в книге о мифологии казанских татар, которую я купила в «пиотровском» в екатеринбурге, Вера нашла «способ заставить себя любить»: «когда соловей кончит петь и тут же отлетит с дерева, нужно отломить ещё качающийся сучок дерева, на котором он сидел. кого этим сучком ударишь, тот будет тебя любить». мы читали книгу в поезде до перми. я сказала, что придётся ждать следующего мая, и Вера спросила, кого бы я ударила; немного замешкавшись, я ответила, и мы обсуждали все подвохи этого заклинания и чьей-то любви. даже пришли к выводу, что лучше не пользоваться заклинанием вовсе. так я думала в поезде екатеринбург-пермь.

сейчас соловьи не поют в кустах за пустырём в посёлке внииссок, и я пошла слушать шум шоссе и линии электропередач. концерты моей любимой музыки в консерватории, ржавые гвозди на берегу камы и чусовой, болотистый пруд, треск лэп, ветки, на которых сидели соловьи, — я думаю об этом и жду чего-то особенного, я жду чуда. меня раздражают знакомства и разговоры первокурсников в автобусе, которые приходится слышать каждый год: из-за них всё кажется мне тяжёлым и бессмысленным, как и когда я вижу школьников, одетых по формуле «белый верх – чёрный низ» (а школа теперь прямо рядом с нашим общежитием). я чуть ли не думаю: неужели нам, мне, недостаточно было пострадать за всех, и теперь придётся страдать кому-то другому? хотя школа далеко не всегда казалась мне страданием.

я помню долгие дни в начале сентября седьмого или восьмого класса. тогда я брала много книг из библиотеки и могла читать по одной в день – в основном скандинавской литературы для подростков, про которую в одном из отзывов в интернете остроумно сказано: «как будто авторы берут расписание паровозов или инструкцию по эвакуации — и заполняют её между строк». теперь я иногда перечитываю книги, которые читала в средней школе, и мне кажется, что это возвращает меня домой по-настоящему (а в приложении с картами в телефоне уже четыре года отмечено общежитие в посёлке внииссок), или что я смотрю в эти книги как в зеркало – и не думаю о своей уродливости или о том, что на меня почти не налезают никакие мои штаны. мне становится всё равно на толкучку в студенческих автобусах, на тяжёлые двери метро, даже на знакомства первокурсников. я перечитывала книгу «пианисты» кетиля бьёрнстада, пока ехала в музей и обратно. в музее я в том числе делала опись набора для психологического теста ММИЛ из 1970-80-х. две части коробки подписаны – «верно» и «неверно» -- и в них нужно разложить карточки с утверждениями. карточку «Вам хочется часто снова стать ребенком» я положила бы в коробку «верно». мне никогда не хотелось быть взрослой – мне хотелось быть ребёнком, который делает больше, чем ему положено по возрасту, или ребёнком, которому можно всё. тогда, в средней школе, чья-то мама в библиотеке при мне попросила убрать книгу «пианисты» с полки, потому что она слишком недетская. я наполнилась ненавистью к этой женщине, как наполнялась ненавистью ко всем источникам запретов и ограничений, но книгу к тому моменту уже прочла – так что теперь, когда годы накопленной ненависти уже меня утомили и я стала далека от всяческой борьбы, я могу вернуться в эту книгу, как домой, и она облегчает мои первые дни в москве, моё ожидание чуда, отсутствие соловья и одинокое прослушивание треска лэп

до перечитывания «пианистов» бьёрнстада я полтора месяца читала книгу «благоволительницы» (кодовое название в разговорах с друзьями — «книга про нацистов»). рассказчиков этих книг объединяет то, что их часто мучает тошнота и рвота. случается, что они блюют каждые несколько страниц. такое сходство между героям двух сильно зацепивших меня книг — при моей-то болезни — очень занимательно.

