«ленинленд» — документальный фильм про музей, память, про всё отнятое, растоптанное, уничтоженное и никому не принадлежащее. в начале 2010-х в ленинских горках — музейном комплексе, состоящем из усадьбы последних дней ленина и его мемориального музея — меняется руководство, современные пионеры и бережно хранящие память музейные сотрудницы сталкиваются с пустой бессмысленной властью и коммерцией, в разговорах сотрудниц материальное сталкивается с духовным, с дверцы шкафа смотрит ёжик, мальчики учатся произносить «рсфср», противный начальник просит всё «стереть и убрать», но возможно ли это? в буквальном смысле и не в буквальном? узнала про этот фильм, потому что выбрала тему «забвение» для доклада. этот фильм сказал лично мне: ты не одинока, но что делать дальше — не сказал (и никто не скажет). я всё равно хочу быть как те сотрудницы — даже если растопчут

(стихи уолта уитмена, на которые я обратила внимание, потому что их отрывок используется в эпиграфе книги про кунгурскую ледяную пещеру — а на эту книгу обратила внимание алёна в пермском букинисте, такая была у неё в детстве; алёна из кунгура, и книга ей в детстве нравилась больше пещеры; такой находки не сделаешь в интернете или не сделаешь специально — только на большой открытой дороге, только в пермской жизни с таким размахом, о котором стихи уитмена и в которой вдоль комсомольского проспекта в букинистах, блинных сковородках, танцевальных залах таятся секреты жизненной материи)

...Here is the efflux of the soul,
The efflux of the soul comes from within through embower’d gates, ever provoking questions,
These yearnings why are they? these thoughts in the darkness why are they?
Why are there men and women that while they are nigh me the sunlight expands my blood?
Why when they leave me do my pennants of joy sink flat and lank?
Why are there trees I never walk under but large and melodious thoughts descend upon me?...

...Здесь излияние души,
Она прорывается сквозь тенистые шлюзы, вечно пробуждая вопросы:
Откуда эти томления? Откуда непонятные мысли?
Почему многие мужчины и женщины, приближаясь ко мне, зажигают в крови моей солнце?
Почему, когда они покидают меня, флаги моей радости никнут?
Почему, когда я прохожу под иными деревьями, меня осеняют широкие и певучие мысли?

(перевод Чуковского)

а это — белые простыни ржд и книга «верю каждому зверю». настасья мартен написала о том, как её внутреннее состояние совпало с внешним — после того, как в антропологической экспедиции на камчатке на неё напал медведь и откусил часть лица (в аннотации пишут «изуродовал»), написала и о том, каково жить в мире, распавшемся на куски, разорванном во многих смыслах. от этой книги я ожидала много размышлений о внешности, но их там почти нет — зато есть размышления об исследованиях и антропологии, о личных связях с людьми-объектами исследования, о том, как обесчеловечивает (пока, конечно, спасает жизнь) медицина, и о многом другом.

«Все у меня в общем-то хорошо. Однако что-то терзает меня, сверлит где-то там в животе, да и в голове полыхает, я живу с ощущением окончания самой себя, окончания какого-то цикла, возможно. Смысл улетучивается из жизни, я переживаю, по ощущению, внутри себя то, что я описала, живя с качинами на Аляске: я себя больше не узнаю. Это ужасное ощущение, потому что со мной происходит ровно то, что, как мне казалось, я наблюдала у тех, чью жизнь я изучала. Мои привычные очертания стираются. Мое письмо увязает в бумаге, как в сугробе, мне больше нечего сказать, что было бы интересно, рассказать что-то стоящее. Моя любовь на последней стадии распада, несмотря на все слова несмотря на отвесность гор несмотря на вершины их неумолимость и равнодушие. Я растрачиваю себя в бесплодных блужданиях мысли, компенсирую это экстремальными приключениями, но больше ничего нет, я угасаю»

