Нечаевщина
6.48K members
815 photos
10 videos
318 links
Народничество, просвещение, динамит и вера в справедливое будущее - что еще нужно для изменения мира?

Для связи: @nfb19_bot
Download Telegram
to view and join the conversation
Марк Борисович Спектор - большевистский шпион, в 15 лет был внедрен в органы федерации анархистов Украины "Набат" и ряды Революционной Повстанческой Армии Украины (махновцев) под именем Матвій Бойченко. Сливал информацию большевикам, саботировал работу махновского штаба, путал карты командирам. После гражданки служил в НКВД, дослужил до полковника Госбезопасности СССР. Умер в 1985 году.

#история_нового_времени
Евгений Гаврилович Чарский, Ленин в тюрьме, 1968 год.
В субботу 19 сентября состоится прощание с Алексеем «Сократом» Сутугой. Друзья, товарищи и все желающие почтить память Сократа и проститься с ним смогут сделать это с 11:00 до 13:00 в зале Сахаровского центра по адресу ул. Земляной Вал, 57, стр. 6, Москва.
18 сентября 1911 в результате покушения организованного анархистом и осведомителем охранки Дмитрием Богровым был выпилен великий ымперский реформатор - государственник, сторонник крепкой руки и пеньковых галстуков.
Всë так товарищ Троцкий 😌

"Не Столыпин создал контрреволюцию, а контрреволюция создала Столыпина. Но в свою работу на службе реакции Столыпин сумел внести всю силу наглой самоуверенности наследственного собственника, борющегося за свои священнейшие привилегии, и пьяную ненависть крепостника к народным массам, которые впервые в русской истории сделали серьезную попытку сбросить с своей шеи вековое ярмо.

Пять лет подряд - изо дня в день - он вешал и расстреливал сынов народа, громил, давил, топтал человеческие жизни и плоды великих усилий и неисчислимых самопожертвований - во славу собственности, привилегий и монархии. Он подкупал газетчиков и депутатов, брал на содержание штабы политических партий - октябристов, националистов, правых, - насаждал разврат, продажность, предательство и провокацию - во имя собственности, привилегии и монархии. А когда его собственная охранная "государственность" хватила его обухом по голове, тогда политики имущих и привилегированных окружили его траурным хороводом и воспели хвалу его благородству и доблести.

Для пролетариата Столыпин был и оставался до последнего издыхания своего не только кровожадным, но и бесчестным врагом. Его трусливо-подлый заговор против нашей фракции во второй Думе рисует нравственный облик убитого временщика во всей его отвратительной наготе.

Гибель Столыпина не искупает в глазах народа кровавых ужасов столыпинщины. Слишком велик наш счет. Только разрушение всего государственного вертепа столыпинцев, только всенародное низвержение палаческой монархии может примирить совесть пролетариата с неотомщенными ужасами столыпинской диктатуры."
Bо времена Кавказской войны к генералу Николаю Раевскому, командовавшему Черноморской Береговой линией, приехали шапсугские старейшины. Они хотели выяснить, по какой причине Россия идет на них войной. В ответ на это генерал сказал: "Султан (турецкий - прим.админа) подарил вас русскому царю".

"А! Теперь понимаю, - отвечал шапсуг и показал ему птичку, сидевшую на ближайшем дереве. - Генерал, дарю тебе эту птичку, возьми ее!". Этим окончились переговоры, сделав для генерала очевидным, что стремление черкесов к свободе можно переломить лишь силой.


Алихан Мамсуров.
"О черкесах, зеленых ленточках и Кавказской войне"

t.me/russkiyokavkaze
kavkazhistory.com
Тобольский сон Николая Романова:

"-Я всегда был убеждён, что моя корона прочно поддерживается обожающей меня армией. "
"О том, как была накалена к 1881 году обстановка, свидетельствуют самые компетентные современники. Военный министр Д. А. Милютин: «Вся Россия, можно сказать, объявлена в осадном положении». Сенатор Я. Г. Есипович: «Просто в ужас приходишь от одной мысли, не на Везувии ли русское государство?».Председатель Комитета министров П.А.Валуев: «Почва зыблется, зданию угрожает падение». А в дневнике цесаревича (будущего Александра III) появляется примечательная запись: «Странное чувство овладело нами. Что нам делать?!».