этим летом я вновь совершила попытку разобраться с болезнью. когда заболел живот в конце июля, я подумала: всё, с меня хватит, я готова хоть сейчас сдаться в лапы врачам, и пусть делают со мной что хотят (как в стихах: i have given my name and my day-clothes up to the nurses and my history to the anesthetist and my body to surgeons). я не пожалела денег на платного врача и отправилась к ней на следующий же день. я сдала почти все нужные анализы, вела дневник питания на протяжении недели (правда, в эту неделю вошла поездка в екатеринбург, где щедрый музей кормил нас по талонам в ресторане, поэтому в дневник затесались совсем не свойственные моей обычной жизни блюда вроде крем-супа супа из сельдерея с копчёным лососем), и в этом дневнике я почти не наврала — а это было сложно, ведь в рекомендациях по здоровому питанию, которые выдала мне врач, почти всё идёт вразрез с моими пищевыми привычками: меня приводят в бешенство рекомендации не пить сразу после еды — ведь я привыкла любую еду запивать чаем, не есть за какое-то время до сна — ведь я всегда ем прямо перед сном, и так далее, к тому же, в этих рекомендациях я сразу вижу что-то нечистое и недоказательное. но мишель фуко всё-таки зрил в корень, когда подметил единую природу школы и больницы: мне не нравится ходить к врачам ещё и потому, что я чувствую себя с ними последней двоечницей, неправильной, в плохом смысле ненормальной. на меня смотрят, как на дуру, когда я говорю, что не ем фрукты и овощи, и в лучшем случае снисходительно отвечают «ну, надо как-то менять пищевые привычки». а если бы я записала в дневник питания каждый чай с гематогеном или конфетами? боюсь, такого позора перед дисциплинирующей инстанцией я бы не вынесла.

в моих анализах опять не оказалось ничего настолько ужасного, насколько ужасна бывает моя боль. тем не менее, мне выписали несколько таблеток, рекомендации по которым тоже привели меня в бешенство. первую нужно пить за 20 минут до еды. уж извините, спорю я с листком с рецептом, но если я хочу есть, я стремлюсь поесть сразу же, а не через 20 минут — через 20 минут я могу и расхотеть! вторая таблетка — ещё лучше: её нужно пить через час-полтора после ужина, но после неё ещё полчаса не ложиться. что ж, если боль и тошнота — это цена, которую нужно платить за мою капризную, желчную и безвольную натуру, неспособную «изменить пищевые привычки» и принимать таблетки по графику... впрочем, я знаю, что так рассуждать можно только до следующего приступа. конечно, нелепо радоваться болезненному сходству с книжными героями, и уж тем более нелепо, например, радоваться тошноте от алкогольного отравления только потому, что её не сопровождает боль. но я люблю и нелепость. читаю статьи в википедии о болезнях живота и выбираю любимые слова: gall bladder, biliary sludge. а на днях, когда живот начал болеть, я приняла выписанные пилюли просто так, без графика, и живот болеть перестал. это похоже на одно из чудес, которые я жду

краткая культурная история корвалола

третью ночь не могу спать от кашля и боли. в такие моменты вся жизнь видится чередой рыданий и тошноты общественных и укромных местах, неудачных походов к врачам, разбивания посуды и капель корвалола. о корвалоле я много прочла вчера ночью, когда решила прибегнуть к нему как к последней надежде на засыпание. вот его краткая история:

- «Среди множества недугов, познанных человечеством в двадцатом веке, бессонница и тревожное состояние были наиболее частыми», заботливо указывает неизвестный автор статьи о барбитуратах в википедии. боюсь, что бессоница и тревожное состояние были познаны человечеством гораздо раньше, в отличие от барбитуратов.

- в 1864 году немецкий химик Байер впервые синтезировал барбитуровую кислоту, используя для этого в том числе мочевину. одна из легенд о слове «барбитурат» сообщает, что оно составленг из женского имени Барбара и слова «урина», причём речь о конкретной Барбаре (с.276), моча которой использовалась для химического синтеза.

- в 1902 году два других химика открыли успокоительное и снотворное действие барбитурата — проивзодного барбитуровой кислоты. это вещество стали продавать под названием Веронал, оно быстро распространилось — бессоница и тревога мучали многих, хотя 20 век только начинался. Веронал стали использовать и в психиатрических больницах. прогрессивные психиатры называли злоупотребление снотворным «химическим стеснением», ставя его в один ряд со связыванием и изоляцией.

