместо желания уяснить — углубить ощущение — я испытал страх. Я побоялся спугнуть воспоминание, испугался напряжения. И я поспешил в литографию, где на камнях работали наши художники"

Евгений Львович Шварц (1896 — 1958)
Сайт "Прожито". Архивное хранение: РГАЛИ. Издание: Шварц Е. Л. Живу беспокойно. Из дневников. Л., Советский писатель, 1990

Вспомнил не к месту, но почему нет.

У Виктора Пелевина в романе "iPhuck 10" был такой вымышленный философ — Делон Ведровуа. Хороший пример того, как Пелевин работает, на самом деле. Легко догадаться, что исходник тут — Ален Бадью. Делон, потому что Ален Делон. Ведро, потому что бадья. Наконец, русские фамилии на "-ой" во французском читаются так, будто они на "-уа", например, был такой премьер-министр Pierre Bérégovoy — он Пьер Береговуа. А условный Ведровой стал бы Ведровуа. Это смешно, да.

Аналогичный пример из "S.N.U.F.F." — слоган "Моржуа и Сандуны!", перекореженный французский королевский клич "Монжуа и Сен-Дени!".

Возможно, мы отрываемся от истинной жизни сразу, как только учимся воспроизводить жизнь во вторичном формате. Сначала в письменном, потом в аналоговом, потом в цифровом.

Очень вольно интерпретируя и перефразируя Хайдеггера: попытка воспроизвести бытие — это уже не бытие.

Сократ не писал книг, потому что письменное слово омертвляет устное, делает живое слово неживым. И возможно он был прав. Через попытку «схватить» мир мы погружаемся в игру, которая уже не есть жизнь. И тогда разница между литературой, онлайн-игрой и генерированием нейрослопа — просто в степени удалённости от жизни. Каждый шаг (в данном примере технологический) уводит нас всё дальше от жизни.

И как тут не стать анархо-примитивистом? Пожалуй, только признав, что подключение вторичной реальности в малых дозах — делает истинную жизнь ярче. Однако увеличение дозы здесь — лишь вопрос времени. Нарисовав однажды бизона на стене пещеры, человек сделал неизбежным и появление виртуальности во всех, даже самых мрачных, смыслах.

Наблюдатель. Выпуск 9 апреля 2026 года. Тема: Вампилов: жить...
https://smotrim.ru/video/4006206

Создавать человека — увлекательно. Сухбат Афлатуни (Евгений Абдуллаев) о начале романа как акте любви и исторической памяти как функции литературы. Беседу вел Юрий Татаренко. — «НГ Ex libris», 2025, 11 декабря.

Говорит Евгений Абдуллаев: «К сожалению, современная узбекская литература — на русском и узбекском — российскому читателю фактически неизвестна. Мало кто слышал про Наталью Белоедову или Алексея Устименко. Хотя они публикуются в российских литературных журналах. Что касается авторов, пишущих на узбекском языке, — здесь еще печальнее...»

«Нельзя брать живого человека и превращать его в литературное чучелко. Хотя для того же Сергея Довлатова портретирование стало стилеобразующим моментом. У каждого свое представление о писательской этике. У меня нет желания после нашего интервью открыть ноутбук и написать: „Утром к Игорю в гостиницу пришел корреспондент, очень долго держал перед его лицом диктофон, отказывался от чая, поблескивал очками...” Мне неинтересно смотреть на людей и потом переносить их в текст. Мне интересно придумать человека, создать его».

ПЕРИОДИКА (составитель Андрей Василевский). "Новый мир", 2026, № 2: https://nm1925.ru/articles/2026/2-2026/periodika-2-2026/

Рождественский Всеволод Александрович (1895, Царское Село — 1977, Ленинград)

* * *
На палубе разбойничьего брига
Лежал я, истомленный лихорадкой,
И пить просил. А белокурый юнга,
Швырнув недопитой бутылкой в чайку,
Легко переступил через меня.

Тяжелый полдень прожигал мне веки,
Я жмурился от блеска желтых досок,
Где быстро высыхала лужа крови,
Которую мы не успели вымыть
И отскоблить обломками ножа.

Неповоротливый и сладко-липкий
Язык заткнул меня, как пробка флягу,
И тщетно я ловил хоть каплю влаги,
Хоть слабое дыхание бананов,
Летящее с Проклятых островов.

Вчера, как выволокли из каюты,
Так и оставили лежать на баке,
Гнилой сухарь сегодня бросил боцман
И сам налил разбавленную виски
В потрескавшуюся мою гортань.

