Как же я рад спустя долгое время вернуться к Владимиру Набокову. Так возвращается приятная греза о летних днях, сюжет сладкого сновидения, забытый поутру и восстановленный лишь к вечеру, или запах, связанный с конкретным местом прошлого. От «Камеры обскура» (1933) я не ожидал ничего, пусть и зная, что это хороший классический Набоков. Этот роман представлялся мне неким «детективом», смешанным с эротизмом, учитывая, что тема здесь предвосхищает «Лолиту». Но я заблуждался. Набоков, конечно, писатель антипошлый и антитопорный. Сейчас на восьмой главе и, как в первый раз (словно читая «Приглашение на казнь»), восторгаюсь стилем и сюжетными ходами — все блестяще сыграно. Помещаю здесь идеальный пассаж.

«Разнузданность этой шестнадцатилетней девочки лишь обострила его счастье, – уже по тому, как она сводила лопатки, мурлыкала, закидывала голову, когда он только еще раздевал ее, щекотал ее губами, Кречмар понял, что не холодноватая поволока невинности ему нужна, а вот именно эта резвая природная отзывчивость. Тогда и он сразу, как в самых своих распущенных снах, сбросил с себя привычное бремя робкой и неуклюжей сдержанности. В этих снах, посещавших его так давно, ему постоянно мерещилось, что он выходит из-за скалы на пустынный пляж и вдруг навстречу – молоденькая купальщица. У Магды был точь-в-точь снившийся ему очаровательный очерк, – развязная естественность наготы, точно она давно привыкла бегать раздетой по взморью его снов. Она была подвижна и неугомонна, – жаркое дыхание, акробатические ласки, после краткого полуобморока она оживлялась снова, – подпрыгивала на матраце и, смеясь, перелезала через грядку кровати и ходила по комнате, нарочито виляя отроческими бедрами, глядясь в зеркало и грызя сухую, оставшуюся с утра, булочку».

#набоков #отрывокизкниги

Мое знакомство с Дэвидом Фостером Уоллесом случилось несколько дней назад. Неизвестно почему, до сего времени я откладывал прочтение рассказа «Старый добрый неон». Рассказ этот потрясающий, он вводит в состояние размеренного покачивания, будто ты едешь в жарком купе поезда.

Так случилось, что я всегда обращаю внимание на то, как начинается произведение. Для меня это очень важно, потому что на первых страницах автор намечает пунктир всего повествования. И ДФУ начинает так: «Всю жизнь я был фальшивкой». Великое начало! Рассказчик приходит к психотерапевту, чтобы разобраться в себе — фальшивка он или нет? Если он заявляет о своей фальшивости то, делая это, он опровергает собственное утверждение — следовательно, он не фальшивка. Подобным образом ДФУ исследует природу человека, погружаясь в такие туннели, ведущие вглубь, что местами тебя охватывает ужас — а не про тебя ли написан этот рассказ? Конечно, про всех нас.

Проза Уоллеса растянута до немыслимых объемов, она подробна и даже по-хорошему избыточна. ДФУ использует постоянные уточнения (не дай Бог, чтобы читатель не понял, о чем идет речь), но он физически не мог писать по-иному — он так мыслил.

Всю жизнь я был фальшивкой. Я не преувеличиваю. Практически все, что я делал, – пытался создать определенное впечатление о себе. В основном чтобы понравиться или чтобы мной восхищались. Может, всё немного сложнее. Но если свести к сути – чтобы нравиться, чтобы любили. Восхищались, одобряли, хвалили, все равно. Ты уловил суть. Я хорошо учился в школе, но в глубине души старался не ради учебы и не ради того, чтобы стать лучше, а просто хорошо учился, получал пятерки, занимался спортом и был хорошим учеником. Чтобы потом показать людям отличную академсправку или письменные рекомендации в университеты.