- через пару лет те же химики открыли похожее вещество — фенобарбитал. он оказался не только седативным, но и противосудорожным средством, то есть мог использоваться для лечения эпилепсии. психиатры и неврологи экспериментировали с составами. в 1930-е советские психиатры Краснушкин и Серейский придумали смеси с использованием фенобарбитала для лечения психических расстройств и эпилепсии (смесь Серейского всё ещё можно купить в аптеке — по рецепту). в Германии барбитуратрами проводили принудительную эвтаназию пациентов психиатрических больниц по программе Т4, а ещё придумали успокоительный валокордин.
- интересно, что в интернете пишут про корвалол как про советский аналог валокордина, почти не упоминая прочей обширной истории использования барбитуратов как успокоительных средств, в том числе в дореволюционной России и СССР. в общем, в 1960 году начали выпускать корвалол, который был очень похож на немецкий валокордин сочетанием фенобарбитала и этилбромизовалерианата — правда, в корвалоле нет масла шишек хмеля, которое есть в валокордине.

- корвалол быстро распространился — мы помним о бессонице и тревоге, которые всех мучают — и стал частью советской и постсоветской домашней аптечки. в США, кстати, фенобарбитал запрещён, как и во многих других странах. он вызывает привыкание, со страшилками и побочными эффектами можно ознакомиться во многочисленных публикациях. мораль в том, что корвалол лучше вообще не пить.

- в конце 2007 года в россии утвердили новую версию списка запрещённых без рецепта веществ, куда вошёл и фенобарбитал, и люди в панике ломанулись скупать корвалол в аптеках. в итоге обошлось без запрета. я могу купить корвалол даже по пути в универ, у меня есть пузырёк на столе, на кухне, в рюкзаке, на подоконнике в квартире у подруги. но я думаю, что дело тут не в фенобарбитале, а в моей истерике. резкий знакомый всем запах капель корвалола — это мой сигнал для себя и для других, что-то вроде белого флага, типа я сдаюсь. гораздо чаще, чем я пью корвалол, я на него смотрю, и внутренняя хрупкость сочетается с этим несчастным пузырьком, который связывает современность с больницами начала 20 века, советскими и немецкими врачами и вечными, без времени и места, бессонницей и тревогой

история о разливном корвалоле из газеты «труд», №285, 1991.

«любовь – унылая часть! ничего хорошего она ему не сказала». меня удивило это ривкино высказывание после концерта первого декабря. впрочем, вряд ли я в точности запомнила его – оно почти сразу стало для меня мифом, и в голове третью неделю пульсирует «унылая, унылая, унылая». в третьей симфонии Малера шесть частей, у них есть неофициальные программные названия: «пан. приходит лето», «что сказали мне цветы на лугу», «что сказали мне животные в лесу», «что сказал мне человек», «что сказали мне ангелы» и «что сказала мне любовь». я слушаю третью симфонию, если прихожу заплаканная, разочаровываюсь в своей жизни, в очередной раз заболеваю, не понимаю, что делать с жизнью, – и мне становится как-то получше. шестая часть нравится мне больше всего. она нравилась и ривке – до того, как ведущий концертов в филармонии объявил её название: с любовью музыка не увязалась.

кроме эмоциональных слёз от музыки, первого декабря у меня почти не было повода разочаровываться в жизни и плакать. я работала на книжной ярмарке нон-фикшн, самом радостном событии за все годы в москве и одним из единственных здесь, которые давали мне почувствовать себя на своём месте. может быть, в моей жизни больше не будет работы на нон-фикшене, как не будет и московской филармонии с седьмым рядом в боковом амфитеатре – лучшими местами для наблюдения за оркестром. но вместо рассуждений о карьере и учёбе в ответ на вопрос о планах после университета я хотела бы говорить о любви, последовать куда-то в сторону шестой части третьей симфонии.

определение лакана: «любовь – это дар того, чего у тебя нет, тому, кто этого не хочет». определение из песни группы «позоры»: «любовь – это власть одного над другим, ну а я ни один из них». мне нравятся эти подрывные определения, особенно рассуждения лакана о том, что в любви всегда есть пустота. слова из другой песни: «Nothing in the world belongs to me. But my love is mine, all mine, all mine» (тема: possessive pronouns).

