вообще-то я не только ною, но и делаю иногда что-нибудь созидательное. подписывайтесь на канал и заходите на сайт музея преображенской психиатрической больницы (и в сам музей тоже): там можно почитать разные документы и узнать, например, что в 1936 году пациенты играли в серсо и делали доклады, или посмотреть, как выглядела и чем жила психиатрическая больница в 20 веке (и какие классные альбомы об этом делали психиатры). или вот прочитать, как работала больница в 30-е и какие советские способы стать лучше пыталась под себя адаптировать:

День Отличника

В фондах Музея Преображенской больницы сохранились документы о подготовке и проведении в 1936 году так называемого «Дня отличника». В новом тексте на нашем сайте Алиса Кузнецова рассказывает, что это был за день, как и зачем сотрудники Преображенской больницы уплотняли минуты и боролись с провалами во времени.

https://museum.pkb4.ru/stories/den-otlichnika-v-preobrazhenskoj-bolnicze/

жаль, что в магистратуру не принимают по тесту Бека – я способна на высокие результаты. пока однокурсники сожалеют, что мы выпустимся только в следующем году – у нас пятилетний бакалавриат – мне панически страшно представить окончание университета. уже понятно, что никакой учительницей в школе я не стану, поступление в магистратуру пугает меня ещё больше окончания бакалавриата, а поиск музея, в который меня возьмут на настоящую взрослую работу, видится мне аналогичным поиску (точнее, даже невозможности и кощунственности поиска) любви: невозможно представить, чтобы я нашла любовь на тиндере или хэдхантере, а не случайным судьбоносным образом. в плохие моменты я думаю, что лишь тревожность, напряжение, страх оказаться глупой и желание самоутвердиться привели меня туда, где я есть, но дальше ничего хорошего они не сулят.

«как вдруг из одной стопы, особенно колышливой и ослушной, вывалилась книжка в серой выгоревшей обложке. По совершенной случайности я не втиснул ее назад и, подобрав с полу, взял потом к себе», -- написал Пастернак в «охранной грамоте» о сборнике стихов Рильке. вся «охранная грамота» посвящена памяти этого поэта – Пастернак ясно обозначил, что Рильке изменил его жизнь. я расплакалась в метро от этого момента, потому что со мной и Пастернаком случилось то же самое: случайная находка сборника на полке. да, надеяться на случайность, ждать чуда – хрупко, глупо, инфантильно, но книжки в серых обложках находят тебя, и всё не зря. в один из многочисленных рассветов, которые я встретила за последний месяц напряжённой учёбы, я поднялась на пятнадцатый этаж, чтобы посмотреть, как утреннее солнце освещает одинцово и можайское шоссе, и думала: так странно – сотни, тысячи домов, постоянно проезжающие машины, неужели это всё существует? неужели моя жизнь сложилась так, что я здесь, а у остальных людей сложилась так, что они едут куда-то в четыре утра по можайскому шоссе? все эти вопросы – в хорошем смысле, но думать об этом дольше минуты мне сложно: мысли слишком пухнут, этого осознания, как и поступления в магистратуру, мне не осилить, поэтому я иду спать. но я знаю, что я здесь из-за случайности и из-за любви – среди прочего – к прошлому. сегодня я прочла о способы лечения, который придумал советский психотерапевт Бурно: терапия проникновенно-творческим погружением в прошлое. занятия проникновенно-творческим погружением в прошлое в музее вернули меня к жизни сегодня. я закончила четвёртый курс. всего год, или целый год, осталось мне учиться на историка. скорее бы посмотрела с колышливой полки книжка в серой обложке, которая подскажет, что дальше

так выглядел для меня посёлок Мучкапский во время поздней двухминутной стоянки на станции Мучкап, застрявшей в памяти с детства благодаря одноимённому стихотворению Пастернака, одному из самых любимых. пожалуй, я не хотела бы видеть эту станцию другой. «тёмные» (так называют их исследователи) стихи Пастернака из книги «сестра моя — жизнь» — как заклинания, не требующие расшифровки и толкования, и как тёмные виды из окна в ночной степи: я внимательно на них смотрю, хоть и непонятно, что там можно увидеть

в книге о мифологии казанских татар, которую я купила в «пиотровском» в екатеринбурге, Вера нашла «способ заставить себя любить»: «когда соловей кончит петь и тут же отлетит с дерева, нужно отломить ещё качающийся сучок дерева, на котором он сидел. кого этим сучком ударишь, тот будет тебя любить». мы читали книгу в поезде до перми. я сказала, что придётся ждать следующего мая, и Вера спросила, кого бы я ударила; немного замешкавшись, я ответила, и мы обсуждали все подвохи этого заклинания и чьей-то любви. даже пришли к выводу, что лучше не пользоваться заклинанием вовсе. так я думала в поезде екатеринбург-пермь.