Цареубийство 1 марта 1881 года повергло в транс правительственный лагерь. 3 марта П. А. Валуев предложил Александру III назначить регента на случай, если его тоже убьют. Царь обиделся, десять дней делал вид, что не согласится на такое самоунижение, но 14 марта все же назначил регента (великого князя Владимира Александровича), а сам сбежал из Петербурга в Гатчину. Там, в замке, который, по словам Д. А. Милютина, имел «вид тюрьмы», за многорядным оцеплением из пешей и конной стражи, «самодержец всея Великия, Малыя и Белыя Руси» обрек себя на положение «военнопленного революции», как назвали его К. Маркс и Ф. Энгельс. Ничто, даже необходимость коронации, не могло заставить царя отлучиться из гатчинского бомбоубежища - два года он правил некоронованным, вызывая недоуменные толки в «низах»: «Какой он государь, он еще не коронован!»; «Если бы он был царем, то короновался бы!» и т. п. Народ уже распускал слухи, «будто царь содержится в плену», а близкие к трону люди (М. Н. Катков, адмирал И. А. Шестаков, генерал А .А .Киреев) с прискорбием констатировали «маразм власти»

...

Показателем «умственного развития» Александра III служат его резолюции с такими перлами орфографии, как «идеот», «а вось», «брошюры при дерзския», и, конечно же, его дневник, преимущественно из таких меморий: «был у папА», «потом у мамА», «погулял с Минни». «Если бы его кучер или лакей вели дневники, - иронизировал М.Н.Покровский, - они, вероятно, были бы в том же роде...» Не зря воспитатель Александра III профессор Московского университета А. И. Чивилев «ужаснулся», когда его двадцатилетний воспитанник был объявлен наследником престола. «Я не могу примириться с мыслью, что он будет управлять Россией», - признался тогда Чивилев в разговоре с профессором К. Н. Бестужевым-Рюминым. Кстати, «пришел в ужас», узнав о том же, далеко не такой, как Чивилев, интеллектуал - начальник Императорской Главной квартиры генерал-адъютант О. Б. Рихтер.

Недостаток интеллекта и образования гармонировал у Александра III с грубостью. Вот характерные его резолюции и реплики, засвидетельствованные документально: «надеюсь, что эту скотину заставят говорить», - об арестованном народовольце Г. П. Исаеве; «скотина или помешанный», - о художнике В. В. Верещагине; «скоты» - о журналистах А. А. Краевском и В. А. Бильбасове, земцах Д. Ф. Самарине и А. А. Щербакове; французское правительство - «сволочь»; даже Вильгельм I - «скотина», а канцлер Германии О. Бисмарк - «обер-скот». Впрочем, все вообще россияне для него - «скоты» («Конституция? Чтоб русский царь присягал каким-то скотам?»). Хамски радостно отреагировал Александр III на смерть И. С. Тургенева: «Одним нигилистом меньше!».

Еще в бытность свою цесаревичем Александр «обругал скверными словами» офицера из шведских дворян. Тот потребовал извинения, объявив, что, если не получит его, застрелится. Цесаревич и не подумал извиниться. Офицер покончил с собой. «Александр II очень рассердился на сына и приказал ему идти за гробом офицера вплоть до могилы», но даже это не пошло цесаревичу впрок. Став царем, он демонстрировал свой нрав постоянно. Чего стоит, к примеру, его указ назначить в Сенат управляющего царской конюшней В. Д. Мартынова! Сенаторы переполошились, вздумали было роптать, но царь барски пресек их ропот. «Что же, - меланхолически утешал себя Е. М .Феоктистов, - могло быть и хуже. Калигула посадил в Сенат свою лошадь, а теперь в Сенат посылают только конюха. Все-таки прогресс!»...
Отдельные положительные черты царствования Александра III ни на йоту не искупают общего негатива: ложки меда, сколько бы их ни было, не усластят бочку дегтя. Рептильное титло этого монарха «Царь-Миротворец» его противники не без оснований переиначили в другое: «Царь-Миропорец», имея в виду его пристрастие (по рецепту князя Мещерского) к порке - кого угодно (включая женщин), но главным образом - крестьян, к порке и порознь, и вкупе, целым «миром». Все вообще царствование Александра III Лев Толстой определил как «глупое, ретроградное», как один из самых мрачных периодов отечественной истории: Александр III пытался «вернуть Россию к варварству времен начала столетия», вся его «постыдная деятельность виселиц, розг, гонений, одурения народа» вела к этому. Так же, хотя и в менее резких выражениях, оценивали правление Александра III П. Н. Милюков, К. А. Тимирязев, В. И. Вернадский, А. А. Блок, В. Г. Короленко, а М. Е. Салтыков-Щедрин увековечил александровскую реакцию в образе «Торжествующей свиньи», которая «кобенится» перед Правдой и «чавкает» ее.