Ты уже знаешь разницу между размером и скоростью всего, что вспыхивает в тебе, и непропорционально миниатюрной частичкой, что ты можешь передать кому-нибудь другому. Словно внутри тебя огромное пространство – даже иногда кажется, заполненное сразу всем во всей Вселенной, – но при этом, чтобы выйти наружу, ему приходится как будто протискиваться через такую маленькую замочную скважину, как под ручкой в старых дверях. Как будто мы все пытаемся разглядеть друг друга через маленькие замочные скважины.

Это еще один парадокс: многие из большинства самых важных впечатлений и мыслей в жизни человека – те, что вспыхивают в голове так быстро, что само слово «быстро» к ним не подходит: они так отличаются от последовательного времени, по которому мы живем, или даже вне его, и имеют так мало отношения к как бы линейному, пословному английскому языку, на котором мы друг с другом общаемся, что лишь озвучить содержание вспышки мыслей, ассоциаций и т. д. одной доли секунды легко займет целую жизнь – и все же мы по-прежнему пытаемся пользоваться английским (или какой там язык для нас родной, само собой разумеется), чтобы пытаться передать другим, что мы думаем, и узнать, что думают они, тогда как в глубине души каждый знает, что это спектакль и все его разыгрывают просто для галочки.

#ДэвидФостерУоллес #Бесконечнаяшутка #отрывокизкниги

Сегодня начал читать «Преступление и наказание». Вообще, этот текст мы изучали на парах по литературе на 1 курсе колледжа. Но я его тогда не прочитал и с тех пор боялся подступаться к Достоевскому. Этот пробел в своей образованности я восполняю и теперь рад провозгласить, что готов безудержно его читать.

Дошел до легендарного момента на десятой странице: «круглый стол овальной формы». Очень смешная фраза, но не ошибка Достоевского. В 19 веке в магазинах продавали раздвижные столы, а на ценниках подписывали: «стол круглый (овальный)». В собранном виде он был круглым, а когда края у стола раздвигались — овальным.

#достоевский

Это что же? Вместо стрима по «Козлиной песни» Вагинова выйдет полноценный видеоролик? Видимо не буду спать ночами, буду монтировать. Нажимайте на кнопку «подписаться» и включайте уведомления, чтобы точно не пропустить:

https://youtube.com/@lynnainoch

Читаю Достоевского и Уоллеса. Хотел читать только «Преступление и наказание», но понял что не справлюсь. Только что кончил вторую часть книги, то есть двести страниц романа.

Артём очень интересно сравнивает книги, которые читает параллельно. Он находит в одной отклик другой. Бывало, что три книги объединяются одним схожим эпизодом. Вот и я, использовав иллюзию частотности, решил найти переклички. Не судите строго, милостивый читатель, это мой первый опыт в подобной эзотерике. Думаю, что тематическую схожесть двух зарисовок вы сможете выявить.

В конце первой части романа «Преступление и наказание», после совершения убийств, Раскольников в агонии возвращается к себе в комнатку:

Никого, ни единой души, не встретил он потом до самой своей комнаты; хозяйкина дверь была заперта. Войдя к себе, он бросился на диван, так, как был. Он не спал, но был в забытьи. Если бы кто вошел тогда в его комнату, он бы тотчас же вскочил и закричал. Клочки и отрывки каких-то мыслей так и кишели в его голове; но он ни одной не мог схватить, ни на одной не мог остановиться, несмотря даже на усилия...