сейчас соловьи не поют в кустах за пустырём в посёлке внииссок, и я пошла слушать шум шоссе и линии электропередач. концерты моей любимой музыки в консерватории, ржавые гвозди на берегу камы и чусовой, болотистый пруд, треск лэп, ветки, на которых сидели соловьи, — я думаю об этом и жду чего-то особенного, я жду чуда. меня раздражают знакомства и разговоры первокурсников в автобусе, которые приходится слышать каждый год: из-за них всё кажется мне тяжёлым и бессмысленным, как и когда я вижу школьников, одетых по формуле «белый верх – чёрный низ» (а школа теперь прямо рядом с нашим общежитием). я чуть ли не думаю: неужели нам, мне, недостаточно было пострадать за всех, и теперь придётся страдать кому-то другому? хотя школа далеко не всегда казалась мне страданием.

я помню долгие дни в начале сентября седьмого или восьмого класса. тогда я брала много книг из библиотеки и могла читать по одной в день – в основном скандинавской литературы для подростков, про которую в одном из отзывов в интернете остроумно сказано: «как будто авторы берут расписание паровозов или инструкцию по эвакуации — и заполняют её между строк». теперь я иногда перечитываю книги, которые читала в средней школе, и мне кажется, что это возвращает меня домой по-настоящему (а в приложении с картами в телефоне уже четыре года отмечено общежитие в посёлке внииссок), или что я смотрю в эти книги как в зеркало – и не думаю о своей уродливости или о том, что на меня почти не налезают никакие мои штаны. мне становится всё равно на толкучку в студенческих автобусах, на тяжёлые двери метро, даже на знакомства первокурсников. я перечитывала книгу «пианисты» кетиля бьёрнстада, пока ехала в музей и обратно. в музее я в том числе делала опись набора для психологического теста ММИЛ из 1970-80-х. две части коробки подписаны – «верно» и «неверно» -- и в них нужно разложить карточки с утверждениями. карточку «Вам хочется часто снова стать ребенком» я положила бы в коробку «верно». мне никогда не хотелось быть взрослой – мне хотелось быть ребёнком, который делает больше, чем ему положено по возрасту, или ребёнком, которому можно всё. тогда, в средней школе, чья-то мама в библиотеке при мне попросила убрать книгу «пианисты» с полки, потому что она слишком недетская. я наполнилась ненавистью к этой женщине, как наполнялась ненавистью ко всем источникам запретов и ограничений, но книгу к тому моменту уже прочла – так что теперь, когда годы накопленной ненависти уже меня утомили и я стала далека от всяческой борьбы, я могу вернуться в эту книгу, как домой, и она облегчает мои первые дни в москве, моё ожидание чуда, отсутствие соловья и одинокое прослушивание треска лэп

до перечитывания «пианистов» бьёрнстада я полтора месяца читала книгу «благоволительницы» (кодовое название в разговорах с друзьями — «книга про нацистов»). рассказчиков этих книг объединяет то, что их часто мучает тошнота и рвота. случается, что они блюют каждые несколько страниц. такое сходство между героям двух сильно зацепивших меня книг — при моей-то болезни — очень занимательно.

этим летом я вновь совершила попытку разобраться с болезнью. когда заболел живот в конце июля, я подумала: всё, с меня хватит, я готова хоть сейчас сдаться в лапы врачам, и пусть делают со мной что хотят (как в стихах: i have given my name and my day-clothes up to the nurses and my history to the anesthetist and my body to surgeons). я не пожалела денег на платного врача и отправилась к ней на следующий же день. я сдала почти все нужные анализы, вела дневник питания на протяжении недели (правда, в эту неделю вошла поездка в екатеринбург, где щедрый музей кормил нас по талонам в ресторане, поэтому в дневник затесались совсем не свойственные моей обычной жизни блюда вроде крем-супа супа из сельдерея с копчёным лососем), и в этом дневнике я почти не наврала — а это было сложно, ведь в рекомендациях по здоровому питанию, которые выдала мне врач, почти всё идёт вразрез с моими пищевыми привычками: меня приводят в бешенство рекомендации не пить сразу после еды — ведь я привыкла любую еду запивать чаем, не есть за какое-то время до сна — ведь я всегда ем прямо перед сном, и так далее, к тому же, в этих рекомендациях я сразу вижу что-то нечистое и недоказательное. но мишель фуко всё-таки зрил в корень, когда подметил единую природу школы и больницы: мне не нравится ходить к врачам ещё и потому, что я чувствую себя с ними последней двоечницей, неправильной, в плохом смысле ненормальной. на меня смотрят, как на дуру, когда я говорю, что не ем фрукты и овощи, и в лучшем случае снисходительно отвечают «ну, надо как-то менять пищевые привычки». а если бы я записала в дневник питания каждый чай с гематогеном или конфетами? боюсь, такого позора перед дисциплинирующей инстанцией я бы не вынесла.