мой главный вывод, тезис, author’s main argument (то, что я так ненавижу в науке): не знаю, как вам, но мне ничего не принадлежит, вообще ничего. но мне нравится, что шестая часть звучит уныло. так звучу и я со своей кислой рожей, просто гораздо хуже, и нужно научиться унывать достойно, чтобы хотя бы немного походить на голос из симфонии малера, ведь каким бы унылым он ни был, в нём есть надежда. что сказала мне любовь? хотя бы не молчать!

«ленинленд» — документальный фильм про музей, память, про всё отнятое, растоптанное, уничтоженное и никому не принадлежащее. в начале 2010-х в ленинских горках — музейном комплексе, состоящем из усадьбы последних дней ленина и его мемориального музея — меняется руководство, современные пионеры и бережно хранящие память музейные сотрудницы сталкиваются с пустой бессмысленной властью и коммерцией, в разговорах сотрудниц материальное сталкивается с духовным, с дверцы шкафа смотрит ёжик, мальчики учатся произносить «рсфср», противный начальник просит всё «стереть и убрать», но возможно ли это? в буквальном смысле и не в буквальном? узнала про этот фильм, потому что выбрала тему «забвение» для доклада. этот фильм сказал лично мне: ты не одинока, но что делать дальше — не сказал (и никто не скажет). я всё равно хочу быть как те сотрудницы — даже если растопчут

(стихи уолта уитмена, на которые я обратила внимание, потому что их отрывок используется в эпиграфе книги про кунгурскую ледяную пещеру — а на эту книгу обратила внимание алёна в пермском букинисте, такая была у неё в детстве; алёна из кунгура, и книга ей в детстве нравилась больше пещеры; такой находки не сделаешь в интернете или не сделаешь специально — только на большой открытой дороге, только в пермской жизни с таким размахом, о котором стихи уитмена и в которой вдоль комсомольского проспекта в букинистах, блинных сковородках, танцевальных залах таятся секреты жизненной материи)

...Here is the efflux of the soul,
The efflux of the soul comes from within through embower’d gates, ever provoking questions,
These yearnings why are they? these thoughts in the darkness why are they?
Why are there men and women that while they are nigh me the sunlight expands my blood?
Why when they leave me do my pennants of joy sink flat and lank?
Why are there trees I never walk under but large and melodious thoughts descend upon me?...

...Здесь излияние души,
Она прорывается сквозь тенистые шлюзы, вечно пробуждая вопросы:
Откуда эти томления? Откуда непонятные мысли?
Почему многие мужчины и женщины, приближаясь ко мне, зажигают в крови моей солнце?
Почему, когда они покидают меня, флаги моей радости никнут?
Почему, когда я прохожу под иными деревьями, меня осеняют широкие и певучие мысли?

(перевод Чуковского)

а это — белые простыни ржд и книга «верю каждому зверю». настасья мартен написала о том, как её внутреннее состояние совпало с внешним — после того, как в антропологической экспедиции на камчатке на неё напал медведь и откусил часть лица (в аннотации пишут «изуродовал»), написала и о том, каково жить в мире, распавшемся на куски, разорванном во многих смыслах. от этой книги я ожидала много размышлений о внешности, но их там почти нет — зато есть размышления об исследованиях и антропологии, о личных связях с людьми-объектами исследования, о том, как обесчеловечивает (пока, конечно, спасает жизнь) медицина, и о многом другом.

«Все у меня в общем-то хорошо. Однако что-то терзает меня, сверлит где-то там в животе, да и в голове полыхает, я живу с ощущением окончания самой себя, окончания какого-то цикла, возможно. Смысл улетучивается из жизни, я переживаю, по ощущению, внутри себя то, что я описала, живя с качинами на Аляске: я себя больше не узнаю. Это ужасное ощущение, потому что со мной происходит ровно то, что, как мне казалось, я наблюдала у тех, чью жизнь я изучала. Мои привычные очертания стираются. Мое письмо увязает в бумаге, как в сугробе, мне больше нечего сказать, что было бы интересно, рассказать что-то стоящее. Моя любовь на последней стадии распада, несмотря на все слова несмотря на отвесность гор несмотря на вершины их неумолимость и равнодушие. Я растрачиваю себя в бесплодных блужданиях мысли, компенсирую это экстремальными приключениями, но больше ничего нет, я угасаю»