Уоллес в коротком рассказе «Очередной пример проницаемости некоторых границ (XI)» из книги «Короткие интервью с подонками» пишет следующее (рассказчику приснился сон, в котором он лишился зрения):

Потом весь день на работе я постоянно помню о зрении, глазах и как это хорошо – видеть цвета и лица людей и точно знать, где я, и как это хрупко – человеческий механизм глаза и способность видеть, – как легко это потерять, и как я постоянно вижу слепых с тросточками и странными лицами, и всегда думаю, что на них интересно взглянуть на пару секунд, но никогда не думаю, что это имеет отношение ко мне или моим глазам, и что на самом деле это просто удачное совпадение, что я зрячий, а не один из слепых, которые встречаются в метро. И весь день на работе, когда я об этом думаю, у меня глаза на мокром месте, я готов расплакаться, и от слез удерживают только низкие офисные перегородки и то, что все меня видят и будут волноваться, и весь день после сна идет наперекосяк, и это чертовски утомляет, как бы сказала моя девушка – эмоционально изматывает, и я ухожу пораньше, и иду домой, и я такой усталый и сонный, что глаза слипаются, и, добравшись до дома, я бухаюсь в постель где-то около 16:00 и более-менее отключаюсь.


#Достоевский #ДэвидФостерУоллес

Собственно, занимаюсь сейчас романом «Шатуны», собираю материал для видео. И тут я вспомнил, что осталось неразрешимая загадка в начале моего рассказа об этом романе. Дело в том, что Мамлеев начинает так: «Весной 196... года вечерняя электричка разрезала тьму подмосковных городов и лесов». Все бы ничего, но откуда-то я узнал, разумеется не помня источник, что многие русские классики начинали свои произведения — или встраивали эту особенность потом (по ходу повествования) — указанием года, когда происходит действие, но последнюю цифру намеренно пропускали, ставили многоточие или вопросительный знак. И где я только не искал: Толстой, Тургенев, Андреев, даже Достоевский. Да, дело в том, что Толстой действительно начинал роман «Детство» так: «12-го августа 18..., ровно в третий день после дня моего рождения...». Но я искал именно источник может статьи, может простой читательской рецензии, чтобы увидеть своими глазами это утверждение. Просил помощь у нейросети. И все безуспешно. Нигде не было такой информации. И вот, ничего не подозревая, вчера смотрел стрим Леонида Немцева и Кирилла Кириченко. И тут эта цитата, как гром среди ясного неба.

«Облачным, но светлым днем, в исходе четвертого часа, первого апреля 192… года (иностранный критик заметил как-то, что хотя многие романы, все немецкие например, начинаются с даты, только русские авторы – в силу оригинальной честности нашей литературы – не договаривают единиц)»

Господи! Оказалось, что откуда-то вычитанное начало великого романа «Дар» Владимира Набокова засело в мозг и с тех пор как только я вспоминал о «Шатунах», то непременно пытался помыслить: откуда информация про пропущенную единицу в году. А «Дар», если следовать плану по Набоковским совместным чтениям будет наконец прочитан и освоен летом.

В своем видео я достаточно часто ссылаюсь на друга Вагинова — Николая Чуковского. Вся музыка, которая сопровождает мой рассказ принадлежит Петру Чайковскому. Думаю, что подобную игру в паронимы, не так просто заметить, поэтому выкладываю вам ее на белый стол в качестве предуведомления к:

https://youtu.be/s38PQQaY9MM

Так вот он – русский дэндизм XX века! Его пожирающее пламя затеплилось когда-то от искры малой части байроновской души; во весь тревожный предшествующий нам век оно тлело в разных Брэммелях, вдруг вспыхивая и опаляя крылья крылатых: Эдгара По, Бодлера, Уайльда; в нем был великий соблазн – соблазн «антимещанства»; да, оно попалило кое-что на пустошах «филантропии», «прогрессивности», «гуманности» и «полезностей»; но, попалив кое-что там, оно перекинулось за недозволенную черту.
У нас от «москвича в Гарольдовом плаще» оно потянулось подсушивать корни, превращая столетние клены и дубы дворянских парков в трухлявую дряблую древесину бюрократии. Дунул ветер, и там, где торчала бюрократия, ныне – груды мусора, щепы, валежника. Но огонь не унимается, он идет дальше и начинает подсушивать корни нашей молодежи.
А ведь в рабочей среде и в среде крестьянской тоже попадаются уже свои молодые дэнди. Это – очень тревожно. В этом есть тоже, своего рода, возмездие.

