не хочется расставаться с рассказчицей книги авроры вентурини «кузины», которую дочитала сегодня. в предисловии книга названа «монологом дурочки», рецензии её называют неудобной, мерзкой, отвратительной, провокационной и так далее, «копание в грязном белье, тлен, безнадега» – я заметила, люди любят подмечать «чернушность» книг, сериалов, фильмов и так дистанцироваться от них. на декабрьском нонфикшне к прилавку подошли мама с дочкой, им стали рассказывать про подростковые книги, мама попросила «чего-нибудь повеселее», а дочка её перебила: «мам, ну ты же знаешь, я повеселее не читаю». я улыбнулась, ведь это могла бы быть я. хотя дело не в том, что я люблю мрачное, я просто будто не вижу мрака там, где часто видят его другие, как и в книге «кузины». может, так называемый сюжет и мрачен, но вот рассказ главной героини о чём угодно – совсем нет. кстати, аврора вентурини написала эту книгу в 85 лет и, согласно предисловию, называла её автобиографической.

хотя тема психической и физической ненормальности, несоответствия, «дефективности» для мира в книге – наверное, самая главная, она раскрывается совсем не с позиции медицины, врачей, диагнозов, больниц, какого угодно рационального суждения с позиции нормальности, и так становится понятным, что же на самом деле дефективно! этим «кузины» напомнили мне «грушевую поляну», другую недавно прочитанную книгу, действие в которой происходит в «интернате для дебилов» -- так его называют все вокруг, но дети туда попадают в большинстве случаев случайно, на протяжении всего повествования вы не узнаете ни одного диагноза, просто дети – и разрушительные взрослые. как и в «кузинах», в «грушевой поляне» главная героиня мечтает выбраться из мира «дефективности», стать нормальной, начать новую жизнь. может, я вампирка, питающаяся книжными страданиями, но самое позитивное и обнадёживающие, что есть в этих книгах – приближение героинь к мечте – даже чем-то расстраивает, ведь из-за этого книги кончаются!

репортаж об одном вечере после эмоционально тяжелого дня в одинцовском районе, посёлок внииссок (всесоюзный научно-исследовательский институт семеноводства и селекции овощных культур)

мне не хватило сидячего место в автобусе, и я стою, нависая над сидящей девочкой в зелёном пуховике. она решает дуолинго, а я за ней наблюдаю. я поставила рюкзак на пол в грязь единственная из всего автобуса, все остальные держат в руках или на плечах, девочка клацает по экрану ногтями с нежно-розовым маникюром. ногти клацают по экрану быстро, чтобы успеть за бонусом на пятнадцать минут. в переписке с ромой я — сама ошибившись — шучу, что она «не достойна» сидения, ведь она решает на дуолинго английский с русского.

этот автобус набит отличниками и отличницами, ребятами с амбициями, которые хотят построить хорошие карьеры или получить знания, или — потому что я не считаю это совместимым, и я снова ошибаюсь. я думаю об однокурсницах, подругах, хороших приятельницах со взрослой работой, о которой когда-то мечтала я сама, об их ногтях, клацающих по экрану, и о том, что из них никто не поставит сумки и рюкзаки на грязный пол автобуса.

меня начинает тошнить, на станции метро, пока ждала автобус, я съела булку с корицей, она показалась мне на вкус гнилой, как мокрая плесневелая тряпка, но я всё равно ела её и думала, что такая же гниль у меня внутри — теперь и физически, но я имела в виду так называемую душу. грязная душа с телом направляются в квартиру с непременно грязной кухней, пальцы без маникюра — я не делала его никогда в жизни, а все ногти просто отгрызаю и даже этого не замечаю — напечатают: «они видимо думают, что их мамы приедут и уберут», но не по адресу, а по адресу я говорю: «всем привет, о, красивый букет!», лицемерная тварь.

решаю выпить водку из холодильника, типа такой драматичный поступок, но воспоминания о том, как водка оказалась там, даже немного меня успокаивают и радуют. потом я вижу в раковине свою кастрюлю — немытую, и её оставила не я. я иду за кружкой для корвалола, но под весом всего, что произошло за день, хотя со стороны это всё кажется ерундой, я не выдерживаю и с размаху разбиваю кружку о кафельный пол. приходит соседка, я говорю: «это я». а она говорит, что это она взяла мою кастрюлю и не помыла, моет её, но забывает крышку, а я даже ничего не говорю, молча собираю осколки и ухожу в комнату, чтобы завернуть их в бумагу, потому что увидела в рилзе такой совет: иначе об осколки могут пораниться животные на мусорке. я мечтаю, как разбила бы всю стоящую на всех поверхностях кухни немытую и мытую посуду, сломала бы шкафы и стол и прокричала бы всем в лицо: я вас ненавижу (правда, ещё больше я мечтаю о том, как говорю противоположное). но вся злость, которую я коплю, возвращается ко мне самой моей физической болью, и то, что я об этом пишу — ещё один мой изъян. с такой истеричкой никто не захочет семью, почему-то крутится у меня в голове. я успокаиваюсь, редактирую этот текст, собранный из заметок, упаковываю осколки в бумагу, заматываю скотчем и кидаю в мусорку, а рядом с текстом жму кнопку «отправить»