«верю каждому зверю», настасья мартен

favorite activities

– Алиса любит бухать и танцевать в ровеснике, и мы хотим найти такое место в Перми, – говорит Вера Кате. Катя – единственная нынешняя сотрудница пермского музея, которую я знаю хотя бы просто в лицо – не по совместной работе, а потому что наши дачи через дорогу друг от друга, и в детстве мы иногда играли. однажды я случайно запустила ей песок в глаза – больше ничего из наших игр не вспоминается. Катя предлагает один бар – но в него могут не пустить, второй – там все танцуют, но активно знакомятся мужчины, вы к такому готовы? я отвечаю, что оденусь вот так, и показываю на собачек на своём свитере. когда Катя отходит, я говорю Вере: «в смысле “любит бухать и танцевать в ровеснике”? да это было один раз!»

начинается концерт пермской группы «ганс пфалль», и мы идём подпирать перила в новом здании музея. они шатаются. здесь всё чужое. даже родные экспонаты из фондов, среди которых прошла моя юность, кажутся теперь слишком далёкими. Вера была на концерте группы «ганс пфалль» несколько лет назад, помнит слова одной песни: «я ганс пфалль, я ваш новый государь», и мы ждём, пока её сыграют. перед сценой танцуют модно одетые и причёсанные девчонки – наверное, немногим младше меня, но я кажусь себе старушкой, а они мне – детьми.

я кажусь себе ребёнком, когда впервые отвечаю на вопрос how are you на улице крисанова, куда теперь переехал музей. в комнате далеко отсюда, в петербурге в во-ло-ко-лам-ском переулке, куда переехал с улицы крисанова мой собеседник, я прошу его угадать, на какой улице теперь музей. мы уже несколько лет не разговаривали на английском. за это время преподавать начала я сама; в анкете для новой ученицы есть пункт «favorite activities», анкету, чтобы познакомиться, заполняю я сама и по инерции вписываю reading – а потом понимаю, что это сейчас ни черта не моё любимое занятие и что я вообще стала готовить урок среди ночи, лишь бы не читать книжки по учёбе. просто вопрос в детской анкете легко загоняет меня в кризис: а что я вообще люблю делать? что я по-настоящему люблю делать? ответ нашёлся в моменте: по-настоящему я люблю слушать музыку ночью в одиночестве. иногда я танцую, иногда смотрю в окно, иногда в стену. пью кружку за кружкой чай и слушаю музыку, могу одну и ту же несколько часов. вот и всё моё любимое занятие.

а в ровеснике музыка была так себе, но мне всё равно хотелось ещё. песню «я ганс пфалль, я ваш новый государь» на концерте в новом здании музея не сыграли, и мы начинаем думать, что Вера её выдумала – но потом находим песню в интернете и слушаем в подвале на выставке про историю пермского рока, которая нам не понравилась. потом я впервые за почти пять лет вызываю такси с улицы крисанова, долго не ложусь спать – слушаю музыку, встаю в середине дня и иду на танцы – не в бар, а в танцевальный зал, и танцую следующие три дня, танцую фигуру аллеманда, передвигаюсь с помощью skip change of step, оттачиваю шаги танца hielan' laddie в такие моменты, в которые взрослые люди пошли бы в бар и напились – но я всё-таки ближе к ребёнку. в новогоднюю ночь всё болит от усердных танцев, в наушниках – концерт чайковского для скрипки и оркестра, сон – про любовь, я хочу его вам рассказать, но история повторяется, а разговоры заканчиваются, в отличие от музыки, которую можно послушать ночью