Измученный, я начинаю бредить,
И снится мне, что снег идет в Бретани
И Жан, постукивая деревяшкой,
Плетется в старую каменоломню,
А в церкви слепнет узкое окно.

1919

Рождественский Вс. Стихотворения. Вступительная статья А. И. Павловского. Составление, подготовка текста и примечания М. В. и Т. В. Рождественских. Л., "Советский писатель", 1985. 592 стр. (Библиотека поэта. Большая серия)

"22 февраля [1953]. Когда работа в детском отделе Госиздата более или менее наладилась, мы часто ездили в типографию «Печатный Двор» то на верстку журнала, то на верстку какой-нибудь книги. (...)"

"23 февраля [1953]. В литографии при входе оглушала машина, моющая камни. Огромное квадратное корыто тряслось как в лихорадке, и стеклянные шарики с грохотом перекатывались по сероватой поверхности. Знакомые художники работали в комнатах дальше. Работал там Пахомов, простой, просто по-крестьянски смотрящий на урожай и на то, как бы его прибрать тихонько к рукам, светлый, похожий на крестьянского парня. Работал там Цехановский — широколицый, с черными усиками, черноволосый, похожий на Лермонтова, с которым находился, по слухам, в родстве. Этот был не прост, туговат, много н упрямо думал, имел склонность к теориям. Работал там Успенский, деликатный, мнительный, очень вежливый. Через двенадцать-тринадцать лет он погиб при первых бомбежках Ленинграда. Работал там Юдин, по прозвищу Муравьед, тоже вежливый, маленький, долгоносый, внутренне крепкий, как камушек. В вопросах искусства крепкий, как камушек. И он погиб через двенадцать-тринадцать лет в боях под Ленинградом. И работал там Курдов, потомок курда, попавшего в плен в войну 77 года, широкогрудый, с разбойничьими лапищами, густоволосый, с чубом на лбу, страстный охотник в те годы — понятный, веселый. И работал там Васнецов, краснолицый, с выпученными светлыми глазами, казалось, что он вспылил да так и остался. И работал там Чарушин, в те годы ладный и складный, и, не в пример Пахомову, уж до того простой, что это вызывало внутренний протест и заставляло подозревать нечто темное в его душе. Лебедев сердился на него за то, что он стал писать рассказы, видя в этом измену, подозревая, что ему не хватает дарования, чтобы выразить себя с помощью изобразительного искусства. Рассказы Чарушин писал уж до того просто, до того открыто, будто говорил доктору: «А». (...)"

Евгений Львович Шварц (1896 — 1958)
Сайт "Прожито". Архивное хранение: РГАЛИ. Издание: Шварц Е. Л. Живу беспокойно. Из дневников. Л., Советский писатель, 1990

Виктор Ремизов: «XVII век - самое свободное время в России». Под вечер первого дня работы ярмарки non/fictioN читателям представили исторический роман об освоении Сибири "Анабарская сказка" https://godliteratury.ru/articles/2026/04/09/viktor-remizov-xvii-vek-samoe-svobodnoe-vremia-v-rossii

"НОВЫЙ МИР", 2026, № 3 — открыто для чтения:

КНИГИ (Анна Горенко. Королевская шкура шмеля; Женщина-автор. Писательские стратегии и практики в эпоху модерна) https://nm1925.ru/articles/2026/3-2026/knigi-3-2026/

"Новый мир", подписка: https://podpiska.pochta.ru/press/ПД122
"Новый мир" в MAX: https://max.ru/join/XsNplz5Hy_L9PFN_UlIhxtjVQ-ZI-Xf5iu7AUUFu7Y8
Содержание № 2, 2026: https://nm1925.ru/journal-archive/2026/novyy-mir-2-2026/
Содержание № 1, 2026: https://nm1925.ru/journal-archive/2026/novyy-mir-1-2026/
Содержание № 12, 2025: https://nm1925.ru/journal-archive/2025/novyy-mir-12-2025/

Вацлав Голлар (1607 — 1677). Schelpen, turritella terebra (A) и turritella duplicata (B). 1644–1652

В 1844 году публицист Алексей Хомяков взялся переводить на русский язык «Рождественскую песнь в прозе» Чарльза Диккенса. Он, как сейчас бы сказали, произвел языковую локализацию – перенес место действия в Россию, дал героям русские имена, окружил их русскими декорациями. Но главное – заменил Рождество Пасхой. Так английский рождественский рассказ «A Christmas carol in prose» стал русской пасхальной повестью «Светлое Христово Воскресенье», а Хомяков – зачинателем жанра пасхального рассказа. Хомяков полагал, что Пасха лучше подойдет произведению о преображении души, а ещё — что она важнее православному человеку, чем Рождество. Эта хомяковская мысль – не нова. Николай Гоголь в «Выбранных местах из переписок с друзьями» писал о Пасхе: «Только в одной России празднуется этот день так, как ему следует праздноваться».