в моих анализах опять не оказалось ничего настолько ужасного, насколько ужасна бывает моя боль. тем не менее, мне выписали несколько таблеток, рекомендации по которым тоже привели меня в бешенство. первую нужно пить за 20 минут до еды. уж извините, спорю я с листком с рецептом, но если я хочу есть, я стремлюсь поесть сразу же, а не через 20 минут — через 20 минут я могу и расхотеть! вторая таблетка — ещё лучше: её нужно пить через час-полтора после ужина, но после неё ещё полчаса не ложиться. что ж, если боль и тошнота — это цена, которую нужно платить за мою капризную, желчную и безвольную натуру, неспособную «изменить пищевые привычки» и принимать таблетки по графику... впрочем, я знаю, что так рассуждать можно только до следующего приступа. конечно, нелепо радоваться болезненному сходству с книжными героями, и уж тем более нелепо, например, радоваться тошноте от алкогольного отравления только потому, что её не сопровождает боль. но я люблю и нелепость. читаю статьи в википедии о болезнях живота и выбираю любимые слова: gall bladder, biliary sludge. а на днях, когда живот начал болеть, я приняла выписанные пилюли просто так, без графика, и живот болеть перестал. это похоже на одно из чудес, которые я жду

краткая культурная история корвалола

третью ночь не могу спать от кашля и боли. в такие моменты вся жизнь видится чередой рыданий и тошноты общественных и укромных местах, неудачных походов к врачам, разбивания посуды и капель корвалола. о корвалоле я много прочла вчера ночью, когда решила прибегнуть к нему как к последней надежде на засыпание. вот его краткая история:

- «Среди множества недугов, познанных человечеством в двадцатом веке, бессонница и тревожное состояние были наиболее частыми», заботливо указывает неизвестный автор статьи о барбитуратах в википедии. боюсь, что бессоница и тревожное состояние были познаны человечеством гораздо раньше, в отличие от барбитуратов.

- в 1864 году немецкий химик Байер впервые синтезировал барбитуровую кислоту, используя для этого в том числе мочевину. одна из легенд о слове «барбитурат» сообщает, что оно составленг из женского имени Барбара и слова «урина», причём речь о конкретной Барбаре (с.276), моча которой использовалась для химического синтеза.

- в 1902 году два других химика открыли успокоительное и снотворное действие барбитурата — проивзодного барбитуровой кислоты. это вещество стали продавать под названием Веронал, оно быстро распространилось — бессоница и тревога мучали многих, хотя 20 век только начинался. Веронал стали использовать и в психиатрических больницах. прогрессивные психиатры называли злоупотребление снотворным «химическим стеснением», ставя его в один ряд со связыванием и изоляцией.

- через пару лет те же химики открыли похожее вещество — фенобарбитал. он оказался не только седативным, но и противосудорожным средством, то есть мог использоваться для лечения эпилепсии. психиатры и неврологи экспериментировали с составами. в 1930-е советские психиатры Краснушкин и Серейский придумали смеси с использованием фенобарбитала для лечения психических расстройств и эпилепсии (смесь Серейского всё ещё можно купить в аптеке — по рецепту). в Германии барбитуратрами проводили принудительную эвтаназию пациентов психиатрических больниц по программе Т4, а ещё придумали успокоительный валокордин.
- интересно, что в интернете пишут про корвалол как про советский аналог валокордина, почти не упоминая прочей обширной истории использования барбитуратов как успокоительных средств, в том числе в дореволюционной России и СССР. в общем, в 1960 году начали выпускать корвалол, который был очень похож на немецкий валокордин сочетанием фенобарбитала и этилбромизовалерианата — правда, в корвалоле нет масла шишек хмеля, которое есть в валокордине.