прочитала «Хорею» Марины Кочан. это книга про семью и про болезнь. и про смерть папы. вот как получилось: с Мариной мы познакомились в августе 2016 года – она приезжала в Пермь с подростками из петербургского клуба «фенестра», чтобы изучить и практиковать стрит-арт в пермском музее и его окрестностях; район музея – это был мой район, это район моего детства, где с папой мы гуляли вдоль и поперёк всё моё детство, которое я провела со взрослыми; в 2016 году мы с пермскими подростками тоже участвовали в проекте, в первый день проводили викторину, и там был вопрос «чем закончился пермский период?» (ответ: массовым вымиранием); сама Марина делала на районе надписи из книги екклесиаста («время рождаться и время умирать»), а мы с пермскими подростками придумали объект, для которого нужен был старый почтовый ящик – но мы нашли только новый, и нужно было его состарить, мы тёрли и тёрли его аммиаком в музейном туалете, дышали растворителями краски; надышавшись аммиака, я думала: сказать Насте, сотруднице, или нет? сказать, что у меня случилось? я всё ещё каждый раз думаю об этом: говорить или нет? чувствуется, что это ставит людей в какое-то неудобное положение. вот недавно мы сдавали отчёты по практике, увидели у однокурсника его имя и отчество – Артемий Павлович, и кто-то из нас с Ривкой сказал: почти как алисин папа! тогда однокурсник Антон спросил у Ривки, знакома ли она с ним.

нет, она с ним не знакома. он умер. это случилось в те дни, когда я размышляла о стрит-арте во дворах моего детства, то есть нашего с папой. я не помню, сказала об этом Насте тогда или нет. но я помню, что заходила в те дни на страничку Марины Кочан вконтакте и обнаружила, что она сделала проект «что я знаю о папе» (тогда только о своём, но теперь все могут отправить туда свои тексты!) и что её папа тоже умер. через несколько лет Марина начала собирать тексты других людей, и я предложила написать, но у меня ничего не вышло. мне кажется, я умею писать только о себе. может, это и не плохо, и о чём мы в конце концов можем сказать наверняка, кроме себя? да и что сказать? то, что я хотела бы сказать, зависло в миллионах несостоявшихся телефонных и живых разговоров, в которых мы обсудили бы мои книжные покупки в «пиотровском». однажды я пришла из пиотровского и поняла, что не могу больше позвонить папе и рассказать, что купила. и поняла, что папа никогда не посмотрит третий сезон твин пикс, не прочтёт новые книги пелевина, и я не обсужу с ним старые, которые надо прочесть, когда вырасту, да и не вырасту я. то, как у нас принято помнить мёртвых – походами на кладбище – претит мне. то, что на кладбище пьют алкоголь, претит мне вдвойне – не он ли убил его? и сама я стала пить только недавно, а с 15 лет думала: никогда, ни за что – и запрещала всем вокруг. бывает, на кладбище делятся воспоминаниями – но я никогда не знаю, что сказать. мои воспоминания – это и есть я, все дворы, которые я обхожу, когда приезжаю, все места с особыми названиями: «двор бегемотика», «столбики», «лесенка». у этих воспоминаний свойства живого, а не мёртвого, свойство застывшей руки, которая потянулась к телефону, чтобы позвонить. я редко об этом говорю и никогда не писала. а Марина написала целую книгу, и её, как и любую книгу, которая мне нравится, не получится пересказать или описать, она обо всём, о нашей жизни, о нас. и даже у меня получилось написать что-то о папе после прочтения «Хореи» — спустя столько лет

«ты вернулась какая-то освобождённая», — сказал рома подозрительным тоном, пока мы ехали домой — в общежитие — в четверг вечером. в пять утра я приехала на ярославский вокзал, а на следующий день от того, что рома назвал «освобождением», ничего не осталось: я снова почувствовала себя ущербной и ущербно, как и в предыдущие четыре с половиной года. чтобы это исправить, я не только послушала музыку ночью в одиночестве, но и решила ещё раз сходить в кино на фильм «химера». в перми мы посмотрели его с верой, и я сказала: теперь это мой любимый фильм. смотреть его второй раз было так же круто, как в первый, ну а всем, кто не смотрел пока ни разу — советую в ближайшую неделю, пока он в прокате, это сделать! эффект фильма для меня таков, что ночные и дневные плейлисты наполнились итальянской музыкой, а все мои друзья в дуолинго получили уведомление, что я завершила неделю на первом месте в своей лиге, потому что прошла уже полтора раздела по итальянскому, и радио-папка на телефоне пополнилась итальянским приложением. в кровати перед сном, даже не притронувшись к корвалолу, я попеременно слушала шведское и итальянское радио вместо музыки и мечтала о том, как снова увижу любимые моменты из «химеры» (в интернете у меня фильм найти пока не получилось, поэтому я чуть ли не планирую третий сеанс в кинотеатре!). в общем, вдруг кого-то ещё этот фильм порадует и спасёт?