Режим Александра III старался держать русский народ в угнетении, покорности и темноте. В 1886 году по случаю издания пьесы Л. Н. Толстого «Власть тьмы», В. А. Гиляровский сочинил меткий экспромт: «В России - две напасти: внизу - власть тьмы, вверху - тьма власти». Давящая, гнетущая и постоянно разрастающаяся «тьма власти» восстанавливала против себя все больше и больше людей. Либеральная публицистка М. К. Цебрикова осмелилась написать об этом - за что и поплатилась ссылкой - самому императору: «Вся система гонит в стан недовольных, в пропаганду революции даже тех, кому противны кровь и насилие». Тринадцать лет Александр Третий «сеял ветер». Его преемнику - Николаю Второму и последнему - осталось пожать бурю".

Статья Н. Троицкого ""На земле стоит комод..." Александр III: Время, Правление, Личность".
Мануал управления русскими без смс и регистрации от Жермена де Ланьи:

"Кнут! Нет ни во французском языке, ни в языке другого цивилизованного народа слова, которое одно воплощает в себе столько сверхчеловеческих жестокостей и страданий!"

"Кнут! От одного этого слова у русского холодеет сердце, кровь стынет в его жилах, это слово бросает в жар, поселяет ужас в душе и подавляет 60-миллионный народ. Но знаете ли вы, что такое кнут? Это - смерть, - скажете вы. Нет, это не смерть, это в тысячу раз хуже"

"Закон защищает только жизнь и имущество бояр. Крепостной, рассматриваемый как пахотная машина, не нуждается в законах; плуг может провести ночь на улице, на снегу, под дождем. Что еще крепостной в России, как не бродячий плуг?"

В 1853, в год издания "русофобской" книги разразится Крымская война, которая похоронит фасадную империю Николая Палкина.
[НИКОЛАЙ ПАЛКИН]

Мы ночевали у 95-летнего солдата. Он служил при Александре I и Николае.

— Что, умереть хочешь?

— Умереть? Еще как хочу. Прежде боялся, а теперь об одном бога прошу: только бы покаяться, причаститься привел бог. А то грехов много.

— Какие же грехи?

— Как какие? Ведь я когда служил? При Николае; тогда разве такая, как нынче, служба была! Тогда что было? У! Вспоминать, так ужасть берет. Я еще Александра застал. Александра того хвалили солдаты, говорили — милостив был.

Я вспомнил последние времена царствования Александра, когда из 100 — 20 человек забивали насмерть. Хорош же был Николай, когда в сравнении с ним Александр казался милостивым.

— А мне довелось при Николае служить,— сказал старик. — И тотчас же оживился и стал рассказывать.

— Тогда что было,— заговорил он. — Тогда на 50 палок и порток не снимали; а 150, 200, 300... насмерть запарывали.

Говорил он и с отвращением, и с ужасом, и не без гордости о прежнем молодечестве.

— А уж палками — недели не проходило, чтобы не забивали насмерть человека или двух из полка. Нынче уж и не знают, что такое палки, а тогда это словечко со рта не сходило, Палки, палки!.. У нас и солдаты Николая Палкиным прозвали. Николай Павлыч, а они говорят Николай Палкин. Так и пошло ему прозвище.

— Так вот, как вспомнишь про то время,— продолжал старик,— да век-то отжил — помирать надо, как вспомнишь, так и жутко станет. Много греха на душу принято. Дело подначальное было. Тебе всыпят 150 палок за солдата (отставной солдат был унтер-офицер и фельдфебель, теперь кандидат), а ты ему 200. У тебя не заживет от того, а ты его мучаешь — вот и грех.