«верю каждому зверю», настасья мартен

favorite activities

– Алиса любит бухать и танцевать в ровеснике, и мы хотим найти такое место в Перми, – говорит Вера Кате. Катя – единственная нынешняя сотрудница пермского музея, которую я знаю хотя бы просто в лицо – не по совместной работе, а потому что наши дачи через дорогу друг от друга, и в детстве мы иногда играли. однажды я случайно запустила ей песок в глаза – больше ничего из наших игр не вспоминается. Катя предлагает один бар – но в него могут не пустить, второй – там все танцуют, но активно знакомятся мужчины, вы к такому готовы? я отвечаю, что оденусь вот так, и показываю на собачек на своём свитере. когда Катя отходит, я говорю Вере: «в смысле “любит бухать и танцевать в ровеснике”? да это было один раз!»

начинается концерт пермской группы «ганс пфалль», и мы идём подпирать перила в новом здании музея. они шатаются. здесь всё чужое. даже родные экспонаты из фондов, среди которых прошла моя юность, кажутся теперь слишком далёкими. Вера была на концерте группы «ганс пфалль» несколько лет назад, помнит слова одной песни: «я ганс пфалль, я ваш новый государь», и мы ждём, пока её сыграют. перед сценой танцуют модно одетые и причёсанные девчонки – наверное, немногим младше меня, но я кажусь себе старушкой, а они мне – детьми.

я кажусь себе ребёнком, когда впервые отвечаю на вопрос how are you на улице крисанова, куда теперь переехал музей. в комнате далеко отсюда, в петербурге в во-ло-ко-лам-ском переулке, куда переехал с улицы крисанова мой собеседник, я прошу его угадать, на какой улице теперь музей. мы уже несколько лет не разговаривали на английском. за это время преподавать начала я сама; в анкете для новой ученицы есть пункт «favorite activities», анкету, чтобы познакомиться, заполняю я сама и по инерции вписываю reading – а потом понимаю, что это сейчас ни черта не моё любимое занятие и что я вообще стала готовить урок среди ночи, лишь бы не читать книжки по учёбе. просто вопрос в детской анкете легко загоняет меня в кризис: а что я вообще люблю делать? что я по-настоящему люблю делать? ответ нашёлся в моменте: по-настоящему я люблю слушать музыку ночью в одиночестве. иногда я танцую, иногда смотрю в окно, иногда в стену. пью кружку за кружкой чай и слушаю музыку, могу одну и ту же несколько часов. вот и всё моё любимое занятие.

а в ровеснике музыка была так себе, но мне всё равно хотелось ещё. песню «я ганс пфалль, я ваш новый государь» на концерте в новом здании музея не сыграли, и мы начинаем думать, что Вера её выдумала – но потом находим песню в интернете и слушаем в подвале на выставке про историю пермского рока, которая нам не понравилась. потом я впервые за почти пять лет вызываю такси с улицы крисанова, долго не ложусь спать – слушаю музыку, встаю в середине дня и иду на танцы – не в бар, а в танцевальный зал, и танцую следующие три дня, танцую фигуру аллеманда, передвигаюсь с помощью skip change of step, оттачиваю шаги танца hielan' laddie в такие моменты, в которые взрослые люди пошли бы в бар и напились – но я всё-таки ближе к ребёнку. в новогоднюю ночь всё болит от усердных танцев, в наушниках – концерт чайковского для скрипки и оркестра, сон – про любовь, я хочу его вам рассказать, но история повторяется, а разговоры заканчиваются, в отличие от музыки, которую можно послушать ночью

прочитала «Хорею» Марины Кочан. это книга про семью и про болезнь. и про смерть папы. вот как получилось: с Мариной мы познакомились в августе 2016 года – она приезжала в Пермь с подростками из петербургского клуба «фенестра», чтобы изучить и практиковать стрит-арт в пермском музее и его окрестностях; район музея – это был мой район, это район моего детства, где с папой мы гуляли вдоль и поперёк всё моё детство, которое я провела со взрослыми; в 2016 году мы с пермскими подростками тоже участвовали в проекте, в первый день проводили викторину, и там был вопрос «чем закончился пермский период?» (ответ: массовым вымиранием); сама Марина делала на районе надписи из книги екклесиаста («время рождаться и время умирать»), а мы с пермскими подростками придумали объект, для которого нужен был старый почтовый ящик – но мы нашли только новый, и нужно было его состарить, мы тёрли и тёрли его аммиаком в музейном туалете, дышали растворителями краски; надышавшись аммиака, я думала: сказать Насте, сотруднице, или нет? сказать, что у меня случилось? я всё ещё каждый раз думаю об этом: говорить или нет? чувствуется, что это ставит людей в какое-то неудобное положение. вот недавно мы сдавали отчёты по практике, увидели у однокурсника его имя и отчество – Артемий Павлович, и кто-то из нас с Ривкой сказал: почти как алисин папа! тогда однокурсник Антон спросил у Ривки, знакома ли она с ним.