(Александр Блок — Русские дэнди)

Какие слова придумал Джеймс Джойс?

1. Кварк — бесструктурная элементарная частица, фундаментальная составляющая материи.

Кварковая модель была независимо предложена физиками Мюрреем Гелл-Маном и Джорджем Цвейгом в 1964 году. Некоторое время Гелл-Ман не мог определиться с фактическим написанием термина, который он намеревался ввести, пока не нашёл слово кварк в книге Джеймса Джойса 1939 года «Поминки по Финнегану» со строчкой «Три кварка для Мастера Марка» (эти слова там кричали чайки). Забавно, что Гелл-Ман считал, что существует как раз три разновидности кварков.

2. Мономиф — один из архетипических сюжетов, состоящий в том, что герой повествования покидает обыденный мир, проходит испытания, встречает союзников и врагов, достигает цели (или терпит поражение), меняется внутренне и возвращается домой с новыми знаниями.

Термин «мономиф» для описания странствий вымышленного героя впервые использовал Джозеф Кэмпбелл в книге «Тысячеликий герой», заимствовавший его из романа «Поминки по Финнегану».

С великой радостью сообщаю вам, что дочитал «Преступление и наказание», непосильный роман, как казалось мне, год назад. Читая Достоевского, я сильно измучился. Измучился от скучных длиннот и общей растянутости. Все же неказистым стилем Достоевского тяжело восхититься (я, правда, спасался стихами По и прозой Уоллеса). Но я получал огромное удовольствие от диалогов, от четко выверенного сюжета, от исследования пограничных состояний психики человека. Я искренне хохотал над некоторыми эпизодами, потому что юмор в этом романе тоже присутствует. Меня влек сюжет с точки зрения юридического романа. Но знаете, настоящая работа над книгой начинается, когда ты ее дочитываешь. То есть ты должен ходить, обдумывать, потихоньку изживать из себя те громоздкие проблемы и идеи, которые ставит Федор Михайлович. Тебе приходится как-то определять себя, как человека, то есть по выражению Иосифа Бродского, «человек должен начать прежде всего с того, чтобы определить себя в конкретных категориях, он должен спросить себя: а кто я — трус или более-менее не трус? Скажем, я добрый человек или я жадный человек? Я честен с бабами, допустим, или не очень?» Так и приходится сквозь слои саморазоблачения выходить к каким-то тривиальным истинам, которые раньше казались тебе пошлостью. Помимо всего, разгадывая свою судьбу я прихожу к тому, что ключевая роль достается маленькой детали. Так же и в романе. Сложная система двойников, просто совпадений, и как выразился Лев Оборин в предисловии «Полки», «триггеров» — все эти детали подспудно направляют Раскольникова «по лыжне жизни». Например, случайно подслушанный разговор в трактире, когда студент говорит о том же, о чем думал Раскольников — об убийстве; или предзнаменование эпизода о воскресении Лазаря, когда хитрый Порфирий Петрович невзначай спрашивает у Родиона: «И-и в воскресение Лазаря веруете?» И только потом мы понимаем истинное значение данного эпизода. Не стану упоминать про (хотя упоминание последует сейчас) «полифонический роман», это уж общее место и многократно пережеванная исследователями тема.

Борхес в «Личной библиотеке» весьма точно замечал:

Как первая встреча с любовью, как первая встреча с морем, первая встреча с Достоевским — памятная дата в жизни каждого. Обычно она относится к юношеским годам: зрелость ищет и находит авторов более уравновешенных. В 1915 году, в Женеве, я с жадностью проглотил "Преступление и наказание" в легко читаемом переводе Констанс Гарнетт. Роман, в центре которого — убийца и проститутка, навел на меня не меньший ужас, чем обступавшая со всех сторон война.
<...>
Взяться за книгу Достоевского — значит очутиться в огромном неизвестном городе или в гуще битвы. "Преступление и наказание" открыло мне совершенно неведомый мир.