я могла бы рассказать, почему ела эти макароры с опухшим заплаканным лицом или почему была уверена, что меня ими стошнит (стошнило не ими), но я хочу выбрать другую историю. это макароны отварные из буфета ленинки, просто макароны без всего, без противного привкуса, подливы — в общем, именно такие, которые я могу съесть (а многим столовым, кафе и ресторанам приготовить подобного не удаётся). звучит издевательски, но я правда благодарна жизни за эти макароны, про которые нужно вспоминать, когда кажется, что жизнь только и делает, что расставляет препятствия! ведь она всё-таки приготовила и разложила в контейнеры еду специально для таких приверед, как я

в девятом классе у новой третьяковки я потеряла маленький сборник стихов Пастернака пермского книжного издательства. в нём на форзацах были подписи всех моих друзей, в тот день я собрала последние необходимые — мои друзья жили в москве и области — и сборник исчез, а я увидела картины художников, о которых постоянно читала, слушала, смотрела, и их дерзость была для меня большим вдохновением много лет. во всех музеях я чувствовала себя как дома и легко видела в них своё светлое будущее. пару недель назад мы с друзьями договорились пойти на пермскую выставку в новую третьяковку, собрались в холле, я выстояла длинную очередь в туалет — а потом мы поняли, что гулять хотим больше, чем идти на выставку, и от мысли об отчуждённых картинах в рамах на стене мне уже не по себе, о будущем молчу. с тех пор как два с половиной года назад я не пошла ни в один музей в смоленске (куда мы ездили с археологической практики, чтобы поесть и сходить в туалет), потому что резко стало тошно от всей мировой истории, которая привела к текущему положению вещей, я вообще часто предпочитала музеям прогулку, еду и туалет.

сегодня я всё-таки сходила и на пермскую выставку, и на постоянную экспозицию, и на выставку о русской и грузинской средневековой живописи. могу сказать, что потенциал картин в рамах ещё не исчерпан! они впечатляют как в первый раз, особенно если долго про них не вспоминать и ничего от них не ждать. а пермская выставка с деревянной скульптурой и авангардом работает последние два дня, поэтому.. успевайте (особенно пермяки)

ещё я как никогда почувствовала на себе взгляд картин — тех, которые привезли из перми. мы смотрели друг на друга так много раз, а теперь они, как и я, оказались в москве. они смотрели на меня и с билетов пермской галереи — портреты мальчика Петрова-Водкина и актрисы Лентулова, пейзаж старой рузы Фалька и абстрактный портрет Поповой печатали на них. но именно сегодня на выставке я остро почувствовала разницу между повторёнными тысячу раз копиями и той самой картиной, которая видела тебя в семь, десять, четырнадцать, пятнадцать, и вот ты снова здесь, тебе двадцать три — какой ужас, ведь ты себя представляла совсем другой и теперь переживаешь, что ты совсем не взрослая ни в каком смысле — ты, как картина, точно такая же, просто в москве (правда, требуется реставрация)

а вокруг пары деревянных ангелов из церкви мотовилихинских заводов почему-то собиралось много людей, и мне хотелось им всем сказать: это ангелы с моего района, понимаете?! с моего района ангелы!

кем я хочу стать, когда всё-таки вырасту?

осталось десять пар, из них на четыре я пойду, то есть для меня осталось шесть. сегодня был последний семинар с преподавателем, который вёл и одну из самых первых лекций. это было скорее приветственное слово для первокурсников с напутствиями и описаниями того, что нас ждёт. я помню оттуда две вещи. во-первых, нас попросили оглянуться вокруг и подумать о том, что вокруг могут сидеть наши будущие мужья и жёны. во-вторых, преподаватель предупредил: у нас, первокурсников, очень разный уровень и разные знания, и кому-то будет казаться, что всё слишком легко, а кому-то придётся много догонять – но всё будет очень быстро меняться.

каков был мой уровень? для истфака – ничтожный. я в жизни не прочла ни одной книги по истории, кроме «1918. время кометы», только слушала лекции на арзамасе, а мои познания ограничивались историей повседневности и искусства 20 века. так называемый уровень больно отзывался мне с самых первых месяцев учёбы и продолжает отзываться до сих пор, даже на самых последних семинарах. некоторые курсы целиком вводили меня в ступор, например, историческая география: этот предмет предполагал географическое осмысление всей истории за полгода, на лекциях мы прыгали с континента на континент, с войны на войну, со страны на страну. в старших классах у меня не было всеобщей истории – только подготовка к егэ, поэтому почти всё я слышала впервые, точнее, не совсем слышала: я просто чувствовала свою беспомощность и неспособность к познанию.