нет, она с ним не знакома. он умер. это случилось в те дни, когда я размышляла о стрит-арте во дворах моего детства, то есть нашего с папой. я не помню, сказала об этом Насте тогда или нет. но я помню, что заходила в те дни на страничку Марины Кочан вконтакте и обнаружила, что она сделала проект «что я знаю о папе» (тогда только о своём, но теперь все могут отправить туда свои тексты!) и что её папа тоже умер. через несколько лет Марина начала собирать тексты других людей, и я предложила написать, но у меня ничего не вышло. мне кажется, я умею писать только о себе. может, это и не плохо, и о чём мы в конце концов можем сказать наверняка, кроме себя? да и что сказать? то, что я хотела бы сказать, зависло в миллионах несостоявшихся телефонных и живых разговоров, в которых мы обсудили бы мои книжные покупки в «пиотровском». однажды я пришла из пиотровского и поняла, что не могу больше позвонить папе и рассказать, что купила. и поняла, что папа никогда не посмотрит третий сезон твин пикс, не прочтёт новые книги пелевина, и я не обсужу с ним старые, которые надо прочесть, когда вырасту, да и не вырасту я. то, как у нас принято помнить мёртвых – походами на кладбище – претит мне. то, что на кладбище пьют алкоголь, претит мне вдвойне – не он ли убил его? и сама я стала пить только недавно, а с 15 лет думала: никогда, ни за что – и запрещала всем вокруг. бывает, на кладбище делятся воспоминаниями – но я никогда не знаю, что сказать. мои воспоминания – это и есть я, все дворы, которые я обхожу, когда приезжаю, все места с особыми названиями: «двор бегемотика», «столбики», «лесенка». у этих воспоминаний свойства живого, а не мёртвого, свойство застывшей руки, которая потянулась к телефону, чтобы позвонить. я редко об этом говорю и никогда не писала. а Марина написала целую книгу, и её, как и любую книгу, которая мне нравится, не получится пересказать или описать, она обо всём, о нашей жизни, о нас. и даже у меня получилось написать что-то о папе после прочтения «Хореи» — спустя столько лет

«ты вернулась какая-то освобождённая», — сказал рома подозрительным тоном, пока мы ехали домой — в общежитие — в четверг вечером. в пять утра я приехала на ярославский вокзал, а на следующий день от того, что рома назвал «освобождением», ничего не осталось: я снова почувствовала себя ущербной и ущербно, как и в предыдущие четыре с половиной года. чтобы это исправить, я не только послушала музыку ночью в одиночестве, но и решила ещё раз сходить в кино на фильм «химера». в перми мы посмотрели его с верой, и я сказала: теперь это мой любимый фильм. смотреть его второй раз было так же круто, как в первый, ну а всем, кто не смотрел пока ни разу — советую в ближайшую неделю, пока он в прокате, это сделать! эффект фильма для меня таков, что ночные и дневные плейлисты наполнились итальянской музыкой, а все мои друзья в дуолинго получили уведомление, что я завершила неделю на первом месте в своей лиге, потому что прошла уже полтора раздела по итальянскому, и радио-папка на телефоне пополнилась итальянским приложением. в кровати перед сном, даже не притронувшись к корвалолу, я попеременно слушала шведское и итальянское радио вместо музыки и мечтала о том, как снова увижу любимые моменты из «химеры» (в интернете у меня фильм найти пока не получилось, поэтому я чуть ли не планирую третий сеанс в кинотеатре!). в общем, вдруг кого-то ещё этот фильм порадует и спасёт?