— Унтер-офицера до смерти убивали солдат молодых. Прикладом или кулаком свиснет в какое место нужное: в грудь, или в голову, он и помрет. И никогда взыску небыло. Помрет от убоя, а начальство пишет: «Властию божиею помре». И крышка. А тогда разве понимал это? Только об себе думаешь. А теперь вот ворочаешься на печке, ночь не спится, все тебе думается, все представляется. Хорошо, как успеешь причаститься по закону христианскому, да простится тебе, а то ужасть берет. Как вспомнишь все, что сам терпел да от тебя терпели, таки аду не надо, хуже аду всякого...

Я живо представил себе то, что должно вспоминаться в его старческом одиночестве этому умирающему человеку, и мне вчуже стало жутко. Я вспомнил про те ужасы, кроме палок, в которых он должен был принимать участие. Про загоняние насмерть сквозь строй, про расстреливанье, про убийства и грабежи городов и деревень на войне (он участвовал в польской войне), и я стал расспрашивать его про это. Я спросил его про гоняние сквозь строй.

Он рассказал подробно про это ужасное дело. Как ведут человека, привязанного к ружьям и между поставленными улицей солдатами с шпицрутенами палками, как все бьют, а позади солдат ходят офицеры и покрикивают: «Бей больней!»

— «Бей больней!»— прокричал старик начальническим голосом, очевидно не без удовольствия вспоминая и передавая этот молодечески-начальнический тон.

Он рассказал все подробности без всякого раскаяния, как бы он рассказывал о том, как бьют быков и свежуют говядину. Он рассказал о том, как водят несчастного взад и вперед между рядами, как тянется и падает забиваемый человек на штыки, как сначала видны кровяные рубцы, как они перекрещиваются, как понемногу рубцы сливаются, выступает и брызжет кровь, как клочьями летит окровавленное мясо, как оголяются кости, как сначала еще кричит несчастный и как потом только охает глухо с каждым шагом и с каждым ударом, как потом затихает и как доктор, для этого приставленный, подходит и щупает пульс, оглядывает и решает, можно ли еще бить человека или надо погодить и отложить до другого раза, когда заживет, чтобы можно было начать мученье сначала и додать то количество ударов, которое какие-то звери, с Палкиным во главе, решили, что надо дать ему. Доктор употребляет свое знание на то, чтобы человек не умер прежде, чем не вынесет все те мучения, которые может вынести его тело.

Рассказывал солдат после, как после того, как он не может больше ходить, несчастного кладут на шинель ничком и с кровяной
подушкой во всю спину несут в госпиталь вылечивать с тем, чтобы, когда он вылечится, додать ему ту тысячу или две палок, которые он недополучил и не вынес сразу.

Рассказывал, как они просят смерти и им не дают ее сразу, а вылечивают и бьют другой, иногда третий раз. И он живет и лечится в госпитале, ожидая новых мучений, которые доведут его до смерти.

И его ведут второй или третий раз и тогда уже добивают насмерть. И все это за то, что человек или бежит от палок, или имел мужество и самоотвержение жаловаться за своих товарищей на то, что их дурно кормят, а начальство крадет их паек.

Он рассказывал все это, и когда я старался вызвать его раскаяние при этом воспоминании, он сначала удивился, а потом как будто испугался.

— Нет,— говорит,— это что ж, это по суду. В этом разве я причинен? Это по суду, по закону.

То же спокойствие и отсутствие раскаяния было у него и по отношению к военным ужасам, в которых он участвовал и которых он много видел и в Турции и в Польше. Он рассказал об убитых детях, о смерти голодом и холодом пленных, об убийстве штыком молодого мальчика-поляка, прижавшегося к дереву.

И когда я спросил его, не мучают ли совесть его и эти поступки, он уже совсем не понял меня. Это на войне, по закону, за царя и отечество. Это дела, по его понятию, не только не дурные, но такие, которые он считает доблестными, добродетельными, искупающими его грехи. То, что он разорял, губил не повинных ничем детей и женщин, убивал пулей и штыком людей, то, что сам засекал, стоя в строю, насмерть людей и таскал их в госпиталь и опять назад на мученье, это все не мучает его, это все как будто не его дела. Это все делал как будто не он, а кто-то другой.

