прочитала «Хорею» Марины Кочан. это книга про семью и про болезнь. и про смерть папы. вот как получилось: с Мариной мы познакомились в августе 2016 года – она приезжала в Пермь с подростками из петербургского клуба «фенестра», чтобы изучить и практиковать стрит-арт в пермском музее и его окрестностях; район музея – это был мой район, это район моего детства, где с папой мы гуляли вдоль и поперёк всё моё детство, которое я провела со взрослыми; в 2016 году мы с пермскими подростками тоже участвовали в проекте, в первый день проводили викторину, и там был вопрос «чем закончился пермский период?» (ответ: массовым вымиранием); сама Марина делала на районе надписи из книги екклесиаста («время рождаться и время умирать»), а мы с пермскими подростками придумали объект, для которого нужен был старый почтовый ящик – но мы нашли только новый, и нужно было его состарить, мы тёрли и тёрли его аммиаком в музейном туалете, дышали растворителями краски; надышавшись аммиака, я думала: сказать Насте, сотруднице, или нет? сказать, что у меня случилось? я всё ещё каждый раз думаю об этом: говорить или нет? чувствуется, что это ставит людей в какое-то неудобное положение. вот недавно мы сдавали отчёты по практике, увидели у однокурсника его имя и отчество – Артемий Павлович, и кто-то из нас с Ривкой сказал: почти как алисин папа! тогда однокурсник Антон спросил у Ривки, знакома ли она с ним.

нет, она с ним не знакома. он умер. это случилось в те дни, когда я размышляла о стрит-арте во дворах моего детства, то есть нашего с папой. я не помню, сказала об этом Насте тогда или нет. но я помню, что заходила в те дни на страничку Марины Кочан вконтакте и обнаружила, что она сделала проект «что я знаю о папе» (тогда только о своём, но теперь все могут отправить туда свои тексты!) и что её папа тоже умер. через несколько лет Марина начала собирать тексты других людей, и я предложила написать, но у меня ничего не вышло. мне кажется, я умею писать только о себе. может, это и не плохо, и о чём мы в конце концов можем сказать наверняка, кроме себя? да и что сказать? то, что я хотела бы сказать, зависло в миллионах несостоявшихся телефонных и живых разговоров, в которых мы обсудили бы мои книжные покупки в «пиотровском». однажды я пришла из пиотровского и поняла, что не могу больше позвонить папе и рассказать, что купила. и поняла, что папа никогда не посмотрит третий сезон твин пикс, не прочтёт новые книги пелевина, и я не обсужу с ним старые, которые надо прочесть, когда вырасту, да и не вырасту я. то, как у нас принято помнить мёртвых – походами на кладбище – претит мне. то, что на кладбище пьют алкоголь, претит мне вдвойне – не он ли убил его? и сама я стала пить только недавно, а с 15 лет думала: никогда, ни за что – и запрещала всем вокруг. бывает, на кладбище делятся воспоминаниями – но я никогда не знаю, что сказать. мои воспоминания – это и есть я, все дворы, которые я обхожу, когда приезжаю, все места с особыми названиями: «двор бегемотика», «столбики», «лесенка». у этих воспоминаний свойства живого, а не мёртвого, свойство застывшей руки, которая потянулась к телефону, чтобы позвонить. я редко об этом говорю и никогда не писала. а Марина написала целую книгу, и её, как и любую книгу, которая мне нравится, не получится пересказать или описать, она обо всём, о нашей жизни, о нас. и даже у меня получилось написать что-то о папе после прочтения «Хореи» — спустя столько лет

«ты вернулась какая-то освобождённая», — сказал рома подозрительным тоном, пока мы ехали домой — в общежитие — в четверг вечером. в пять утра я приехала на ярославский вокзал, а на следующий день от того, что рома назвал «освобождением», ничего не осталось: я снова почувствовала себя ущербной и ущербно, как и в предыдущие четыре с половиной года. чтобы это исправить, я не только послушала музыку ночью в одиночестве, но и решила ещё раз сходить в кино на фильм «химера». в перми мы посмотрели его с верой, и я сказала: теперь это мой любимый фильм. смотреть его второй раз было так же круто, как в первый, ну а всем, кто не смотрел пока ни разу — советую в ближайшую неделю, пока он в прокате, это сделать! эффект фильма для меня таков, что ночные и дневные плейлисты наполнились итальянской музыкой, а все мои друзья в дуолинго получили уведомление, что я завершила неделю на первом месте в своей лиге, потому что прошла уже полтора раздела по итальянскому, и радио-папка на телефоне пополнилась итальянским приложением. в кровати перед сном, даже не притронувшись к корвалолу, я попеременно слушала шведское и итальянское радио вместо музыки и мечтала о том, как снова увижу любимые моменты из «химеры» (в интернете у меня фильм найти пока не получилось, поэтому я чуть ли не планирую третий сеанс в кинотеатре!). в общем, вдруг кого-то ещё этот фильм порадует и спасёт?