группа подростков на экскурсии в вологодском кремле. кто-то уже взял напрокат ватрушку для катания с горки, пока на экскурсии рассказывали о далёком и недоступном. за спиной – горка, с которой больше ста лет назад катался варлам шаламов – это если хочется пафосного высказывания, а вообще, как все катались, так и катаются. и пока я прогуливаюсь среди группы, взрослая женщина объясняет девочке – кажется, заплаканной: «понимаешь, чтобы стать взрослой, нужно это отодвинуть, нужно отодвинуть эту жалость к себе». я поворачиваю и внезапно вижу перед собой вологодский архиерейский двор. это странная встреча, похожая на встречу с другом, с которым расстались на лето, и теперь странно – нечего особо сказать, даже не знаешь, как здороваться, такое правда было в моей жизни, может, обнять? но это тот самый друг, которому можно сказать: ты знаешь, я никогда не стану взрослой, ты-то понимаешь, мне проще врасти на триста лет назад, чем вот это, хотя и с тобой мне было непросто. вечером, когда мы взяли напрокат ватрушку, хотя у меня болело всё тело (в этом было, пожалуй, некоторое отодвигание жалости к себе), среди вологодских детей я единственная визжала

не хочется расставаться с рассказчицей книги авроры вентурини «кузины», которую дочитала сегодня. в предисловии книга названа «монологом дурочки», рецензии её называют неудобной, мерзкой, отвратительной, провокационной и так далее, «копание в грязном белье, тлен, безнадега» – я заметила, люди любят подмечать «чернушность» книг, сериалов, фильмов и так дистанцироваться от них. на декабрьском нонфикшне к прилавку подошли мама с дочкой, им стали рассказывать про подростковые книги, мама попросила «чего-нибудь повеселее», а дочка её перебила: «мам, ну ты же знаешь, я повеселее не читаю». я улыбнулась, ведь это могла бы быть я. хотя дело не в том, что я люблю мрачное, я просто будто не вижу мрака там, где часто видят его другие, как и в книге «кузины». может, так называемый сюжет и мрачен, но вот рассказ главной героини о чём угодно – совсем нет. кстати, аврора вентурини написала эту книгу в 85 лет и, согласно предисловию, называла её автобиографической.

хотя тема психической и физической ненормальности, несоответствия, «дефективности» для мира в книге – наверное, самая главная, она раскрывается совсем не с позиции медицины, врачей, диагнозов, больниц, какого угодно рационального суждения с позиции нормальности, и так становится понятным, что же на самом деле дефективно! этим «кузины» напомнили мне «грушевую поляну», другую недавно прочитанную книгу, действие в которой происходит в «интернате для дебилов» -- так его называют все вокруг, но дети туда попадают в большинстве случаев случайно, на протяжении всего повествования вы не узнаете ни одного диагноза, просто дети – и разрушительные взрослые. как и в «кузинах», в «грушевой поляне» главная героиня мечтает выбраться из мира «дефективности», стать нормальной, начать новую жизнь. может, я вампирка, питающаяся книжными страданиями, но самое позитивное и обнадёживающие, что есть в этих книгах – приближение героинь к мечте – даже чем-то расстраивает, ведь из-за этого книги кончаются!