Л.Н. Толстой, апрель 1886
"В числе фотографий и гравюр, которые мы распространяли, была одна, которая пользовалась большим успехом среди либеральной публики. Относилась она к тому периоду, когда Бобриков, будучи генерал-губернатором в Финляндии, вздумал ликвидировать законы, учрежденные для Финляндии в 1809 году после ее присоединения к России и дававшие ей некоторую свободу и самостоятельность как великому княжеству. Неизвестный (а может быть, я просто забыла его имя) финский художник нарисовал следующую картину: белокурая финская девушка с распущенными волосами, в белом платье, перехваченном кушаком, на котором пряжкой был финский герб, держит обеими руками над головой большую книгу с надписью «Lex» («Закон»). В книгу эту обеими лапами и всеми когтями вцепился огромный двуглавый орел с широко раскинутыми крыльями и пытается выхватить книгу. Фон образовали тяжелые грозовые облака, прорезанные молниями. Это была великолепная художественная картина, воспроизведенная в виде гравюры. Мы ее продавали за 25 рублей экземпляр, а в то время это были большие деньги. Гравюры эти мы получали из Финляндии нелегально через железнодорожников-финнов."

Революционерка и антифашистка Елена Стасова «Воспоминания».
Эдвард Исто. Атака. 1899 год

Орел (царская Россия) нападает на Деву Финляндию и пытается отнять у нее свод законов. Аллегория реформ, которые ограничивали автономию Великого княжества Финляндского.
Детство, которое мы потеряли:

"Лаврыч вышел. Будущий ткач, из-за которого пришлось лишить места бедного Никиту, отретировался в угол конторы; один только мальчик не двинулся с места и с любопытством оглядывал комнату. Все это, по-видимому, казалось ему дико и вместе «занятно». Бойкие глазенки его смотрели весело и доверчиво, загорелые щеки алели здоровым румянцем, и во всей позе проглядывало что-то молодецкое и в то же время солидное, как и следует будущему работнику. «Что-то от тебя останется через полгода!» – невольно подумал я, заглядываясь на его ребячье молодечество и деревенское здоровье, еще не тронутое фабричной работой и жизнью. Я подозвал его к себе. Мальчик доверчиво подошел.

– Как тебя зовут, мальчик? – спросил я.

– Николка, – ответил он бойко, разглядывая меня.

– А который тебе год?

– Одиннадцатый.

– Молодец, брат, в самый раз на фабрику. Что же, отец и мать живы у тебя?

– Отца нету, а мать жива: на ручной фабрике холсты ткет.

– А братья и сестры есть?

– Сестер нету, а младший брат в кузнице работает.

– Сколько же лет твоему младшему брату?

– Скоро девять.

– Вот так работник! Ну, а ты, братец, зачем так рано к нам на фабрику пришел? Ведь замучат тебя здесь…

– Так надо, – решительно ответил мальчик.

– У его дед нонче по весне захворал: ноги у него отнялись, так некому стало подушные платить, да за землю, – вставил в виде пояснения его земляк, с любопытством прислушивавшийся к нашему разговору. – Вот его и снарядили на фабрику; пусть проработает! Известно – бедность, жить нечем.

– Так он, значит, будет тут подати отрабатывать.

– Что ж делать…

– Куда ж вы его тут пристроите, на хлебы-то?

– Да я, барин, и сам не знаю; со мной где-нибудь будет… Да и сам тоже получать будет; есть захочет, так купит.

– Ну, не больно-то много он тут получит. Земляки-то у вас тут есть, кроме Кондратия Лаврыча?

– Есть. Вот два брата Гулиных, Сергей Кононов, – все это наши…

– Так вы с ними и поселитесь; все лучше будет между своими, и за мальчишкой лучше присмотрят, приберегут. Так ли?

– Это верно.

В контору снова вошел Лаврыч.

– Ну, Николка, – сказал он торопливо, – счастлив твой бог, скоро твое дело решилось! Пойдем, я сведу тебя к Антипу, он берет тебя в «задние». А ты, брат, Сидор, подожди до субботы, – обратился он к другому земляку. – В субботу у нас расчет будет, тогда и станок ослобонится… Пойдем, паренек!

Николка отошел от меня и степенной походкой отправился вслед за Лаврычем.

– Ты гляди, Лаврыч, – крикнул я вслед ему, – чтобы Антип как-нибудь не зашиб Николку-то: мужик он сердитый, а много ли ребенку надо.

– Зачем зашибать, – ответил Лаврыч, – разве постегает когда маленько, да от этого вреда не будет: это в пользу."