группа подростков на экскурсии в вологодском кремле. кто-то уже взял напрокат ватрушку для катания с горки, пока на экскурсии рассказывали о далёком и недоступном. за спиной – горка, с которой больше ста лет назад катался варлам шаламов – это если хочется пафосного высказывания, а вообще, как все катались, так и катаются. и пока я прогуливаюсь среди группы, взрослая женщина объясняет девочке – кажется, заплаканной: «понимаешь, чтобы стать взрослой, нужно это отодвинуть, нужно отодвинуть эту жалость к себе». я поворачиваю и внезапно вижу перед собой вологодский архиерейский двор. это странная встреча, похожая на встречу с другом, с которым расстались на лето, и теперь странно – нечего особо сказать, даже не знаешь, как здороваться, такое правда было в моей жизни, может, обнять? но это тот самый друг, которому можно сказать: ты знаешь, я никогда не стану взрослой, ты-то понимаешь, мне проще врасти на триста лет назад, чем вот это, хотя и с тобой мне было непросто. вечером, когда мы взяли напрокат ватрушку, хотя у меня болело всё тело (в этом было, пожалуй, некоторое отодвигание жалости к себе), среди вологодских детей я единственная визжала

не хочется расставаться с рассказчицей книги авроры вентурини «кузины», которую дочитала сегодня. в предисловии книга названа «монологом дурочки», рецензии её называют неудобной, мерзкой, отвратительной, провокационной и так далее, «копание в грязном белье, тлен, безнадега» – я заметила, люди любят подмечать «чернушность» книг, сериалов, фильмов и так дистанцироваться от них. на декабрьском нонфикшне к прилавку подошли мама с дочкой, им стали рассказывать про подростковые книги, мама попросила «чего-нибудь повеселее», а дочка её перебила: «мам, ну ты же знаешь, я повеселее не читаю». я улыбнулась, ведь это могла бы быть я. хотя дело не в том, что я люблю мрачное, я просто будто не вижу мрака там, где часто видят его другие, как и в книге «кузины». может, так называемый сюжет и мрачен, но вот рассказ главной героини о чём угодно – совсем нет. кстати, аврора вентурини написала эту книгу в 85 лет и, согласно предисловию, называла её автобиографической.

хотя тема психической и физической ненормальности, несоответствия, «дефективности» для мира в книге – наверное, самая главная, она раскрывается совсем не с позиции медицины, врачей, диагнозов, больниц, какого угодно рационального суждения с позиции нормальности, и так становится понятным, что же на самом деле дефективно! этим «кузины» напомнили мне «грушевую поляну», другую недавно прочитанную книгу, действие в которой происходит в «интернате для дебилов» -- так его называют все вокруг, но дети туда попадают в большинстве случаев случайно, на протяжении всего повествования вы не узнаете ни одного диагноза, просто дети – и разрушительные взрослые. как и в «кузинах», в «грушевой поляне» главная героиня мечтает выбраться из мира «дефективности», стать нормальной, начать новую жизнь. может, я вампирка, питающаяся книжными страданиями, но самое позитивное и обнадёживающие, что есть в этих книгах – приближение героинь к мечте – даже чем-то расстраивает, ведь из-за этого книги кончаются!

репортаж об одном вечере после эмоционально тяжелого дня в одинцовском районе, посёлок внииссок (всесоюзный научно-исследовательский институт семеноводства и селекции овощных культур)

мне не хватило сидячего место в автобусе, и я стою, нависая над сидящей девочкой в зелёном пуховике. она решает дуолинго, а я за ней наблюдаю. я поставила рюкзак на пол в грязь единственная из всего автобуса, все остальные держат в руках или на плечах, девочка клацает по экрану ногтями с нежно-розовым маникюром. ногти клацают по экрану быстро, чтобы успеть за бонусом на пятнадцать минут. в переписке с ромой я — сама ошибившись — шучу, что она «не достойна» сидения, ведь она решает на дуолинго английский с русского.