После Хомякова журналы стали прицельно заказывать авторам пасхальные повести или рассказы. Такие писали и Леонид Андреев, и Антон Чехов, и Николай Лесков, и Лев Толстой, и Федор Достоевский. На рубеже веков финляндское братство Германа и Сергия Валаамских даже издавало ежегодный «Пасхальный листок». Пасхальные главы стали хорошим тоном в крупной прозе. Закончилось всё тем, что Иван Шмелев написал «Лето Господне» – единственный в своем роде пасхальный роман. Весь он — о пасхальном преображении, даже быт этого романа подчеркивает христианскую вечность:«веселое всё, пасхальное», «мне теперь ничего не страшно: прохожу темными сенями – и ничего, потому что со мной Христос».

Два обязательных компонента пасхального рассказа – время пасхального цикла и пасхальное же содержание. История должна быть о перерождении, о спасении души. Мой любимый пасхальный рассказ — «Студент» Чехова. И, кроме того, это любимый рассказ, по признанию домочадцев, самого Чехова. Однажды мы читали его на школьном книжном клубе с девятиклассниками, и дети после занятия признались, что хотят пойти в церковь. Был Страстной четверг, служба 12 Евангелий, о которой идет речь в рассказе. И вчера был такой четверг.

«Студент» – небольшая история о студенте духовной академии, идущем через огороды домой. Рассказ начинается — в духе литературной традиции — с мрачного предчувствия: «…пожимаясь от холода, студент думал о том, что точно такой же ветер дул и при Рюрике, и при Иоанне Грозном, и при Петре, и что при них была точно такая же лютая бедность, голод, такие же дырявые соломенные крыши, невежество, тоска, такая же пустыня кругом, мрак, чувство гнета, — все эти ужасы были, есть и будут, и оттого, что пройдет еще тысяча лет, жизнь не станет лучше. И ему не хотелось домой». Иван Великопольский, главный герой, в самом имени которого содержится антитеза, в Страстной четверг (!) думает о том, что голоден, ему «мучительно» хочется есть, он устал, он не верит, что наступит в скором времени какое-то добро.

Иван встречает вдов у костра и начинает рассказывать им (это всё же его профессиональное): «Точно так же в холодную ночь грелся у костра апостол Петр». Чехов переносит место действия в Гефсиманский сад. Петр говорит Христу: «С тобою я готов и в темницу, и на смерть». Христос отвечает, что не пропоет сегодня петух, как Пётр трижды отречется от него. И действительно, как мы знаем, всё будет так. Великопольский в своем рассказе ищет оправдания Петру: «…а Петр, изнеможенный, замученный тоской и тревогой, понимаешь ли, не выспавшийся». Это ужасно по-человечески, в рассказе поражают именно эти бытовые жалобы: Пётр не выспался, Иван хочет есть. Затем — оглушительное: «Он страстно, без памяти любил Иисуса, и теперь видел издали, как его били».

Женщины плачут, и студент вдруг постигает смысл евангельской проповеди: «…то, о чем он только что рассказывал, что происходило девятнадцать веков назад, имеет отношение к настоящему — к обеим женщинам и, вероятно, к этой пустынной деревне, к нему самому, ко всем людям». Вдруг оказывается, что «правда и красота <…> продолжались непрерывно до сего дня и, по-видимому, всегда составляли главное в человеческой жизни». Конфликт Великопольского разрешается. Он видит багровую зарю. Красный — цвет пасхального рассказа.

Интервью критика, писателя Натальи Ивановой Дмитрию Гасину

https://youtu.be/CO86nP886gg?si=O74rmV3G5H9FIi3v

Вчера решил проверить, в каком переводе один немецкий поэт мог читать Данте примерно в 1905 году. И столкнулся с таким препятствием, как германское трудолюбие, достигающее пределов просто патологических. Оказалось, что с середины 18 века «Божественная комедия» полностью переведена на немецкий больше 50 раз. Т.е. в среднем раз в пять лет некий ученый немец садится и заново переводит La Commedia Divina: прозой, белыми стихами, терцинами, октавами и т.д. И так 250 лет подряд, как часы. Для сравнения: такими темпами после выхода «непревзойденного, незаменимого» перевода Лозинского (1945) мы как великая культура должны были сделать еще 16 новых полных переводов, а там уже и за 17-й пора приниматься. Это, конечно, потрясающе и величественно. Но это нечто чудовищное, по-моему.