Николай Благовещенский "Семидесятые годы на фабриках и заводах" (1929)
Ишь ты!
упомянутый в заметке борис бялыницкий-бируля — родственник витольда каэтановича с той же витиеватой фамилией, белорусского художника, которого нерадивый правнук записал в русские вопреки его идентичности. этим правнуком был михаил светов
Нечаевщина
Детство, которое мы потеряли: "Лаврыч вышел. Будущий ткач, из-за которого пришлось лишить места бедного Никиту, отретировался в угол конторы; один только мальчик не двинулся с места и с любопытством оглядывал комнату. Все это, по-видимому, казалось ему дико…
"Тем-то, говорят, и необходимы маленькие дети на прядильных машинах, что их во многих случаях никакой взрослый заменить не может; тело у них, во-первых, более тонко и гибко, чем у взрослых, а во-вторых (что самое главное) – пальцы их гораздо меньше, гибче и проворнее, так что они неизмеримо лучше и ловчее ловят и перевязывают порванные нитки, чем грубые пальцы мужиков. Мне даже приходилось слышать такие парадоксы от специалистов, что впоследствии на всех бумагопрядильных фабриках главными работниками будут одни дети и что труд их, по своему удобству и выгоде, по отношению к бумагопрядильному производству, непременно вытеснит из фабрик труд взрослых, тем более, что на этих фабриках физическая сила не нужна вовсе, а нужна ловкость, тонкость и гибкость пальцев и тела, чем преимущественно и отличаются дети. Вот до каких мечтаний доходят господа специалисты! Разве только что вот выгода их очень смущает! А выгода, действительно, несомненная. Дети на бумагопрядильных фабриках работают на следующих машинах и получают следующую заработную плату: 1) Кард-машина, на которой работают мальчики и девочки от 10 до 11 лет. Жалованья им платится от хозяина от 4 до 5 рублей в месяц, смотря по заслугам и усердию. 2) Мюль-машина, на которой работают одни мальчики. При этой машине старший рабочий (концовой) нанимает от себя мальчиков: одного подручного лет 14 и одного или двух задних, лет 10–12. Первому платится в месяц около 10 рублей, а вторым от 6 до 7 рублей. 3) «На катушках» работают одни девочки от 11 до 12 лет и получают от хозяина 10–15 копеек в день. 4) На продевальной машине работают мальчики и девочки от 10 до 12 лет и получают от хозяина по 4–5 рублей в месяц. Таким образом, дитя-рабочий, при самом тяжелом, непосильном труде вырабатывает в месяц средним числом около пяти рублей, и то только в том случае, если он ничем не провинился или с него не вычли рубля и двух штрафу. Из этих денег рубля три или четыре он тратит на свое содержание, а остальные старается сберечь и спрятать, чтобы потом при «верной оказии» отослать домой на подмогу. Тяжело, как видите, достается и копится эта подмога!

Не удивительно, после этого, что от такого огромного труда и жалкого вознаграждения детский организм быстро надламывается и искажается. Мальчики и девочки 14–15 лет часто кажутся детьми не более 8–9 лет, и наоборот, многие десятилетние так дряблы, и лица у них такие старческие, что они кажутся сорокалетними карликами. Девочки 12 лет походят на какие-то высохшие остовы, еле движущиеся и сгорбленные, хотя сравнительно их работа гораздо легче, чем работа мальчиков. Вглядитесь вы попристальнее в мальчика, проработавшего на фабрике два-три года, и вы надолго запомните отличительный тип этой «рабочей силы». Желтое, худое лицо, впалые щеки, больные глаза и понурая голова; на всех его движеньях и всей его фигуре лежит уже отпечаток преждевременной и неестественной солидности и дряхлости; он уж истратил весь запас своих сил, не дав им правильно сформироваться; ходит он сгорбившись и съежившись, глядит сбычившись, исподлобья, говорит хрипло, и говор его часто прерывается глухим и удушливым кашлем, вырывающимся из истощенной и вдавленной груди. В нем не осталось и следов его детства, кроме его маленького роста; да он и не любит как будто ничего детского, и в праздники, например, если и играет, то непременно в карты или в бабки, редко в лапту, а подчас и в кабаке сидит вместе с рабочими и даже пьян бывает, как стелька… Вот вам тип ребенка-рабочего. Конечно, бывают и исключения; встречаются натуры более выносливые и крепкие, да очень редко."