этот автобус набит отличниками и отличницами, ребятами с амбициями, которые хотят построить хорошие карьеры или получить знания, или — потому что я не считаю это совместимым, и я снова ошибаюсь. я думаю об однокурсницах, подругах, хороших приятельницах со взрослой работой, о которой когда-то мечтала я сама, об их ногтях, клацающих по экрану, и о том, что из них никто не поставит сумки и рюкзаки на грязный пол автобуса.

меня начинает тошнить, на станции метро, пока ждала автобус, я съела булку с корицей, она показалась мне на вкус гнилой, как мокрая плесневелая тряпка, но я всё равно ела её и думала, что такая же гниль у меня внутри — теперь и физически, но я имела в виду так называемую душу. грязная душа с телом направляются в квартиру с непременно грязной кухней, пальцы без маникюра — я не делала его никогда в жизни, а все ногти просто отгрызаю и даже этого не замечаю — напечатают: «они видимо думают, что их мамы приедут и уберут», но не по адресу, а по адресу я говорю: «всем привет, о, красивый букет!», лицемерная тварь.

решаю выпить водку из холодильника, типа такой драматичный поступок, но воспоминания о том, как водка оказалась там, даже немного меня успокаивают и радуют. потом я вижу в раковине свою кастрюлю — немытую, и её оставила не я. я иду за кружкой для корвалола, но под весом всего, что произошло за день, хотя со стороны это всё кажется ерундой, я не выдерживаю и с размаху разбиваю кружку о кафельный пол. приходит соседка, я говорю: «это я». а она говорит, что это она взяла мою кастрюлю и не помыла, моет её, но забывает крышку, а я даже ничего не говорю, молча собираю осколки и ухожу в комнату, чтобы завернуть их в бумагу, потому что увидела в рилзе такой совет: иначе об осколки могут пораниться животные на мусорке. я мечтаю, как разбила бы всю стоящую на всех поверхностях кухни немытую и мытую посуду, сломала бы шкафы и стол и прокричала бы всем в лицо: я вас ненавижу (правда, ещё больше я мечтаю о том, как говорю противоположное). но вся злость, которую я коплю, возвращается ко мне самой моей физической болью, и то, что я об этом пишу — ещё один мой изъян. с такой истеричкой никто не захочет семью, почему-то крутится у меня в голове. я успокаиваюсь, редактирую этот текст, собранный из заметок, упаковываю осколки в бумагу, заматываю скотчем и кидаю в мусорку, а рядом с текстом жму кнопку «отправить»

я могла бы рассказать, почему ела эти макароры с опухшим заплаканным лицом или почему была уверена, что меня ими стошнит (стошнило не ими), но я хочу выбрать другую историю. это макароны отварные из буфета ленинки, просто макароны без всего, без противного привкуса, подливы — в общем, именно такие, которые я могу съесть (а многим столовым, кафе и ресторанам приготовить подобного не удаётся). звучит издевательски, но я правда благодарна жизни за эти макароны, про которые нужно вспоминать, когда кажется, что жизнь только и делает, что расставляет препятствия! ведь она всё-таки приготовила и разложила в контейнеры еду специально для таких приверед, как я

в девятом классе у новой третьяковки я потеряла маленький сборник стихов Пастернака пермского книжного издательства. в нём на форзацах были подписи всех моих друзей, в тот день я собрала последние необходимые — мои друзья жили в москве и области — и сборник исчез, а я увидела картины художников, о которых постоянно читала, слушала, смотрела, и их дерзость была для меня большим вдохновением много лет. во всех музеях я чувствовала себя как дома и легко видела в них своё светлое будущее. пару недель назад мы с друзьями договорились пойти на пермскую выставку в новую третьяковку, собрались в холле, я выстояла длинную очередь в туалет — а потом мы поняли, что гулять хотим больше, чем идти на выставку, и от мысли об отчуждённых картинах в рамах на стене мне уже не по себе, о будущем молчу. с тех пор как два с половиной года назад я не пошла ни в один музей в смоленске (куда мы ездили с археологической практики, чтобы поесть и сходить в туалет), потому что резко стало тошно от всей мировой истории, которая привела к текущему положению вещей, я вообще часто предпочитала музеям прогулку, еду и туалет.

сегодня я всё-таки сходила и на пермскую выставку, и на постоянную экспозицию, и на выставку о русской и грузинской средневековой живописи. могу сказать, что потенциал картин в рамах ещё не исчерпан! они впечатляют как в первый раз, особенно если долго про них не вспоминать и ничего от них не ждать. а пермская выставка с деревянной скульптурой и авангардом работает последние два дня, поэтому.. успевайте (особенно пермяки)