#Достоевский #Преступлениеинаказание

«Но в основном, если вам хватает сознательности сделать выбор, вы можете сделать этот выбор и посмотреть под другим углом на толстую женщину в очереди с мертвыми глазами и явным перебором косметики на лице, которая только что наорала на своего ребенка. Может быть, она не всегда такая. Может быть, она не спала три ночи, потому что держала за руку мужа, умирающего от рака костей. Или, может быть, эта самая дама — низкооплачиваемый клерк в транспортной инспекции и буквально вчера она помогла вашей супруге решить ужасную, раздражающую бюрократическую проблему, проявив обычную человеческую доброту. Разумеется, все эти варианты маловероятны, но и не невозможны. Смотря как вы решите взглянуть. Если вы автоматически уверены, что знаете, что такое реальность, и руководствуетесь своими настройками по умолчанию, тогда вы, как и я, вероятно, не станете рассматривать возможности, в которых нет раздражения и несчастья. Но если вы действительно научитесь обращать внимание, то узнаете, что есть и другие варианты. В ваших силах будет пережить многолюдную, накаленную, медленную ситуацию в стиле «потребительского ада» как нечто осмысленное и даже больше — сакральное, пылающее той же силой, которая создает звезды: любовь, братство, мистическое внутреннее единство всего на свете».

(Дэвид Фостер Уоллес «Это вода: мысли о том, как вести сострадательную жизнь, высказанные по особому случаю»)

— Нет, благодарствуйте, незачем. Прикажите только чемоданишко мой туда стащить да вот эту одежонку, — прибавил он, снимая с себя свой балахон.

— Очень хорошо. Прокофьич, возьми же их шинель. (Прокофьич, как бы с недоумением, взял обеими руками базаровскую «одежонку» и, высоко подняв ее над головою, удалился на цыпочках.) А ты, Аркадий, пойдешь к себе на минутку?

Это диалог из романа Ивана Тургенева «Отцы и дети», который я вторую неделю урывками пытаюсь прочесть. Но речь не об этом.

Что меня привлекло в этом диалоге — это написание слова «одёжонка». Я пошел проверять. Так как «Отцы и дети» у меня в издании АСТ: Эксклюзивная классика, я просто посмотрел как это слово напечатали в других изданиях. Во всех других вариантах, которые мне удалось найти слово «одёженка» было напечатано через «е». Чтобы окончательно убедиться в том, что мне ничего не повидалось я с великим предвкушением впервые использовал Национальный корпус русского языка по его прямому назначению. И вот что я обнаруживаю: «Прикажите только чемоданишко мой туда стащить да вот эту одеженку, — прибавил он, снимая с себя свой балахон. <...> базаровскую «одеженку».

Хорошо, ну, с кем не бывает, видимо исправил невнимательный редактор, или Ворд. По современным правилам русского языка в суффиксах имен существительных «после ж, ч, ш, щ для передачи ударного гласного о пишется буква о или ё. Буква о пишется в следующих случаях. <...> В суффиксах имен существительных». «Онк» — это суффикс и под ударением (например, вот как пишутся слова: книжонка, ручонка, рубашонка). Но тут именно тургеневское написание слова с другим ударением! Не «одежонка» с ударной гласной «о», а «одёженка». Для меня это слово сразу играет другими красками. Мне кажется, что приводить слова к современным нормам нужно не всегда. Конечно, слово «безсоница» лучше автоматически исправлять на удобоваримое «бессоница». Но все же авторское написание слова лучше оставлять.

Данный текст предназначался лишь для того, чтобы автору сего канала продолжить свою деятельность, выходя из состояния оцепенения. Это разминка, упражнение перед стартом.

