Они могут принимать облик существ, рожденных снами: людей, знакомых фигур, монстров из ночных видений. Когда тварь принимает такой облик, ее тело будто «собирается» заново: конечности становятся короче, осанка — более ровной, кожа темнеет, приобретая почти живой оттенок. Лицо появляется, но оно никогда не бывает четким — черты размыты, а взгляд пустой. Их речь состоит из простых фраз, повторенных из снов: зов о помощи, знакомое имя, просьба подойти ближе. Голос может принадлежать близкому человеку, кого-то из прошлого или существа из кошмаров.
Используя эту форму, зрение возвращается. Они часто пользуются этим ночью или в глубокой тьме, чтобы лучше ориентироваться. С рассветом твари уходят в лес и скрываются среди деревьев. Днем Ониры слабеют и не охотятся. Без тьмы и страха они почти беспомощны. Существа выходят только ночью, когда тьма сгущается, а страх становится сильнее.
Истязатель Разума начал действовать. Он выбрал свои цели, которые будут являться платой за его силу. Покровитель постепенно проникал в их разум. Он находил трещины — усталость, страх, одиночество. Через них Истязатель просачивался в головы, сильнее связываясь с ними. Так он крал их внимание, их сны, их способность отличать реальность от кошмара. Казалось, что они все сходят с ума.
В тот момент, когда связь с их разумом укрепилась, реальность вокруг начала терять четкость. Звуки глохли, цвета тускнели, а время растягивалось.
Истязатель углубился в их страхи, используя сны как переход в другой мир. Каждый, выбранный им, в эту ночь погрузился в кошмар, который являлся мостом.. Границы между сновидениями и реальностью начали стираться. Все понимали, что находятся во сне, но не могли проснуться. Тьма начала сгущаться. Истязатель Разума сплел их сны в месте. Стах и тьма сомкнулись, позволив окончательно стереть границу с реальностью. Для них это было как мгновение. Земля ушла из под ног, и они провалились в пустоту, где не было ни звуков, ни вещей, ни живых существ..
Очнулись они уже в чужом мире.

Каждый очнулся в разных точках места, куда их перенесли. Под руками был шершавый, холодный асфальт, немного потрескавшийся и местами проросший травой. Их встретила лишь ночная тишина..
Они былы в какой-то деревне. Это был не просто населенный пункт с вечно торопящимися людьми и яркими огнями.
Деревня была мертвой — не разрушенной, а брошенной, словно из нее ушли внезапно и навсегда. Улицы тянулись неровно, асфальт был вздутый корнями деревьев. Фонари стояли вдоль дорог, ржавые, наклонённые, давно погасшие. Некоторые едва держались, будто готовы были упасть от одного прикосновения. Воздух пах сыростью, пылью и лесом — густым, темным, мрачным.
Звуков жизни не было.
Ни машин.
Ни далеких голосов.
Ни даже животных.
Только редкий скрип металла — где-то раскачивалась вывеска или оборванная конструкция.
Низкие дома стояли неровными рядами, словно их бросили в спешке. Потемневшие бревенчатые стены, облупившаяся краска, перекошенные крыши. Окна были пустыми — без стекол, без занавесок, словно за ними была сама тьма. В некоторых отражалась луна. Казалось, тьма из окон смотрит.. Смотрит прямо на них.. Лунный свет был единственным источником освещения.
Лес подступал вплотную. Темный, плотный, он окружал деревню в кольцо. Ветви скрипели, стучали друг о друга, и этот звук напоминал шепот — неразборчивый, настойчивый.
Иногда казалось, что лес дышит вместе с ними.

Многие не решались заходить в дома.
Кто-то остался на улице, прижимаясь к стенам, кто-то спрятался за сараями, под навесами, между домами. Казалось, что закрытое пространство может стать ловушкой, а чужой дом — хуже ночи снаружи.
Те, кто остался снаружи, понимали: здесь если кто-то или что-то.. Страх рос, и вместе с ним росло ощущение, что за ними наблюдают. Даже не видя никого, они чувствовали чужое присутствие совсем близко.

Кто-то побежал, едва поняв, что не один. Ноги скользили по земле, дыхание сбивалось, а адреналин зашкаливал. Некоторые успевали спрятаться в последний момент — захлопнуть дверь, нырнуть за угол, втиснуться между постройками. Иногда казалось, что этого достаточно… но не всегда.