«...отправился к пределам Бумажного Царства», (продолжение когда-нибудь). я бесконечно торгуюсь с собой, чтобы хоть что-нибудь написать из того, что должна была вчера, в ноябре, в сентябре. раньше в тревогах и истериках, из страха и стыда мне удавалось делать почти всё — но теперь эти чувства ушли из моей жизни, как и способность что-то производить. теперь я выбираю тонуть в стыде. седьмой год у меня по четыре сессии, гора письменных работ, которые становились с каждым годом только хуже, и растущее непонимание того, как вообще писать.
эта сессия, не считая образовавшейся пересдачи, похоже, последняя в таком формате. к её концу у меня постепенно сгнила или засохла половина растений, которые я культивировала с весны. они появились, потому что нужно было вкладывать куда-то невостребованную привязанность и любовь. я люблю цветы — но они напоминают мне о том, что я поступила в магистратуру и оказалась здесь совсем не для того, чтобы сдавать еще шесть сессий и один диплом, не оправившись от предыдущих.
завершенные работы не приносят никакого облегчения — только опустошение, а за ними новые и новые. за каждый последним рывком — другой рывок, и пределов этому бумажному царству нет. сдаваться — ложиться спать вместо всех дел, уезжать от них на велосипеде, улетать на швабре — тоже никакого облегчения не приносит. получается, что облегчение в принципе невозможно.
но всё-таки есть кое-что, приносящее мне то облегчение: моменты, когда получается работать, получается читать, получается писать. это один вечер из пяти, одно утро из десяти, один день из пятнадцати и так далее. это самые сложные последние рывки, ради которых мы встаем в 7 утра в субботу после напряженной недели, садимся за компьютеры и впервые за долгое время несколько часов подряд действительно занимаемся делом. это рывки, которые мы совершаем вместе в общежитии, учебных корпусах, библиотеках, а теперь и в квартире — вместе с друзьями, без которых бы ничего не получилось. как всегда — дело не в результате и не в отказе от него, а в процессе. продолжение когда-нибудь
эта сессия, не считая образовавшейся пересдачи, похоже, последняя в таком формате. к её концу у меня постепенно сгнила или засохла половина растений, которые я культивировала с весны. они появились, потому что нужно было вкладывать куда-то невостребованную привязанность и любовь. я люблю цветы — но они напоминают мне о том, что я поступила в магистратуру и оказалась здесь совсем не для того, чтобы сдавать еще шесть сессий и один диплом, не оправившись от предыдущих.
завершенные работы не приносят никакого облегчения — только опустошение, а за ними новые и новые. за каждый последним рывком — другой рывок, и пределов этому бумажному царству нет. сдаваться — ложиться спать вместо всех дел, уезжать от них на велосипеде, улетать на швабре — тоже никакого облегчения не приносит. получается, что облегчение в принципе невозможно.
но всё-таки есть кое-что, приносящее мне то облегчение: моменты, когда получается работать, получается читать, получается писать. это один вечер из пяти, одно утро из десяти, один день из пятнадцати и так далее. это самые сложные последние рывки, ради которых мы встаем в 7 утра в субботу после напряженной недели, садимся за компьютеры и впервые за долгое время несколько часов подряд действительно занимаемся делом. это рывки, которые мы совершаем вместе в общежитии, учебных корпусах, библиотеках, а теперь и в квартире — вместе с друзьями, без которых бы ничего не получилось. как всегда — дело не в результате и не в отказе от него, а в процессе. продолжение когда-нибудь
❤24🕊11💔8
бои за историю
заниматься интеллектуальным трудом по расписанию не получается (да и без расписания – тоже!). меня искренне удивило, что абсолютно все одногруппники сдали черновики своих работ для предзащиты к началу апреля. я не могла поверить, что люди пишут черновики, редактируют их, да еще и не один раз. мало к чему из требований у меня теперь получается относится серьёзно.
тем не менее, есть дела, которым я посвящаю время регулярно и по расписанию. во-первых, по пятницам после работы я иду в букинистический подвал у метро. это не модный эстетичный магазин, а просто свалка скупщиков. подвал делится на две части: 1) все книги по 50 рублей, новые поступления по пятницам, в понедельник и среду – скидка 50%; 2) книги от 350 рублей и до нескольких тысяч. классифицируют эти книги по формальным принципам: это в первую очередь тираж и сохранность. скупщикам неинтересно, что некоторые книги гигантских тиражей и не очень свежего вида всё равно можно продавать не за 50 рублей, а хотя бы за 350. впрочем, это мне на руку, а зачастую и на две, потому что подвальные покупки приходится нести двумя руками. дома вдоль стен растут книжные горы.
во-вторых, по выходным я выстраиваю маршруты прогулок и походов в продуктовый магазин через максимальное количество мусорных площадок. в выходные дни люди переезжают, делают ремонт или просто генеральную уборку. находчивые владельцы квартир выставляют артефакты прошлой жизни на авито или вызывают скупщиков, а среднестатистические – дарят своё и чужое наследие этому миру бесплатно. проезжая на велосипеде мимо одной мусорной площадки в эти выходные, я заметила скопление бабушек и одного дедушку вокруг мешков с книгами. я спросила у них: это что, кто-то выбросил? и сама удивилась своей интонации: звучало так, будто я не проезжаю здесь именно потому, что знаю – выбрасывают и не такое. книги на вид были самые обычные, но я всё равно присоединилась к компании пенсионеров и стала вместе с ними разбирать мешки.