Дэвид Фостер Уоллес, написав сборник рассказов «Короткие интервью с подонками» (1999), кажется, подчинил себе неизвестный жанр. Это не роман в привычном понимании слова, хотя это ближе к сути, чем «сборник рассказов». Герои, в большинстве своем — мужчины-подонки, которые манипулируют женщинами, как-то намеренно или ненамеренно используют и обманывают их. Все они будто вырваны из одной среды — из круга людей, сломленных грезами об американской мечте. (Пока я не ушел далеко в своих измышлениях, стоит отметить, что книга не феминистического толка. Она будто исследует, как выразился Артём Б., «адовы бездны души» любого человека, и вот мы сами пытаемся понять — не мы ли те подонки?) Уоллес — писатель той эпохи, когда концепция корпоративной культуры, то есть карьеризм, достигла предела в голове американца. Этот американец осознавал всю патовость своего положения, но проблема заключалась в том, что поменять это было невозможно. И поэтому в публичной речи перед выпускниками Кеньон-колледжа «Это вода» писатель затрагивает очень горькую истину взрослой рутинной жизни:

И я утверждаю, что настоящая, нечепуховая ценность вашего гуманитарного образования должна заключаться в том, чтобы оно не дало вам прожить уютную, успешную, респектабельную взрослую жизнь мертвым, бессознательным рабом собственного ума и своей естественной предустановки быть исключительно, совершенно, полностью одиноким изо дня в день. Это может показаться гиперболой или абстрактной болтовней. Давайте добавим конкретики. Простой факт: вы, выпускники, до сих пор не имеете ни малейшего понятия о том, что означает «изо дня в день». Так вышло, что во взрослой американской жизни есть грани, о которых в напутственных речах никто не говорит. Одна из этих граней — скука, рутина и легкое разочарование. Ваши родители, дедушки и бабушки отлично понимают, о чем я.

К этому плюс добавляется и депрессия, с которой Уоллес боролся всю жизнь, и его подверженность разным зависимостям (в первую очередь — к телевидению). Уоллес в малой, а чаще в большей степени автобиографичен. Представьте, будто «неистовая стая голосит» внутри одной головы — такое «полифоническое» сознание. И из каждой такой частички рождается герой «КИСП».

Есть укоренившееся мнение, что ДФУ — ну, знаете, чисто постмодернистский писатель, или того лучше — метамодернист. Но это не так. Да, в текстах присутствуют бесконечные сноски (иногда тянущиеся внизу на несколько страниц, оставляя сверху лишь три-четыре строки основного текста), супер-мега-игра, как в рассказе «Октет», в котором автор размышляет о том, как пишет, ведет диалог с читателей и с самим собой, или «Datum Centurio», написанный в виде статьи в Википедии с пародией на гиперссылки. Однако Уоллес лишен язвительной интонации постмодернизма, лишен отрицания Всего. Он настолько искренен до оголения, что тебе становится неловко — только не за него, а за самого себя. Вообще, одна из центральных уоллесовских тем — это проблема иронии. В интервью, которое смотрится как увлекательный фильм, в поисках небанального ответа, попутно самоопровергая, он вывел: «Есть формы юмора, которые позволяют уйти от боли. А есть формы преображающие боль».
↓

Кроме героев-мужчин, в сборнике представлено несколько женщин, страдающих от нарциссизма первых. Есть потрясающий рассказ «Личность в депрессии», обнажающий механизм, или как выразился бы Уоллес, «этиологию» боли. У героини эндогенная (клиническая) депрессия, она пытается справиться с ней при помощи психотерапевта и Группы поддержки. Постоянно спорящее с самим собой сознание здесь возведено в абсолют. К тому же здесь предельно точное определение природы психологической защиты:

Ненависть и жалость к себе, токсичная вина, нарциссизм, нуждаемость, манипуляции и многие другие основанные на стыде манеры поведения, которые обычно встречаются у взрослых с эндогенной депрессией, лучше всего понимать как психологические механизмы защиты, воздвигнутые Внутренним Ребенком с рудиментарной раной против возможности травмы и покинутости. Такие манеры поведения, другими словами, — примитивная эмоциональная профилактика, чье настоящее назначение — исключить близость; это своеобразная психическая броня, призванная держать других на расстоянии, чтобы они (т. е. другие) не могли подойти к личности в депрессии близко в эмоциональном плане и нанести раны, что послужат отголоском глубоких рудиментарных ран, полученных личностью в депрессии еще ребенком, — ран, которые личность в депрессии подсознательно настроена подавлять любой ценой.