репортаж об одном вечере после эмоционально тяжелого дня в одинцовском районе, посёлок внииссок (всесоюзный научно-исследовательский институт семеноводства и селекции овощных культур)

мне не хватило сидячего место в автобусе, и я стою, нависая над сидящей девочкой в зелёном пуховике. она решает дуолинго, а я за ней наблюдаю. я поставила рюкзак на пол в грязь единственная из всего автобуса, все остальные держат в руках или на плечах, девочка клацает по экрану ногтями с нежно-розовым маникюром. ногти клацают по экрану быстро, чтобы успеть за бонусом на пятнадцать минут. в переписке с ромой я — сама ошибившись — шучу, что она «не достойна» сидения, ведь она решает на дуолинго английский с русского.

этот автобус набит отличниками и отличницами, ребятами с амбициями, которые хотят построить хорошие карьеры или получить знания, или — потому что я не считаю это совместимым, и я снова ошибаюсь. я думаю об однокурсницах, подругах, хороших приятельницах со взрослой работой, о которой когда-то мечтала я сама, об их ногтях, клацающих по экрану, и о том, что из них никто не поставит сумки и рюкзаки на грязный пол автобуса.

меня начинает тошнить, на станции метро, пока ждала автобус, я съела булку с корицей, она показалась мне на вкус гнилой, как мокрая плесневелая тряпка, но я всё равно ела её и думала, что такая же гниль у меня внутри — теперь и физически, но я имела в виду так называемую душу. грязная душа с телом направляются в квартиру с непременно грязной кухней, пальцы без маникюра — я не делала его никогда в жизни, а все ногти просто отгрызаю и даже этого не замечаю — напечатают: «они видимо думают, что их мамы приедут и уберут», но не по адресу, а по адресу я говорю: «всем привет, о, красивый букет!», лицемерная тварь.

решаю выпить водку из холодильника, типа такой драматичный поступок, но воспоминания о том, как водка оказалась там, даже немного меня успокаивают и радуют. потом я вижу в раковине свою кастрюлю — немытую, и её оставила не я. я иду за кружкой для корвалола, но под весом всего, что произошло за день, хотя со стороны это всё кажется ерундой, я не выдерживаю и с размаху разбиваю кружку о кафельный пол. приходит соседка, я говорю: «это я». а она говорит, что это она взяла мою кастрюлю и не помыла, моет её, но забывает крышку, а я даже ничего не говорю, молча собираю осколки и ухожу в комнату, чтобы завернуть их в бумагу, потому что увидела в рилзе такой совет: иначе об осколки могут пораниться животные на мусорке. я мечтаю, как разбила бы всю стоящую на всех поверхностях кухни немытую и мытую посуду, сломала бы шкафы и стол и прокричала бы всем в лицо: я вас ненавижу (правда, ещё больше я мечтаю о том, как говорю противоположное). но вся злость, которую я коплю, возвращается ко мне самой моей физической болью, и то, что я об этом пишу — ещё один мой изъян. с такой истеричкой никто не захочет семью, почему-то крутится у меня в голове. я успокаиваюсь, редактирую этот текст, собранный из заметок, упаковываю осколки в бумагу, заматываю скотчем и кидаю в мусорку, а рядом с текстом жму кнопку «отправить»

я могла бы рассказать, почему ела эти макароры с опухшим заплаканным лицом или почему была уверена, что меня ими стошнит (стошнило не ими), но я хочу выбрать другую историю. это макароны отварные из буфета ленинки, просто макароны без всего, без противного привкуса, подливы — в общем, именно такие, которые я могу съесть (а многим столовым, кафе и ресторанам приготовить подобного не удаётся). звучит издевательски, но я правда благодарна жизни за эти макароны, про которые нужно вспоминать, когда кажется, что жизнь только и делает, что расставляет препятствия! ведь она всё-таки приготовила и разложила в контейнеры еду специально для таких приверед, как я