одна бабушка говорила: это всё потому, что всё электронное сейчас. другая добавляла: да и книг сейчас не читают. потом она стала говорить: нам нужно сделать тут, в районном доме культуры или в библиотеке, читательский клуб – выбирать книгу на каждый месяц и обсуждать, делиться мнениями. мне захотелось ей ответить, что такие клубы развелись в большом количестве, называются бакалавриаты, магистратуры и аспирантуры.
все мои новые знакомые уже засобирались по домам – пошёл дождь, когда я заметила на дне самого отсыревшего мешка плесневые «бои за историю» люсьена февра. обработанные фунгицидами, они лежат сейчас у меня в коридоре на полу и ждут своего сухого и чистого часа.
пока продолжаются эти бои с плесенью, я снова езжу по дворам на велосипеде. сегодня не выходной, но я болела и сидела дома, а к вечеру можно было и проветриться. так я оказалась около одной из ближайших мусорных площадок, где моё внимание привлёк портфель, а затем – полная коробка писем. увидев их, я выругалась – и от горечи, что люди так поступают, и от радости за эту находку. это письма семену, советскому инженеру и полярнику. они путешествовали из ленинграда в диксон, а затем – на новую землю, полярную станцию «русская гавань». туда их не просто доставляли – сбрасывали: самолёт снижался, и мешок с письмами и посылками сбрасывали на землю. из срочной связи была доступна радиограмма. и вот эти письма и радиограммы пережили полярные дни и ночи, а ремонт в чьей-то квартире могли и не пережить. какие уж тут защиты диссертаций! тут бои за историю
заниматься интеллектуальным трудом по расписанию не получается (да и без расписания – тоже!). меня искренне удивило, что абсолютно все одногруппники сдали черновики своих работ для предзащиты к началу апреля. я не могла поверить, что люди пишут черновики, редактируют их, да еще и не один раз. мало к чему из требований у меня теперь получается относится серьёзно.
тем не менее, есть дела, которым я посвящаю время регулярно и по расписанию. во-первых, по пятницам после работы я иду в букинистический подвал у метро. это не модный эстетичный магазин, а просто свалка скупщиков. подвал делится на две части: 1) все книги по 50 рублей, новые поступления по пятницам, в понедельник и среду – скидка 50%; 2) книги от 350 рублей и до нескольких тысяч. классифицируют эти книги по формальным принципам: это в первую очередь тираж и сохранность. скупщикам неинтересно, что некоторые книги гигантских тиражей и не очень свежего вида всё равно можно продавать не за 50 рублей, а хотя бы за 350. впрочем, это мне на руку, а зачастую и на две, потому что подвальные покупки приходится нести двумя руками. дома вдоль стен растут книжные горы.
во-вторых, по выходным я выстраиваю маршруты прогулок и походов в продуктовый магазин через максимальное количество мусорных площадок. в выходные дни люди переезжают, делают ремонт или просто генеральную уборку. находчивые владельцы квартир выставляют артефакты прошлой жизни на авито или вызывают скупщиков, а среднестатистические – дарят своё и чужое наследие этому миру бесплатно. проезжая на велосипеде мимо одной мусорной площадки в эти выходные, я заметила скопление бабушек и одного дедушку вокруг мешков с книгами. я спросила у них: это что, кто-то выбросил? и сама удивилась своей интонации: звучало так, будто я не проезжаю здесь именно потому, что знаю – выбрасывают и не такое. книги на вид были самые обычные, но я всё равно присоединилась к компании пенсионеров и стала вместе с ними разбирать мешки.
одна бабушка говорила: это всё потому, что всё электронное сейчас. другая добавляла: да и книг сейчас не читают. потом она стала говорить: нам нужно сделать тут, в районном доме культуры или в библиотеке, читательский клуб – выбирать книгу на каждый месяц и обсуждать, делиться мнениями. мне захотелось ей ответить, что такие клубы развелись в большом количестве, называются бакалавриаты, магистратуры и аспирантуры.
все мои новые знакомые уже засобирались по домам – пошёл дождь, когда я заметила на дне самого отсыревшего мешка плесневые «бои за историю» люсьена февра. обработанные фунгицидами, они лежат сейчас у меня в коридоре на полу и ждут своего сухого и чистого часа.
пока продолжаются эти бои с плесенью, я снова езжу по дворам на велосипеде. сегодня не выходной, но я болела и сидела дома, а к вечеру можно было и проветриться. так я оказалась около одной из ближайших мусорных площадок, где моё внимание привлёк портфель, а затем – полная коробка писем. увидев их, я выругалась – и от горечи, что люди так поступают, и от радости за эту находку. это письма семену, советскому инженеру и полярнику. они путешествовали из ленинграда в диксон, а затем – на новую землю, полярную станцию «русская гавань». туда их не просто доставляли – сбрасывали: самолёт снижался, и мешок с письмами и посылками сбрасывали на землю. из срочной связи была доступна радиограмма. и вот эти письма и радиограммы пережили полярные дни и ночи, а ремонт в чьей-то квартире могли и не пережить. какие уж тут защиты диссертаций! тут бои за историю
❤26💔8👍1