Но признаться честно, мне этот рассказ понравился не так сильно, как «Старый добрый неон», у них все же немного разная тематика. А «Старый добрый неон» — это гениальная вещь. Вообще, читая ДФУ, ты приучаешь себя останавливаться и обдумывать, потому что он, как бы банально это не звучало, сложный писатель, требующий определенной выдержки. Пройдя это испытание, он вознаграждает тебя кипой мыслей, переворачивающих мировосприятие. Многих рецензентов настолько впечатляет рассказ «Старый добрый неон», что они готовы разделить свою жизнь на «до» и «после». Но я должен сделать предупреждение, что Уоллес вызывает большую зависимость. В этом плане его можно сравнить с Кафкой, которого в меру читать очень сложно, но чтобы не сойти с ума окончательно — нужно. И некоторые места читать просто утомительно и физиологически больно, почти до тряски и агонии. Во-первых, Уоллес пишет очень размашисто. Одно предложение может тянуться на страницу и более. В этом плане для него имеет большое значение подробное описание исследуемого предмета. Описание поэта, лежащего на шезлонге, занимает у него целый рассказ. Или как мальчик собирается прыгнуть в бассейн со стартовой тумбы — и мы погружаемся во внутренний, неспешный мир героя. Во-вторых, его «подонки» ведут себя настолько естественно, настолько логически выверенно, что хочется им подражать. Их жизнь полна и боли, конечно, но как-то (как и психопаты) они располагают к себе.

Еще один гениальный рассказ — «Взрослый мир (I)» и «Взрослый мир (II)». Домыслы жены о том, что мужу не нравится их секс, приводят к неожиданному финалу. (Муж оказывается «Тайным Компульсивным Мастурбатором», но в конце концов они полностью принимают друг друга и задумываются о том, чтобы завести детей.)

В те ранние годы жене казалось, что ее абсолютно устраивало состояние их сексуальной жизни вместе. Муж был прекрасным любовником, а его заботливость, нежность и мастерство едва не сводили ее с ума от удовольствия, как казалось жене. Единственным негативным моментом было ее иррациональное волнение, что с ней что-то не так или она делает что-то не так, отчего он не мог насладиться их сексуальной жизнью вместе так же, как она. Она тревожилась, что муж слишком тактичный, неэгоистичный и не хочет ранить ее чувства, рискнув заговорить о том, что с ней не так.

Особняком стоит рассказ «Церковь, возведенная не руками». Это экспрессионистская проза, совершенно темная и непрозрачная. За взрывами красок кое-как угадывается сюжет о семейной трагедии и последующей терапевтической медитации в искусстве и во снах. Я могу смело сказать, что это необычный Уоллес, от него ты точно подобных рассказов не ожидаешь.

Среди бесконечного ряда постмодернистов, ДФУ не заслуживает краткой характеристики и конвенционального портрета.

Мой прадедушка по маминой линии, Иван Иванович Парфёнов родился в 1927 году в Губахе. С прабабушкой он познакомился на химическом заводе. Иван Иванович работал в цеху (был токарем высшего разряда), а Ульяна Ивановна — в отделе кадров. Она часто приходила в цех с проверками, и как-то раз Иван Иванович позвал её на свидание. Сначала она не хотела идти, но в итоге согласилась.

Моя мама в детстве часто приезжала к ним в деревенский дом, где они прожили лет тридцать. Вели хозяйство, разводили коз. Позже прабабушка и прадедушка переехали в квартиру в посёлке Северном — там они провели старость.