Ловлю себя время от времени, что между несколькими сообщениями по работе вдруг просыпаюсь на обеде в столовой, когда подошла моя очередь делать заказ, - и понимаю, что успел в этом ничтожном промежутке погрезить, успел увидеть существенный поворот образа, который бродит в сознании некоторое время, понимаю, что ухватил очередное его колено – и я торжествую, пока мне накладывают винегрет.

Это переживание кажется мне довольно глубоким.

Потому что оно противопоставлено романтическому представлению о гении, в котором не может быть ничего обыденного, который презирает повседневность и обывателя. Напротив – оно находит творческую среду в самом низу жизни, и сама эта возможность, этот баланс, соседство самого незначительного и самого значительного поражает и как воплощенный идеал, как образ жизни, в которой всему есть место, и ни для чего эта жизнь не закрыта. И при этом носитель этой самой жизни – человек в очереди, то есть – любой, полная противоположность гения, обессмысливающая необходимость гениев.

У меня вышла статья "ЯВЛЕНИЕ БРОДСКОГО ИЗ СУММЫ ПОЭТИК" по итогам доклада, который я делал на конференции "Вокруг Бродского", в прошлом году ее провел музей "Полторы комнаты". Статья войдет и в сборник по итогам конференции, он выйдет к маю.

Эта статья о том, как научно описать процесс превращения Бродского в большого поэта. Что, собственно, такого с ним произошло?

"Думаю, вопрос о том, был ли Бродский большим поэтом на момент суда над ним в 1964 г., когда он, мало кому известный, однако, выступал для мирового сообщества в роли поэта, которого судит советское государство, и во Франции по радио шла пьеса, созданная по тексту стенограммы суда, – это вопрос как минимум дискуссионный. Роль поэта уже исполнялась, но самому поэту еще только предстояло раскрыть себя в полной мере. И совершенно очевидно, что Бродский большим поэтом стал. А раз стал – то в какой момент? И что это значит – стать большим поэтом?"

 Франц Кафка. Разыскания одной собаки.
Издательство «Носорог». 729 руб.

Новая книга в иллюстрированной серии «Малый Носорог» — рассказ Франца Кафки «Разыскания одной собаки» в переводе Анны Глазовой, который ранее публиковался в журнальной версии «Носорога».

Написанный в 1922 году текст относится к позднему периоду творчества Кафки и строится как квазинаучное исследование. Собака-исследователь пытается выяснить происхождение пищи, природу «собачьего народа», источники таинственной музыки — искусства, нарушающего привычный порядок. Исследователь стремится составить целостную картину мира, но эти разыскания не вознаграждаются обретением знания, а приводят лишь к предельному истощению сил. Однако именно этот момент оказывается поворотным для героя рассказа. Он отказывается от научных разысканий и обращается к загадке музыки.

Издание сопровождено фотографиями художника Кирилла Савельева. Они изображают обыденность, выходя за рамки рационального и переселяя ее в потусторонний мир случайного и подчас абсурдного. Герои многих его снимков — бездомные собаки, которые, подобно животным в рассказе Кафки, существуют в мире без людей, и это толкает их к тому, чтобы попытаться стать его, мира, главными толкователями, нащупать ту экзистенциальную неопределенность, которая подспудно роднит собак и людей.

Заказать с доставкой: shop@falanster.ru или https://t.me/falanster_delivery

Владимир Пропп. Поэтика фольклора.
Издательство «Академический проект». 1139 руб.

«Поэтика фольклора» — эпохальный труд В. Я. Проппа, создававшийся ученым на протяжении нескольких десятилетий.
Это исследование он посвящает общим вопросам теории фольклора и методологическим проблемам фольклористики. Автор книги рассматривает множество баллад, легенд и исторических песен, в которых открывает новые грани привычных и обыденных явлений. Пропп дает собственную трактовку специфики фольклора как объекта изучения, подробно описывает тенденции развития устного народного творчества и определяет корни повсеместно распространенных жанров, символов, нарративов.
Предлагаемая книга будет полезна студентам и ученым, исследующим антропологию, культурологию и литературоведение, а также самому широкому кругу читателей.

Заказать с доставкой: shop@falanster.ru или https://t.me/falanster_delivery