вообще-то я вспомнила ещё одну вещь, которую нам сказали на первой лекции: историком из нас станет только пара человек. я была из тех, кто и не собирался. я приехала за хорошим образованием, но получать его среди тех, у кого знаний уже очень много, оказалось испытанием, которого я не ожидала. кроме «хорошего образования» конкретного плана не было, я знаю, что ещё за это поплачусь, и час расплаты настанет очень скоро, осталось десять семинаров. на последнем семинаре по интеллектуальной культуре 19 – начала 20 века я испытываю весь спектр учебных эмоций: от полного разочарования в себе и других до невероятных открытий и чувства сложившегося в голове пазла. как бы сложно ни было, убеждаю я себя, совсем скоро этого не будет вовсе – и вот тогда посмотрим, как я разноюсь!

а самая первая лекция после приветственного слова была по истории литературы. на ней я заплакала от счастья. все курсовые, как бы ни ныла, я дописывала в состоянии эйфории и очень расстраивалась потом, что дедлайн позади. после пар я засыпаю в ленинке щекой на журнале «обозрение психиатрии» за 1906 год, да, у меня может болеть живот или быть опухшим лицо, но что-что они там сказали и написали? я хочу заказывать их журналы и возить на тележке, возить тележки с журналами моих друзей, заполнять требования в архив, вытирать слёзы в архивных и библиотечных туалетах, зная, что за столом в читальном зале ждут те самые открытия и встречи.

только пара человек? я их знаю, но, может быть, что-то изменится? может быть, этот план немного расширится? потому что… честно? никогда так сильно, как сейчас, я не хотела всё-таки стать историком

чтобы стать историком, нужно не только с улыбкой возить исторические источники в тележке, и не только их читать, и даже не только их понимать — нужно ещё и их обрабатывать и что-то про них писать! вместо этого я выбрала написать сюда, но это уже издержки моей личности: исторический источник для себя самой, чтобы потом не казалось, что всё было только плохо

созидание — страдание 2:1(∞)

в день дедлайна встала в восемь утра, чтобы успеть дописать работу. перед этим легла рано, потому что вечером открыла книгу, которую вроде бы уже и читала, но внезапно обнаружила там все собственные тезисы уже сказанными, так что мне самой сказать вроде и нечего. вместо истерики легла спать. с утра открыла ту же книгу – без неё в историографии никак – и решила внимательно прочитать заново, чтобы понять, так ли сильно мои идеи на неё похожи. книга начинается с раздела «благодарности». нидерландская исследовательница, которая написала о нидерландской истории то же самое, что я собиралась написать о российской, благодарила за помощь несколько фондов – в таких случаях имеется в виду помощь финансовая – и мужа. я закрыла книгу и разрыдалась. для меня абсолютно очевидно, что у меня никогда не будет мужа и никто меня не полюбит. рыдала полчаса – а потом успокоилась. потом меня успокоили мои друзья. я всё дописала и загрузила, но система показала недопустимый процент плагиата, не засчитав библиографические описания, которые я уже пять лет помогаю делать всем остальным и с вопросами про которые ко мне в пору дедлайна обращаются каждые десять минут. это лишило меня радости от сделанного дела и придавило апатией на следующие дни. восьмого марта – в день, когда за словами «с праздником» у разных людей скрываются противоположные смыслы – я бездельничала, как, впрочем, и большинство дней, и почти впала в истерику, но решила всё-таки в честь праздника сделать пару страничек для дореволюционных женщин-психиатров в википедии.

это должна быть история о том, как созидание победило страдание, но в моей жизни они борются каждый день, и страдание побеждает чаще. я уже чувствую себя карикатурой на себя саму и не могу даже себя ударить – тут же думаю, как это нелепо и смешно — и разбить посуду, потому что всех разбужу. слёзы о разбитом сердце легко превращаются в смех, когда я представляю себя со стороны, героиню сотен песен: как и в книге нидерландской исследовательницы, об этом уже всё сказано. душевная боль невыносима и одновременно ничтожна. теперь даже не поехать на трудотерапию в музей. остаётся только выставлять свои слабости на публику в надежде, что это их как-то окупает! и верить, что однажды созидание будет побеждать чаще.

что остаётся за пределами нарративов о страдании? то, как мы с катериной пели гимн пермского края на кухне между моими попытками что-то написать; то, как рома облил меня кофе в буфете ленинки — но это было весело, а даже если нет макарон, котлета и медовик в буфете очень вкусные; то, какие открытия мы делали в тот день в зале для академиков, потому что в обычном зале все места были заняты — по субботам в ленинке аншлаг; и, конечно, то, как многие люди продолжают меня поддерживать несмотря на постоянные страдания, истерики, нервные срывы, нытьё, слёзы и тошноту, которые заполняют бóльшую часть моей жизни. спасибо и простите!