Прадедушка умер, когда мне было семь. Я до сих пор помню запах той квартиры — такой старый, отдаленно напоминающий нафталин. И ещё помню его медали. На 9 мая, он прицеплял их к серому пиджаку, и конечно, давал потрогать и рассмотреть надписи. Великая Отечественная Война никогда не отождествлялась у меня с прадедушкой. Он был совершенно светлым и добросердечным человеком. Я не помню его рассказов о войне. Прабабушка говорит, что он никому об этом не рассказывал. Мне кажется, только так человек ограждает себя от пережитого ужаса. И к тому же, он не кичился тем, что воевал. А наоборот желал чистого неба и мира. Его не стало очень внезапно. Но я помню о нём, а значит он не забыт никем.

Ваш покорный слуга увлеченно читает Уоллеса на маленьком островке зелени перед неухоженным прудом в десяти минутах от метро Лесная.

(11 апреля 2026)

«Дружба не менее таинственна, чем любовь или какое-нибудь другое обличие путаницы, именуемой жизнью. Мне однажды пришло в голову, что нетаинственно только счастье, потому что оно служит оправданием само себе».

(Хорхе Луис Борхес — Недостойный)

Бывают такие дни, когда переживаешь внезапный наплыв счастья. Это тот тип счастья, который не имеет причин извне, а глубоко флуктуирует в душе. Именно в такие минуты, и даже секунды, понимаешь, что ты на своём месте. Твой вечно работающий мозг, не дающий отдыхать даже в моменты неподвижности мысли — как, например, в утренней поездке в метро, в ожидании трепетного события, огромного куска свободного времени, доставшегося тебе не к месту — вдруг проявляет к тебе снисхождение. И для такого просветления необязательно солнце или какое-то ощутимое пространство вокруг. Иногда такое состояние рождается в кромешной темноте на экваторе ночи. Вероятно, это какие-то очень добрые высшие силы так наделяют нас хоть какими-то константами из их непостижимого мира.

Одно из таких сильнейших потрясений, наряду (пусть и на уровень ниже) с теперешним, о котором я расскажу чуть позже, случилось со мной прошлым летом. Увлёкшись книгой Романа Михайлова, я упал в его потрясающий мир. То есть случилось то, чего я больше всего боялся — потерять связь с объективной реальностью (в двойных ковычках) и настолько пропитаться светом, что забыть о тьме. Но чувство Счастья пришло ко мне во время дневной прогулки по району. Я шёл очень медленно, осматривая каждую молекулу улицы и беспрестанно улыбался всему. Я даже не думал о том, как выгляжу со стороны. Возвращаясь домой, я уловил схожую энергию у девушки, движущейся на самокате прямо на меня. Я чуть не совершил рывок в её сторону, но и я улыбался, и она, как две покусанные добрым Богом пчелы. И от слоёного пирога счастья покоится теперь два обветренных кусочка: запись в дневнике и фотография.

13 июля
Как я вдохновлен Михайловым, я гулял абсолютно счастливым. Такая искра. Она едет на самокате, я разговариваю по телефону, она начинает что-то петь. Я улыбаюсь наверное. Она едет и разворачивается чтобы посмотреть на меня. Надо было побежать за ней. Ты прекрасная в белом платье. Но не обычное платье, видимо, под ними ещё что-то. Лицо очень миловидное, выглядишь как ангел. Это один из самых ярких моментов в моей жизни. Я про прогулку. Спасибо Петару Мартичу за одноимённый альбом. Он наверное ещё добавил магии. Но 150 страниц Михайлова делают свое дело. Я будто в его реальности, не в нашей. Мне так хорошо. Надо возвращаться в это чувство, в эту заметку. Я улыбаюсь солнцу, людям, игре света и тени. Это великолепно. Прогулка счастливая. И ещё долго счастье. Два часа где-то.