- корвалол быстро распространился — мы помним о бессонице и тревоге, которые всех мучают — и стал частью советской и постсоветской домашней аптечки. в США, кстати, фенобарбитал запрещён, как и во многих других странах. он вызывает привыкание, со страшилками и побочными эффектами можно ознакомиться во многочисленных публикациях. мораль в том, что корвалол лучше вообще не пить.

- в конце 2007 года в россии утвердили новую версию списка запрещённых без рецепта веществ, куда вошёл и фенобарбитал, и люди в панике ломанулись скупать корвалол в аптеках. в итоге обошлось без запрета. я могу купить корвалол даже по пути в универ, у меня есть пузырёк на столе, на кухне, в рюкзаке, на подоконнике в квартире у подруги. но я думаю, что дело тут не в фенобарбитале, а в моей истерике. резкий знакомый всем запах капель корвалола — это мой сигнал для себя и для других, что-то вроде белого флага, типа я сдаюсь. гораздо чаще, чем я пью корвалол, я на него смотрю, и внутренняя хрупкость сочетается с этим несчастным пузырьком, который связывает современность с больницами начала 20 века, советскими и немецкими врачами и вечными, без времени и места, бессонницей и тревогой

история о разливном корвалоле из газеты «труд», №285, 1991.

«любовь – унылая часть! ничего хорошего она ему не сказала». меня удивило это ривкино высказывание после концерта первого декабря. впрочем, вряд ли я в точности запомнила его – оно почти сразу стало для меня мифом, и в голове третью неделю пульсирует «унылая, унылая, унылая». в третьей симфонии Малера шесть частей, у них есть неофициальные программные названия: «пан. приходит лето», «что сказали мне цветы на лугу», «что сказали мне животные в лесу», «что сказал мне человек», «что сказали мне ангелы» и «что сказала мне любовь». я слушаю третью симфонию, если прихожу заплаканная, разочаровываюсь в своей жизни, в очередной раз заболеваю, не понимаю, что делать с жизнью, – и мне становится как-то получше. шестая часть нравится мне больше всего. она нравилась и ривке – до того, как ведущий концертов в филармонии объявил её название: с любовью музыка не увязалась.

кроме эмоциональных слёз от музыки, первого декабря у меня почти не было повода разочаровываться в жизни и плакать. я работала на книжной ярмарке нон-фикшн, самом радостном событии за все годы в москве и одним из единственных здесь, которые давали мне почувствовать себя на своём месте. может быть, в моей жизни больше не будет работы на нон-фикшене, как не будет и московской филармонии с седьмым рядом в боковом амфитеатре – лучшими местами для наблюдения за оркестром. но вместо рассуждений о карьере и учёбе в ответ на вопрос о планах после университета я хотела бы говорить о любви, последовать куда-то в сторону шестой части третьей симфонии.

определение лакана: «любовь – это дар того, чего у тебя нет, тому, кто этого не хочет». определение из песни группы «позоры»: «любовь – это власть одного над другим, ну а я ни один из них». мне нравятся эти подрывные определения, особенно рассуждения лакана о том, что в любви всегда есть пустота. слова из другой песни: «Nothing in the world belongs to me. But my love is mine, all mine, all mine» (тема: possessive pronouns).

мой главный вывод, тезис, author’s main argument (то, что я так ненавижу в науке): не знаю, как вам, но мне ничего не принадлежит, вообще ничего. но мне нравится, что шестая часть звучит уныло. так звучу и я со своей кислой рожей, просто гораздо хуже, и нужно научиться унывать достойно, чтобы хотя бы немного походить на голос из симфонии малера, ведь каким бы унылым он ни был, в нём есть надежда. что сказала мне любовь? хотя бы не молчать!

«ленинленд» — документальный фильм про музей, память, про всё отнятое, растоптанное, уничтоженное и никому не принадлежащее. в начале 2010-х в ленинских горках — музейном комплексе, состоящем из усадьбы последних дней ленина и его мемориального музея — меняется руководство, современные пионеры и бережно хранящие память музейные сотрудницы сталкиваются с пустой бессмысленной властью и коммерцией, в разговорах сотрудниц материальное сталкивается с духовным, с дверцы шкафа смотрит ёжик, мальчики учатся произносить «рсфср», противный начальник просит всё «стереть и убрать», но возможно ли это? в буквальном смысле и не в буквальном? узнала про этот фильм, потому что выбрала тему «забвение» для доклада. этот фильм сказал лично мне: ты не одинока, но что делать дальше — не сказал (и никто не скажет). я всё равно хочу быть как те сотрудницы — даже если растопчут